Этюд в Елисейских тонах

Когда осознание произошедшего не оставило мне никаких шансов на позитивный исход, паника наглухо захлестнула меня с головой — разбросанные в том же порядке вещи буквально кричали о том, что со вчерашнего вечера ноги Соазиг, безрассудной брошенной мной возле прокуренной подпольной забегаловки, в этом трижды проклятом французском посольстве так и не оказалось. Не могу сказать, какие именно мысли тогда заполонили мой едва ли отошедший от утренних прелюбодеяний мозг, но это отвратительное чувство опустошения, плотно переплетённое с трепещущим от тревоги сердечным ритмом, напоминало разросшуюся в груди арктическую пустыню, подобную той, что раскинулись вдоль берегов Северного Ледовитого океана: пронизанную холодным ветром, вдоль и поперёк покрытую ледниками да усыпанную острыми обломками многовековых гор, едва ли не повидавших первую жизнь, зародившуюся на нашем крошечном голубом шарике. — Le téléphone de l'abonné est éteint ou hors de portée du reseau. Холодный голос автоответчика в очередной раз отразился от покрытых белой штукатуркой стен едва слышным эхом, и мне вдруг захотелось упасть на пол, свернуться в клубок и что есть мочи разрыдаться, потому что это уже не лезло ни в каких ворота — в абсолютно незнакомой стране, маргинальной и полной нездоровых предрассудков, умудрилась по собственному раздолбайству потерять свою же коллегу и не имела ни малейшего понятия, что теперь с этим делать. Звонки, не имевшие никакого смысла, летели в неимоверном количестве, но отключённый на той стороне «провода» телефон не оставлял мне никаких надежд дозвониться до пропащей французской души, чтобы услышать теплившиеся на задворках разума слова о том, что после моего отъезда дела с иранской подружкой пошли в гору, и переживать на эту тему стоит в последнюю очередь, мол, дела амурные и ничего более. Но не всё в нашей жизни складывается так, как хочется, и ответа на бесконечную череду звонков мне так и не суждено было дождаться, сколько бы не пыталась, поэтому в тщетных попытках придумать себе хоть какое-то оправдание в президентских глазах я с добрые полчаса молча просидела на кровати, пялясь в поросший недавно сплетённой паутиной угол под самым потолком. Сидела до тех пор, пока не поняла, что все мои размышления совершенно неуместны, и вместо того, чтобы гонять в голове бестолковые мысли о том, кто, что и про кого подумает, потому что именно в то время с Соазиг могло происходить что-то намного более страшное, чем косой взгляд со стороны французского лидера… Поэтому, собрав всю свою недюжинную волю в кулак, я всё же снова потянулась к телефону, но в этот раз мой выбор пал на вторую строчку в списке часто вызываемых — Эммануэль, в силу своей нечеловеческой занятости, за последний месяц уступил первую Феликсу, и это… Это было по-своему символичным, потому что рыжеволосый художник, кажется, до самого конца оставался главным мужчиной в моей французской бытовухе, даже несмотря на наличие столь экстравагантного и влиятельного покровителя. — Ну что у тебя опять случилось, радость моя? Эммануэля я встретила уже в своей комнате, вероятно, совсем белая, точно недавно выстиранная простыня, и совершенно не имела никакого понятия, что же ему такого поведать, чтобы не нарваться на праведный президентский гнев. Макрон же моей бледности должного значения придал не сразу, с ходу завалился ко мне на кровать, потянул за талию к себе и подвох заметил только в тот момент, когда почувствовал с моей стороны сопротивление — готова поспорить, со стороны сия картина выглядела… Ну, мягко говоря, так себе. — Я… Ты только не нервничай, хорошо? — откровенно говоря, когда я подписалась на ту идиотскую авантюру, во мне заиграл давно невиданный подростковый азарт, но наутро, оказавшись лицом к лицу с президентом, вся былая бравада куда-то испарилась, — Соазиг… Она… В горле вдруг образовался отвратительный ком, будто кто-то заткнул его огромным клоком медицинской ваты так плотно, что ни вдохнуть теперь, ни выдохнуть, а уж про внятную речь и говорить не приходится. Сердце отбивало по рёбрам свой безумный ритм, и мне под этим его невозможно проницательным, просто до издевательства внимательным взглядом очень захотелось провалиться сквозь землю, только бы спрятаться подальше и не объяснять, что это не у меня в голове опилки, а просто жизнь так устроена, что всё само по себе против скромной белорусской художницы идёт, как бы она не старалась избегать всяческих неприятностей. — Забыла телефон в апартаментах, — смысл сказанного дошёл до меня не сразу, но эффект эти слова произвели такой, будто ушатом ледяной воды с головы до ног окатили, — всё хорошо, нашлась пропажа. Сложно описать те чувства, что я испытала от столь радостной вести, но с души тогда будто упал камень, и мне вдруг очень сильно захотелось поскорее найти Соазиг где-то на первом этаже, хорошенько проораться на неё благим русским матом, а после купить первый попавшийся билет до дома, чтобы уши мои больше никогда не услышали ни единого персидского слова: командировка только вчера началась, а проблем уже образовалось столько, что сопоставиться с ней по масштабам навалившегося на меня, прости господи, пиздеца могла только злосчастная поездка в Барселону. И это ведь ещё Макрон не принялся толком за работу. И это еще МАГАТЭ не начали свой трип по местным ядерным объектам. И это ещё не… Много чего «ещё не». — Нашлась? — из-за бешено колотившегося в груди сердца слова трудом выходили изо рта, и дышать становилось всё тяжелее, даже несмотря на все имевшиеся условия для душевного успокоения, — это… Хорошо, да. Не выдержав такого эмоционального напора, я, недолго думая, упала лицом в кровать, едва не отскочив с неё на пол из-за плотного пружинистого матраса, явно не готового к такому резкому скачку давления. Маню на это неловкое действие отреагировал оперативно — тут же обхватил меня руками, чтобы ненароком не ускакала в далёкие дали, подобно мишкам Гамми из одноимённого мультика про косолапых зверят, варивших из лесных ягод свой волшебный сок, от которого они, точно цветастые пружинки, прыгали прямо до небес. — Ничего не хочешь мне рассказать? — мужские пальцы опустились на укрытую мягкими пшенично-русыми волосами щёку, и я вздрогнула не то от внезапного прикосновения, не то от вопроса, которого боялась, кажется, едва ли не больше всего в своей жизни, — ты… Странно ведёшь себя в последнее время, и делать вид, что ничего не происходит уже попросту неприлично, а уж с моей стороны и подавно. L’union fait la force, bébé. — Я… Не знаю, — ответ получился до смешного бестолковым и прозвучал так, будто скрывал под собой не политические интриги, за которые при желании можно присесть за решётку на десяток-другой лет, а средних масштабов детсадовскую пакость, — просто… Обрывистый поток слов, и без того с трудом выходивших из сжатого граничащей с паникой тревогой горла, остановил уже ставший привычным звук — в очередной раз намечавшийся важный разговор, который вполне мог положить конец этому казавшемуся бескрайним вранью, даже не на середине прервал рабочий звонок, и я почему-то даже не удивилась в тот момент, потому что каждый раз происходило одно и то же. — Да-да, рад тебя слышать, Бен, — Макрон вдруг засиял так радостно, будто и не было у него внутри того же тянущего чувства надвигавшегося серьёзного разговора, и от этого почему-то обида, копившаяся с каждым днём в моей мелкой душонке, скрипнула, подобно ржавой калитке в родной белорусской глубинке, — нет, не отвлекаешь, пока пакуем чемоданы — я весь твой, дружище. Эммануэль, ничуть не огорчённый звонком кого-то, вероятно, крайне дружелюбно настроенного в столь неудачный момент, легонько чмокнул меня в лохматую светлую макушку, поднялся на ноги и, скорчив передо мной виноватую гримасу с последующим фирменным воздушным поцелуем, выскользнул за дверь. Просто вот так вот беззаботно скрылся, в очередной раз повыдёргивав из моей и без того растрёпанной всеми происходившими вокруг катаклизмами души последние нитки, а я всё также осталась лежать на той чёртовой скрипучей кровати, в гордом одиночестве тщетно пытаясь переварить произошедшее. L’union fait la force. Иронично слышать такое напутствие от человека, едва ли не под дулом пистолета пару недель назад рассказавшего мне о том, что неизлечимо болен в самом расцвете своей политической карьеры. А сколько ещё тайн он хранит где-то в глубине себя? И сколько тайн лежит на самой поверхности, скрытые от меня простым незнанием? Это ведь как за рулём фуры, из кабины которой кажется, что вся дорога как на ладони, а на деле и половины не видишь из того, что можно разглядеть из окна простой легковушки. Слепая зона. Это называется слепая зона. С каждым прожитым днём я не оставляла надежды понять, что же всё-таки происходит в кудрявой, забавно выгоревшей на солнце, президентской голове, но каждый раз разбивалась о его непробиваемую хитиновую оболочку, точно непутёвый турист о белые абхазские скалы. И как бы близки телесно мы не были, как бы не пытались сблизиться душевно — мои проблемы попадали в его слепую зону, а его, аналогично в мою, так что ничем хорошим это не могло закончиться заочно, сколько ты не клянись после секса в своей бесконечной любви и всепоглощающей вере в чужую. Потому что без доверия ни одни человеческие отношения не имеют смысла, какой бы характер они не носили, да. Потому что на чужом горе счастья не построишь, да. Потому что жизнь жестока и несправедлива, да. И что ты с этим сделаешь? Расплачешься, как обиженный детсадовец? Отвесишь ей поджопник, чтоб неповадно было? Нет, молча схаваешь, как и всегда, ибо нечего было вообще в подобные игры влезать со своей святой верой в справедливость и светлое будущее. Да и… О какой вообще справедливости может идти речь, если вся моя жизнь крутится вокруг женатого мужика, тратящего на мои увеселения госбюджет, лишь бы лишний раз не докучала? — Ладно, — как бы то ни было, времени на лежание на скрипучей кровати ничком не оставалось, и как бы того не хотелось — нужно хватать свои манатки и двигаться в сторону выхода из посольства, пока не огребла от ответственного за транспорт по шапке, — пора. Дары восточного садоводства пришлось тащить всё в той же вычурной корзинке, потому что ломившийся от пожитков чемодан и без них не шибко хотел закрываться, поэтому пройти по коридору невидимкой не удалось от слова совсем — собрала на себе кучу косых взглядов со стороны посольских работников, очевидно, повидавших ранее президентский блицкриг в мою комнату со всеми сопровождавшими его не слишком культурными звуками. И одна только мысль о том, что они действительно могли что-то слышать вгоняла меня в такую краску, будто… Будто это и без того не было совершенно очевидным для всех более-менее приближённых к Макрону деятелей политики, культуры и дипломатии. — Доброе утро, Нина! — отчётливый скандинавский акцент выдернул меня из своих мыслей, точно крючок, что вытягивает из воды подсаженную на него рыбу, и если бы не вовремя подоспевшая мужская рука — фрукты бы неизбежно раскатились по всему коридору, — оу… Простите, не хотел Вас напугать… Давайте помогу? Не подумайте, что я сомневаюсь в Вашей самостоятельности, просто… — Да, спасибо, Хялмар, — появление шведского дипломата оказалась как нельзя кстати, даже несмотря на эту его нелепые североевропейские попытки ненароком не оскорбить непременно сильную и абсолютно независимую женщину, потому что рука от столь ценного груза уже отваливалась, уж чего-чего, а на этот презент, как и на любой другой материальный дар, Макрон не поскупился, — жадность фраера сгубила, простигосподи… — Фраера? — Стрёмберг выразительно изогнул свою золотисто-русую бровь и добродушно, хоть и слегка потерянно, улыбнулся уголком рта, — это… Жителей Фарерских островов так называют? — Не придавайте значения, непереводимый фольклор, — от того, что моё бормотание мимо его ушей так и не прошло, даже как-то неловко стало, потому что если Эммануэль за без маленького полгода отношений уже успел по максимуму свыкнуться с подобным, Хялмару сие явно оказалось в диковинку, — у меня иногда проскакивает… Если не вдаваться в подробности, это выражение используют в ситуациях, когда отсутствие чувства меры может сыграть с кем-то злую шутку. — В Швеции обычно в таких случаях используют поговорку «den som gapar efter mycket mister ofta hela stycket», — родной язык, что неудивительно, звучал из уст дипломата на порядок увереннее, чем искажённый дьявольским акцентом французский, но у меня от этих его скандинавских завихрений с ходу начинал кипеть мозг, — как бы получше перевести… За всё хвататься — всё потерять, вот. — Ну… Ваш вариант звучит явно намного более приемлемым для приличного общества, — мы оба весело хохотнули, и внутри меня вдруг расплылось редкое чувство умиротворения, почти вытеснившее все утренние обиды и тревоги, от которых теперь осталось только редкое чувство противного покалывания в районе диафрагмы, — спасибо за помощь, Хялмар, Вы правда очень помогли мне. Не знаете, какой у нас план на сегодня?.. — Что Вы, не благодарите… Только не подумайте, что я позволяю себе сомневаться в Вашей самостоятельности, просто… Вы такая хрупкая, что невольно хочется помочь, — неизбежно розовея пробормотал себе под нос дипломат, разом растерявший всю свою былую красноречивость, — ладно, что-то я уже себе лишнего позволяю, наверное. План? Пла-а-ан… Поездом в сторону Шираза, там неподалёку нужная нам АЭС, но на Вас, кажется, пропуск не оформляли, помню только госпожу Соазиг. Отсюда могу предположить, что Вы в компании мадам Бриджит едете до конечного пункта, а дальше мне уже знать не дано, к сожалению. — Понятно, — из груди невольно вырвался тяжёлый вздох, потому что перспектива в очередной раз посветить свой день бессовестному вранью прямо в глаза не чаявшей во мне души президентской супруге не доставляла мне ни капли радости, однако знать об этом посторонним совсем необязательно, — ну, теперь я хотя бы примерно представляю, как пройдёт мой день. Вы прямо какой-то спаситель мой сегодня, Хялмар. Не знаю, что бы делала без Вас. До вокзала мы добрались всё тем же способом, что и от аэропорта, а именно — знатно нагревшимся на солнце пазиком с едва пыхтящим кондиционером, и выглядело это всё как полнейшее издевательство: иранское правительство, кажется, таким образом решило высказать решительный протест против визита нашей непутёвой делегации в свои затерянные в песках края, но обратного пути ни у кого из нас не было, и видит Бог, что не шибко комфортный автобус — это далеко не худшее, что могло встретиться нам в столь специфическом государстве, поэтому возмущаться никто не спешил, и особое терпение, как ни странно, проявили именно штатные сотрудники МАГАТЭ — все они, включая моего нового шведского друга, как никто другой знали, какой ценой организации досталась эта поездка. На перроне перекрытого со всех сторон городского вокзала, ничем не отличавшегося от какого-нибудь условного «Гомель-Пассажирского», нас ожидал вполне себе приличный состав — блестевшая на солнце электричка, расписанная здешними национальными узорами тёмно-зелёного цвета, может, и уступала петербургскому «Сапсану», а вот с финскими «Allegro» могла потягаться только так, так что перспектива прокатиться на чуде иранского рельсового транспорта хоть как-то скрасила мои не самые радужные мысли о том, как Эммануэль опять бросит меня на произвол судьбы, а сам поедет решать свои самые важные в мире вопросы, потому что… Потому что не до меня, там дела поважнее найдутся, а я уж как-нибудь сама разберусь. В конце концов, раз уж решилась пойти на сделку с собственной совестью тем чёртовым майским вечером — должна сама всё это разгребать, как бы больно, обидно и неприятно от этого не было. Возвращаясь от духовного к материальному, внутри поезд оказался ещё солиднее, чем снаружи — сначала взору представился достаточно узкий коридор, устеленный гладким бордовым ковром, расписанные нежно-азалиевого оттенка цветами перегородки и огромные вымытые до блеска окна, а когда один из многочисленных стюардов открыл перед нами ближайшее к выходу купе, просторное и очень даже стильное, мне не осталось никаких шансов на разочарование — сие чудо иранского железнодорожного транспорта ничуть не уступало европейскому премиум-классу, и пятичасовой путь до Шираза обещал пройти в комфорте и умиротворении. — Не составите мне компанию? — Хялмар, на радостях от моей благодарности, таскал уже не только многострадальную корзину с фруктами, но и чемодан со всеми имевшимися пожитками, да и общаться с ним для меня было исключительно в удовольствие, — Соазиг, думаю, против не будет. — С огромной радостью, — дипломат, активно закивав головой, двинулся следом за мной вглубь светлого купе, оформленного всё в тех же красно-коричневых цветах, — Нина, а… Вы любите путешествовать? — Сложно сказать, — когда чемоданы были разложены, я, недолго думая, плюхнулась в ближайшее к окну кресло, и от общего купейного антуража в голове всплыли детские воспоминания о поездках со стариками на море, до полного счастья только варёных яиц с мазиком не хватало, — будете смеяться, но я за всю свою жизнь за пределами СНГ-то толком и не была… В студенчестве денег не было, а сейчас как-то не складывается просто. — Ничего смешного в этом не вижу, — Стрёмберг, с полминутки помявшись на месте, снял с себя форменную безрукавку с лейблом «IAEA» и наконец уселся напротив, — тем более, какие Ваши годы… Я тоже только по работе мир повидал, до этого моя жизнь заключалась в школьных поездках по Скандинавии. Это я к чему… Раз уж Вам комфортно со мной общаться… Если Вам вдруг захочется повидать Швецию или, например, Норвегию — всегда буду рад помочь в этом деле. — Если честно, очень давно мечтала об этом, — в голове невольно замелькали кадры из одного забавного финского фильма про деревенского дедулю-ворчуна, к которому невзначай наведалась его городская внучка, — может, под Рождество возьму отпуск… Хотя, кто ж меня отпустит. Уже зародившуюся в сознании красивую мечту о зимних каникулах в каком-нибудь усыпанном снегом городке с огромной светящейся ёлкой и небольшим рождественским базарчиком на главной площади, откуда за километр пахнет пряной выпечкой и глинтвейном, разрушились сразу, как только я вспомнила об одном отягощающем мою жизнь обстоятельстве — президент ни в жизни меня не отпустит куда-то на северный край европейской географии в сомнительной компании совершенно постороннего мужчины. — Но Вы ведь взрослая девушка, — кажется, Хялмар был единственным человеком, ни в одном глазу не воспринимавшим слухи, что витали вокруг меня грузным грозовым облаком, ну, или, как вариант, просто очень хорошо делал такой вид, — какие тут могут быть преграды? — Даже у взрослых девушек есть ограничения, — признаться честно, вопрос этот поставил меня в тупик и не оставил ничего, кроме как заговорить загадками, чтобы ненароком не ляпнуть лишнего, — человека от счастья постоянно отделяет некая стена: будь то иллюзорность надежд, избыток времени или его отсутствие. — Лукавите, — дипломат расплылся в мягкой и какой-то немыслимо тёплой, как апрельское солнце, улыбке, — как говорил мой преподаватель философии в Амстердамском университете: «с препятствиями и любовь разгорается сильней, и наслаждение ценится больше». Сердце моё пропустило удар, и внезапно повисшее молчание даже не показалось мне неловким — мы вдруг остановились друг на друге взглядами, и в этих его бледно-васильковых глазах, подёрнутых полупрозрачной нордической зеленцой, читалось что-то такое, чего я очень давно не видела в глазах человека, которого любила, безусловно, больше собственной жизни.