Этюд в Елисейских тонах

Не знаю, сколько времени мы провели в молчании, нарушаемом только отдалённо пробивавшимся звукам вокзальной суеты, вот так вот глядя друг на друга и совершенно по-идиотски улыбаясь, но идиллию нашу разрушила скрипнувшая по левую руку от меня купейная дверь — за ней расположился слегка растерянный президент, который от вида наших лежавших в непозволительной близости рук, кажется, совсем забыл первоначальную цель своего визита. — Я… Вам не мешаю? В себя Эммануэль пришёл быстро, и это его мимолётное замешательство очень быстро сменилось плохо скрываемым раздражением, от которого мне очень захотелось спрятать руку куда-нибудь под раскладной столик, чтобы не драконить его лишний раз, но какая-то укусившая меня в наименее защищённое место муха заставила оставить её в тщетных попытках сохранить внешнюю невозмутимость. — Нет, что Вы, — Хялмара я успела рассмотреть только мельком, и выглядел он не лучшим образом: побледнел, точно недавно выстиранная простыня, к стене отпрянул, будто столешница вдруг стала невыносимо горячей, — что-то хотели, сэр? — Хотел, — Эммануэль, всем своим видом отчаянно пытавшийся сохранить показное безразличие, деловито поправил лацкан своего знаменитого тёмно-синего пиджака, украшенного маленькой брошью с точёным женским профилем на фоне французского триколора, — месьё Стрёмберг, могу я попросить оставить нас наедине? — Конечно, — дипломат вскинул руки в капитулирующем жесте и растянулся в какой-то отвратительно низкопоклоннической улыбке, от которой мне вдруг стало настолько тошно, что в окно захотелось выйти, — без проблем, господин Президент. Когда скромный представитель международного агентства по атомной энергетике спешно удалился из купе, я даже как-то разочарованно выдохнула ему вслед, потому что подобное поведение со стороны мужчины, некогда оказывавшего знаки внимания, казалось мне, выросшей в компании лихих белорусских пацанчиков с района, каким-то до безобразия… Мелочным? Не знаю, подходит это слово или нет, но было в тот момент очень обидно, ведь бессовестная дамская душа, замученная президентскими «завтраками» и обещаниями, требовала перфоманса, а вместо него получила один лишь трусливо поджатый хвост. И вот это вот потомок викингов? Больших и страшных мореходов в рогатых шлемах? Да уж… Не густо как-то, но ничего с издержками изнеженного европейским сообществом менталитета не сделаешь; в конце концов, спасение утопающего — дело рук самого утопающего. — Я Вас внимательно слушаю, — раз уж непутёвый ухажёр бросил меня на произвол судьбы, мне не оставалось ничего, кроме как брать ситуацию в свои руки и доводить дело до конца, — господин Президент. — Может, хотя бы попытаешься объяснить, что я только что увидел? Эммануэль, видимо, поражённый такой невиданной доселе наглостью с моей стороны, даже не сразу смог подобрать удачные слова, чтобы прокрутить свою привычную манипуляцию в попытках вызвать в оппоненте чувство вины, но… На сей раз этот финт со мной точно не прокатит, ведь это уже дело худых остатков моей женской чести. — Ну, — с театральной задумчивостью я, скрестив руки на груди, отвела глаза в сторону мелькавших за пуленепробиваемым стеклом пустынных хребтов, — вероятно, ты только что увидел двух молодых людей, заинтересованных в общении друг с другом… А тебе что показалось? — А мне уже было показалось, — в сторону Макрона я не смотрела, чтобы лишний раз не сбивать свой боевой настрой, но глухой щелчок заблокированной купейной двери, вполне отчётливо пробивавшийся сквозь стук колёс по железнодорожным путям, всё же заставил меня на мгновение смутиться и даже едва заметно передёрнуть плечами, — что ты с ним заигрывала. С каждым его словом, звучавшим сурово, точно гром среди тёмного сентябрьского неба, бравады во мне становилось всё меньше, и я до сих пор готова бесконечно проклинать свою мягкотелость — не даром с самого детства бабушка бесхребетной амёбой звала, что есть, того не отнять. — Я? — но всё же отступать было некуда, и раз начала — позорься уж до последнего, — а даже если и так? Уволишь меня? Не знаю, каким образом пропустила президентские передвижения по нашему передвижному «рингу», на котором грозилась развернуться настоящее противостояние двух титанов, отдалённо сопоставимое с легендарным боем Коннора и Хабиба, но когда его холодные пальцы вцепились в волосы на моём затылке — тело вдруг оцепенело от приступа какого-то воистину животного страха, такого, с каким безрогая лань замирает, услышав отдалённое шуршание затаившегося в кустах хищника, готового сделать смертельный бросок. — Миленькая моя девочка, — к моему собственному удивлению, далее никаких радикальных действий не последовало, Маню лишь в издевательски медленном жесте потянул мои волосы на себя, заставляя запрокинуть голову к себе на плечо, — если тебе захотелось острых ощущений — совсем необязательно доводить меня, старого и больного мужчину, до ручки своими дешёвыми проделками… Я ведь не маленький мальчик, правильно? Ну вот, опять. Опять развёл меня как школьницу-старшеклассницу. Опять на выдохе произносит свои чёртовы слащавые фразочки. Опять. Опять. Опять. — Правильно… Температура в купе, казалось, поднялась до сорока градусов по цельсию, и я готова поклясться, что от этого обжигающего дыхания над самым ухом мне моментально захотелось сгореть от стыда и нелепости происходящего, потому что в очередной раз я повелась на эти его грёбанные манипуляции. — И если тебе, моя сладенькая, не хватает огня в отношениях, — когда любое сопротивление его действиям стало просто невыносимым, я всё же поддалась и уронила голову на его плечо, точно тряпичная кукла, брошенная на пол избалованным ребёнком, — достаточно сказать парочку волшебных слов. Попробуешь? — Я хочу… — даже несоразмерное обстоятельствам сексуальное напряжение, повисшее в этом чёртовом вагоне иранского скоростного поезда, с каждой минутой уносившего нас всё дальше от цивилизации, не смогло удержать меня от очередной попытки съязвить, — чтобы ты, мать твою, развёлся поскорее! Воспользовавшись секундным замешательством, что заставило президента расслабить свою железную, по-своему сладкую, точно мёд, хватку, я отскочила в сторону, но тем самым лишь сильнее загнала себя в угол — зажатая между подоконным столиком и мягким купейным диванчиком, на месте которой в обычных вагонах расположена обитая кожей полка, я окончательно растеряла последние шансы избежать воплощения очередного извращения из недр президентского сознания. — Обязательно, — слова мои Эммануэль, кажется, в очередной раз пропустил мимо ушей, потому что за несколько месяцев наших бестолковых и совершенно неправильных отношений они уже успели стать для него белым шумом, — ещё предложения? Не дожидаясь ответа, Макрон в один рывок зажал меня в этой импровизированной ловушке, и я, неспособная сопротивляться этому напору, вжавшись в прохладную деревянную поверхность всем своим телом, звонко приложилась затылком о пластиковый выступ, так неудачно выпиравший аккурат в районе моей головы. — Аккуратнее, — когда мы наконец встретились взглядами, мне уже было не до отбитого затылка, потому что эти его чёртовы глаза, напоминавшие своим цветом покрытую глубокими серыми трещинами поверхность замёрзшего Байкала, каким-то чудесным образом каждый раз глушили во мне всевозможные обиды и невзгоды, откладывали их на потом, когда остаётся только в гордом одиночестве обнимать подушку и буравить стены в немом вопросе, — береги голову, бусинка. Она тебе ещё пригодится по жизни. Три поцелуя в нос и один в губы — лёгкий, невесомый, такой, будто это мимолётное касание и вовсе было случайным, а потом… Потом он просто отодвинулся в сторону, шумно выдохнул и поднялся на ноги так, словно и не зажимал меня в углу с совершенно однозначными намерениями, и от такой непосредственной отстранённости у меня вдруг случился невиданной доселе силы когнитивный диссонанс. — Продолжим наш разговор вечером, — Маню, совершенно беспардонно и неприлично весело подмигнув своим льдисто-голубым глазом, обрамлённым вереницей лучистых морщин, мягко чмокнул в воздухе пересохшими от возбуждения губами, — надеюсь, в этот раз тебе не захочется устроить ночной променад по малознакомому городу. *** Делегация МАГАТЭ, в которую, конечно же, просто не мог не войти французский лидер, десантировалась из персидского чуда железнодорожного транспорта на порядок раньше, чем простые смертные, но мне до этого дела особого не было — весь оставшийся путь до Шираза, насчитывавший ни много, ни мало около пяти часов, я провела в абсолютной прострации наедине со своими мыслями — собственно, это нехитрое чувство опустошения и молчаливой тоски по чему-то великому стало верным спутником моей бестолковой жизни ровно с того момента, когда я впервые оказалась в одной постели со своим непутёвым любовником, поэтому не стоит уделять этому особое значение. В общем-то, всё шло по привычному сценарию, и ещё удивительно, что Макрон в этот раз остановился на «раздраконить и бросить», за что на тот момент я была ему безумно благодарна, потому что… Ну, потому что даже для наших совершенно отбитых отношений подобные финты были слишком. — Уважаемы пассажиры, — приятный голос с лёгким восточным акцентом раздался из динамиков, оповещая всех оставшихся членов уже по большей мере французской делегации об окончании маршрута, и я нехотя оторвала свою свинцовую голову от обитого бархатной тканью подлокотника, — наш электропоезд, выполнявший маршрут Тегеран-Шираз, закончил свой путь и достиг конечной станции… Дальше слушать я уже не стала, потому что времени на возню особо не было, а чемоданы, разбросанные по всему купе, ещё с божьей помощью нужно вытащить наружу, где уже со спокойной душой и чистой совестью можно сплавить большую часть охране — собственно, бежать от Бриджит сломя голову не имело для меня никакого практического смысла, поэтому где-то в глубине себя я бесконечно молилась о том, чтобы наш совместный променад по культурно-историческому центру Ирана прошёл без особых приключений, как бы стыдно за всё происходящее не было. Потом, спустя много месяцев, одна умная женщина скажет мне одну мудрую вещь: «не нужно договариваться с совестью — не договоришься, и раз уж прижало — проще просто послать её нахер разок-другой, главное не увлекаться». Но это всё будет потом, а тогда… Тогда я просто пыталась оправдать себя бесконечными утешениями, мол, в жизнь президентской четы я пришла уже после того, как ими была пройдена точка невозврата в лице насмерть остывших чувств, и что меня вовсе не должны волновать чужие чувства, как бы того не просил сердобольное сердце. Хотя какое сердобольное сердце, Нина? Сама-то веришь себе? Это ведь даже звучит смешно. Ты давно уже продала свою душу кучерявому Дьяволу, без умолку лопочущему на своём дурацком картавом языке про светлые чувства, маркетинг и предвыборные кампании. — Мадемуазель, — на выходе из купе, аккурат под дверью, меня уже ожидал смуглолицый начальник президентской охраны, и я даже слегка смутилась — обычно Хасан сопровождал французского лидера во всех его передвижениях по стране и за её пределами, а тут, получается, остался за нами блюдить, — давайте помогу, не мучайтесь. — Давай на «ты», — тяжко вздохнув, я подтянула своего скрипучего компаньона на четырёх колёсиках и без особого энтузиазма вручила его своему новообразовавшемуся подручному, — а… Можно вопрос? — Можно, — иранец утвердительно кивнул головой, параллельно взваливая на себя все мои не шибко скромные пожитки, — если хочешь спросить, почему я здесь — прямое распоряжение президента. — Понятно… Давай я что-нибудь тоже понесу? В ответ мужчина, напоминавший своими размерами широченный валун, лишь угрюмо мотнул головой, наотрез тем самым отказываясь от предложенной помощи. Хотя Хасан и не возвышался над всем сущим Эверестом, шириной своей он явно внушал основательное такое доверие и даже устрашал отчасти… Ну, на то и президентская охрана, собственно. На выходе из вагона нас встретила оставшаяся толпа его коллег, увлечённая перетаскиванием огромной кучи чемоданов, на фоне которых мои казались скудной походной торбой, а вот Бриджит на горизонте я пока не наблюдала — ей по протоколу положено выходить в самом конце, когда все вещи будут выгружены, а попутчики выстроятся в рядочек в нужном тамбуре: судя по всему, по Ширазу прогуливаться нам предстояло вдвоём, потому что даже Соазиг выгребли на инспекцию этой дурацкой электростанции, и оттого сложившаяся ситуация всё больше напоминала какое-то совершенно бессовестное издевательство непосредственно со стороны виновника моего присутствия в персидских краях. — Ох, ну и дорога, — Бриджит выплыла из своего купе налегке, как обычно нарядная и ухоженная, но в этот раз какая-то слегка помятая — в пронизанных капиллярами глазах читалась плохо скрываемая усталость, и у меня почему-то сложилось ощущение, что в пути свой досуг она проводила примерно в том же ключе, что и я, — наконец-то это закончилось… — Плохо себя чувствуете? Не знаю, зачем я завела этот разговор первой, но как только слова сорвались с губ — очень захотелось удариться головой об стену, потому что за три месяца стать такой лицемерной сволочью ещё постараться нужно. — Бывало и хуже, милая, — Бриджит небрежно отмахнулась свободной от смартфона рукой, но общее её состояние явно оставляло желать лучшего, как хорошо не скрывай круги под глазами дорогущим тональником, — не бери в голову, с возрастом стала хуже переносить поездки на большие расстояния. На перроне нас уже встречала небольшая группка женщин, замотанных в разноцветные национальные костюмы, и со стороны это выглядело как-то даже комично — облезлый вокзал, являвшийся лицом явно не самого бедного города бывшей Персидской империи, выглядел так, будто его просто прифотошопили на фон, и у меня не было абсолютно никаких душевных сил на восхищение восточным гостеприимством. К счастью, вся эта катавасия долго не продлилась, и нас достаточно оперативно проводили до автомобилей, которые буквально минут за десть умчали нас в центр города: и хотя за тонированными окнами сложно было разглядеть всю его аутентичную красу, Шираз очень сильно отличался от столицы, причём определённо в лучшую сторону — пешеходные улочки были украшены горшочными цветами, повсеместно возвышались фруктовые деревья, на фоне исторических зданий, чуть покосившихся от возраста, то и дело мелькали цветастые лавочки, хозяева которых втридорога предлагали прохожим туристам всякую всячину — от сушёных инжиров до расписных горшков. Город, несмотря на пережитые им сотни лет мировой истории, казался ещё более живым, чем серая и весьма унылая столица, и этот факт даже внушал в меня маломальский энтузиазм, сопровождаемый всё большим желанием обойти каждый пропитанный восточной поэзией закуток, вдохнуть аромат каждого растущего здесь цветочка, а ещё непременно просадить всю зарплату у здешних торговцев, просто потому что могу себе позволить. — Надеюсь, они не слишком расстроятся, если мы перенесём нашу прогулку на завтра, — Бриджит впервые за всю дорогу, проведённую в сопровождении нашего взаимного кряхтения, подала более активные признаки жизни, — восточное гостеприимство — это чудесно, но зная их любовь к пешим прогулкам… Сегодня меня точно на подобный марш-бросок не хватит. — Думаю, все отнесутся с пониманием, — признаться честно, весть о переносе променада до лучших времён меня скорее огорчила, хотя ещё в поезде я бы душу продала за возможность провести остаток дня лицом в подушку, — во всяком случае, чужие планы не должны вредить Вашему здоровью. Когда автомобиль, с обеих сторон сопровождаемый длинным кортежем, сверкавшем в лучах закатного солнца, остановился напротив высоких кованных ворот — я поспешила наконец покинуть душный салон, со всех сторон давивший на меня своими светлыми бархатистыми стенами, и в нос с ходу ударил просто восхитительный аромат спелых персиков, которыми были буквально усыпаны здешние сады, что окружали возвышавшийся над разномастными фруктовыми деревьями дворец. Дворец. По-другому сие строение назвать язык бы не повернулся — не даром Шираз, чтимый персами и многими цнителями по всему миру, считался Жемчужиной восточной культуры: бывшая столица Персидской Империи, в трудах творцов ставшая городом «поэзии, вина и роз», стала вечным домом двух величайших поэтов — Хафиза и Саади. На надгробном камне Саади были выгравированы строки из его поэмы: «Из гробницы сына Шираза исходит аромат любви, его ощущаешь и тысячу лет спустя после его смерти». На гробнице Хафиза — строчки его стихотворения: «Присядь у моей гробницы, выпей вина, музыкантов зови…» Но всё это было так давно, что от былого хмельного шарма остались лишь поросшие плющом памятники, ставшие призраком шальной персидский романтики, с характерным звоном разбившейся на мелкие осколки в конце семидесятых годов двадцатого века — исламская революция, захлестнувшая светское государство, в своё время разрушила и погубила достаточное количество жизней, но даже внутри иранского общества, со слов Эммануэля, к ней до сих пор относились весьма неоднозначно: отчасти, на это повлияли события две тысячи третьего года, когда США со своей кровавой интервенцией вторглись в соседний Ирак. Собственно, отсюда и не шибко радостное приветствие — персидское правительство, хорошо запомнившее гражданскую войну в Ливии, относились к французам с недоверием, а население и вовсе восприняло наш визит как прямую угрозу внеочередного госпереворота — отсюда и пикет чуть ли не у самого трапа, и не особое рвение местных силовиков разнонять непутевых протестующих, даже несмотря на строгость здешних законов. Люди боялись. Люди боялись, что хвалёные западные коллеги снова принесут в их дом смерть, голод и разруху, даже если всё это уже далеко в прошлом, и никому на этом хрупком голубом шарике уже давно не нужны никакие разлады, ведь на нём и так хватает забот: коронавирус с каждым днём ступал по планете семимильными шагами, к концу века чашка кофе на завтрак обещала стать роскошью, а некоторые города и вовсе грозились исчезнуть с лица Земли по естественным причинам. — Всё нормально? Хрипатый голос начальника президентской охраны выдернул меня из мрачных дум, точно умелый рыболов подсаженную на крючок щуку, и я невольно передёрнула плечами — подобные уходы в себя за последний месяц стали неотъемлемой частью моей жизнью, и эта дурацкая заторможенность даже рисовать спокойно не давала, что уж говорить об общей продуктивности? Наверное, с витаминами что-то… Магний, железо, что там ещё на всех этих тараканов внутри черепной коробки влияет? — Да, порядок, — беспечно отмахнувшись от нависшего надо мной грузной тучей охранника, я наконец двинулась следом за Бриджит, как и все остальные члены нашей порядком поредевшей делегации, — слушай а… Ты же здешний? — Из Эсфахана. От многословности Хасан явно не страдал, и это даже по-своему удивительно — зная президентскую страсть по части потрепаться языком, мне всегда казалось, что его по большей мере окружают примерно того же склада люди. Однако, чем ближе я знакомилась с непосредственными сотрудниками его аппарата, тем понятнее становилось, что вокруг французского лидера собрались совершенно разномастные по всем параметрам граждане — прямо интернационал какой-то, а не партийное объединение со всеми вытекающими. Расположили нас в живописном крыле, лежавшем к западу от центрального входа, и всё в этом восхитительном месте буквально дышало восточной аутентичностью — насыщенные цвета в интерьере, замысловатые орнаменты на коврах и стенах, ажурная резьба на деревянной мебели с яркой обивкой, цветастая мозаика, позолоченные и инкрустированные драгоценными камнями украшения… От всей этой роскоши на грани разорения просто перехватывало дыхание, потому что даже с казавшимся мне весьма «крикливым» в дизайнерском смысле Елисейским дворцом летняя резиденция здешнего духовного лидера не шла ни в какое сравнение. Музей. Это однозначно какой-то историко-архитектурный музей, но никак уж не гостевые покои для сомнительного характера партнёров по дипломатическому треку в сфере ядерной энергетики. — Восточные сказки, — мои достаточно объёмные пожитки, за исключением корзинки с подаренными Макроном фруктами, совсем не вписывались в здешние золочёные палаты, поэтому загрязнение композиции своими хаотично разбросанными шмотками казалось мне откровенным кощунством, — зачем ты мне строишь глазки… Ой! Новоприобретённые покои быстро погрузили меня в волшебный мир «Тысячи и одной ночи», чьей родиной в народе как раз считался город поэзии, роз и вина, и когда я уже было совсем размечталась о том, что когда-нибудь я, подобно хитрой Шахерезаде, рано или поздно очарую своего непутёвого курчавого Шахрияра… Чьё-то мимолётное касание заставило меня взвизгнуть и отправить в сторону, едва не завалившись ничком в расшитый золотистыми нитями ковёр; за спиной у меня непонятно откуда образовалась женская фигура в иссиня-чёрной парандже.