Этюд в Елисейских тонах

Слова вместе с кровью болезненно пульсировали в висках, на которых, казалось, ещё чуть-чуть и выступит холодный пот — настолько напряжённая сложилась обстановка. Было страшно. Было непонятно, что делать дальше и как жить с мыслью о том, что если бы я не бросила её одну с этой иранской потаскухой — ничего бы не случилось. — Так, без паники, — заприметив моё весьма бедственное состояние, Маню наконец оклемался и, вопреки всему, таки привёл себя в чувства, чтобы не случилось нечто пострашнее, — это её нормальное состояние, вы просто никогда не ездили в дальние командировки вместе… Вспоминай, когда в последний раз видела её. — Я… — в тот момент передо мной встал воистину беспощадный выбор, оба варианта которого в определённой мере не предвещали мне ничего хорошего, — вчера… Ну, вечером, я же говорила… — Вечер — это понятие растяжимое, милая, — Маню с тяжёлым вздохом погладил меня по макушке, — в котором часу примерно? Только давай честно, я знаю, что вы вчера где-то шлялись вдвоём. От этого его показательно спокойного «давай честно» мне внезапно стало не по себе, потому что осознание того факта, что всё тайное в моей жизни мгновенно становится явным силами разного рода стукачей и специально обученных людей, каждый раз коробило меня, как в первый — и мне бы уже давно пора перестать бояться делать что-то вопреки президентскому желанию посадить меня на золотую цепь (возможно, даже от Cartier) и обставить со всех сторон исключительно доверенными лицами, но это абсолютно идиотское рвение угождать всем и вся, при этом пытаясь хоть как-то скрасить собственную тоску по прежней беззаботной жизни… Пожалуй, самое противоречивое, что я чувствовала за свои неполные четверть века. — Можешь не спрашивать, откуда я это знаю, — Эммануэль всем своим видом пытался показать убийственное равнодушие в отношении моих вечерних похождений, и получалось у него это вполне недурно, хоть и не до конца убедительно, — публичную порку оставим на потом, сейчас у нас с тобой есть дела поважнее. Так? — Ну, — помявшись ещё секунд десять в попытках отогнать захлестнувшее с головой чувство вины, подобное тому, что в последний раз я испытывала перед бабушкой, когда получила свою первую двойку за контрольную по истории искусств, — мы сходили в какую-то забегаловку местную… Я не знаю, что это за место, какой-то ночной клуб или бар, может ещё как-то… В общем, мы пошли на встречу с какой-то девкой из интернета… — Девкой из интернета. В Иране. — Маню скептически передёрнул покрытыми прозрачным гелем бровями, — может, скажешь ещё, что с Badoo? Очевидно, слова про таинственную незнакомку, оказавшуюся редкостной стервой, впечатления на президента не произвели, и я уже готова была об стенку головой биться, чтобы в неё наконец пришла какая-нибудь вменяемая формулировка, оставлявшая моей бедовой подруге детства хоть малейший шанс на спокойное существование в Евро-сообществе — узнай Маню о её проделках в Иране, живой он с неё точно не слезет, пока та не выложит всю информацию о своём злостном работодателе… И вот тогда мне точно не сносить буйной своей головы, просто потому что Педро и церемониться с компроматом всем тем не станет, разве только ради того, чтобы постебаться над моими предсмертными муками совести. — Да-да, звучит очень глупо, — в попытке капитулировать я вскинула раскрасневшиеся на нервной почве руки в соответствующем жесте, — но она правда где-то познакомилась с местной девчонкой… И с таким энтузиазмом сюда летела, прям сияла вся… Потом они договорились ночью встретиться, но одной страшно идти, поэтому пошли вдвоём… Когда я наконец собрала волю в кулак и решилась признаться в том, что бросила доверившегося мне человека, хоть и взрослого, но всё же хрупкого и совершенно беззащитного, в очередной раз зазвонил президентский смартфон — в тот момент мне сильнее обычного захотелось разбить его о ближайшую стенку, но здравый смысл всё же оставался превыше всего. Эммануэль, конечно же, звонок принял при мне, но в помещении надолго не задержался — залепетал перед оппонентом в своей привычной подхалимской манере и быстренько, будто и не было никакой пропавшей сотрудницы… Но я не осуждала, просто потому что отлично знала одну-единственную вещь — этот сладкоречивый демон скажет всё, что угодно, лишь бы его любили. Маню — он ведь для всех вокруг вечный мальчишка с ясным живым лицом, которое кажется открытой книгой… Но он не открытая книга и уж точно никакой не мальчишка. Он прекрасный и лживый, как и все в его окружении, как настоящий змей-искуситель, который умело прячется за всеми возможными масками, и мне, в растерянности сидевшей тогда на расшитом золотыми нитями покрывале, только предстояло в этом убедиться. Не знаю, сколько просидела вот так вот дурочкой на краю кровати, но в какой-то момент, уморённая всеми душещипаниями и бесконечными думками о том, что нужно бить во все колокола, я прямо в одежде забралась под тяжёлое одеяло и уснула мёртвым сном, а когда проснулась — не обнаружила вокруг себя ничего, кроме непроглядной темноты, и интуиция подсказывала, что след президентский простыл с нашей крайней встречи несколько часов назад… Но в нежной душе моей продолжали тогда теплиться худые остатки веры в людскую добросовестность и неравнодушие, поэтому спросонья тревогу бить я не стала — не может же Маню так просто бросить в беде одну из своих наиболее верных соратниц? Они ведь столько прошли вместе, и кто знает, как сложился бы его образ на политической арене, не будь рядом гениального фотографа? Почему-то ужасно зябко стало, как только я выбралась из-под одеяла, и я не сразу поняла, что спала всё это время на страшном сквозняке — двери, входная и балконная, свободно болтались на ветру, и удивительно, как после такого я вообще смогла разогнуться… Вопрос, почему же вообще входная дверь оказалась открытой, у меня возник не сразу — непроснувшийся окончательно мозг просто напрочь отказывался анализировать, а заложенный нос лишь усугублял ситуацию: пазухи забило наглухо так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть толком, и единственным моим желанием на тот момент была порция сосудосуживающего варева. — Фу-у-ух, — когда чудодейственное средство попало в сухие, как местная пустыня Деште-Кевир, дыхательные пути, жить стало чуточку проще и даже, не побоюсь этого слова, приятнее, — кайфы… Мимолётная людская радость, вызванная нехитрым медпрепаратом, продлилась недолго — едва я успела отойти от своего вечернего сна, голову снова заполонили дурные мысли о том, что Соазиг за это время уже трижды изнасиловали, убили и расчленили, а после прикопали где-нибудь среди пустынных холмов… И мне не оставалось ничего, кроме как отправиться на поиски президента — никто, кроме Маню, помочь мне в этом вопросе не мог, потому что без его отмашки на территории иностранного государства работать не станет даже затасканная собака-ищейка. В порядок я привела себя весьма оперативно — смыла расплывшиеся макияжные пятна, переоделась и, замотав голову тёмным платком, резво двинулась в путь, ни малейшего понятия не имея о том, где вообще мне его искать, если женщины с мужчинами в персидском дворце всё ещё живут по разные крылья от «главной» части здания… В любом случае, поиски его — это всего лишь дело времени, особенно если по пути потыкать в местных google-переводчиком, а не плясать танцы с бубнами в попытках объяснить им всё на пальцах. Мыслей было много: чёртова прорва событий, случившаяся за два дня иранской командировки, мешалась между собой и одни события изнурённая нервная система бесконечно меняла местами с другими. Чем больше я думала обо всём произошедшем, тем сильнее путалась в собственных показаниях, и вскоре воспоминания стали похожи на порванную для папье-маше салфетку — вот Соазиг с благоговейным восторгом рассказывает о предстоящей встрече, вот Азаде ползает передо мной на коленях в мольбах забрать её отсюда подальше, вот Настя, перепачканная белёсой мукой, бьётся в наркотических конвульсиях на грязном полу клубного туалета… Смешались в кучу кони, люди. Было тревожно. В сравнении с моими дневными похождениями, бесчисленные коридоры южной обители иранского Аятоллы казалась совершенно пустынной — за всё время хождения я не встретила ни одной бегавшей туда-сюда кухарки, ни одного грозного охранника, и всё это казалось крайне… Скажем, пугающим. Однако никакой мистики в этом не оказалось, потому что весь персонал сгрудился на первом этаже — в крыле, откуда раздавались чарующие восточные мотивы, очень вкусно пахло пряностями и ещё какими-то чудесами персидской кухни, вдоль коридоров выстроилась охрана, и что-то мне уже тогда подсказало, что не видать мне прохода на эту мужскую тусовку. Собственно, так и оказалось — дамам в такие места ходить не положено, и сколько не пыталась я объяснить, что мне вот-прям-щас нужно поговорить с французским лидером, охрана была непреклонна. Нельзя, и ничего ты с этим не сделаешь, хоть в лепёшку расшибись, но только я собралась плюнуть на всё и уйти прочь, тосковать по европейскому гендерному равенству… Перед глазами мелькнул уже знакомый розовый балахон — возможно, это вовсе и не тот, что был днём, но эту юркую манеру передвижений среди древнеперсидских стен я уже точно не перепутаю ни с чем. Азаде вообще с каждой встречей казалась мне какой-то всё более загадочной и чарующей, словно она собой олицетворяла все тайны Ближнего Востока, и оттого постоянно насмехалась над романтизировавшими здешние просторы европейцами — возможно, конечно, эта наша придурковатая черта каждому местному жителю казалась смешной, но убедиться во всем этом мне на тот момент дала лишь одна темноволосая бестия. — Beni takip et, — персидская красавица ловко петляла по изученным как собственные пять пальцев и тихо хохотала, периодически бросая мне ехидные комментарии на непонятном языке, — daha hızlı, kaplumbağa! Как заворожённая, я бежала следом, попутно разглядывая расшитые цветными нитями и бисером балахоны, лёгкие, практически невесомые, которые от быстрой ходьбы развивались вокруг своей обладательницы точно утренний туман над рекой; эта восхитительная картина ещё надолго отпечатается в моей памяти художественным образом, но аккурат в тот момент я забыла про весь свой творческий кризис и готова была бросить всё, лишь бы взяться за кисть и написать просто лучшее произведение в своей жизни. Фантастика. Не иначе. Это что-то из мира фантастики, либо просто я на фоне всего этого колорита знатно поехала крышей… Но кого это вообще волнует? Единственное, имевшее тогда смысл — это с каждой минутой всё слабее мерцавшая россыпью бисера девушка, окутанная нежно-розовой дымкой, что с каждым шагом мучительно отдалялась от меня, сколько не старайся её догнать. — Нина, — нежный женский голос пробивался сквозь заволочённое дымкой помещение, и я упорно не могла распознать его источника, потому что ощущение было такое, будто разносился он сразу со всех сторон, — Нина… Этот голос принадлежал кому-то очень хорошо знакомому, но уж точно не Азаде — слишком звонкий и ласковый, чтобы принадлежать местной «волшебнице», говорившей всегда с разной интонацией, но сохранявшей в голосе нотки плохо маскируемого лукавства. Чем громче зов становился, тем меньше меня интересовала загадочная персидская дева, и тем сильнее меня интересовал источник звука, такого милого сердцу и приятного слуху, что я в какой-то момент готова была разрыдаться от безысходности, подобно избалованному ребёнку, обделённому любимой сладостью… Вся эта сумасшедшая карусель казалась бесконечной, абсолютно сумасшедшей, но выбраться из неё мне почему-то не представлялось возможным, хоть и некогда приятный голос постепенно становился просто невыносимым и по звучанию своему с каждым повторением всё больше напоминал гомон гнездящейся стаи ворон. — Боже, — когда головная боль, вызванная раздирающими перепонки визгами, стала просто невыносимой, я попросту упала на колени, крепко зажав уши ладонями, и на мгновение показалось, что я попросту сошла с ума от бесконечной нервотрёпки, — замолчите, пожалуйста… — Нина! Нина! Нина! Голоса же, без конца звавшие меня на разный мотив, отступать не хотели — имя моё звучало со всех сторон, и голова уже готова была взорваться от напряжения, но… Всё оборвалось столь же неожиданно, сколь и началось: тишина повисла такая, что слышно было, как где-то в углу капала конденсировавшая на потолке вода, но в чувства удалось вернуться не сразу — несколько раз я осматривалась по сторонам, бестолково хлопая глазами, пока не сообразила, что снова оказалась в заброшенной части здания, примерно там же, где и бродила весь день, пока искала приключения на свою многострадальную задницу. Разодранные в кровь колени болезненно ныли, но нежелание получить заражение крови оказалось сильнее привычного опустошения, наступавшего после нервных срывов — волей-неволей пришлось подняться, отряхнуться хорошенько и ковылять в сторону возможного выхода, откуда отдалённо мерцали огоньки подсобных помещений, ставших для меня единственным ориентиром, хоть и не стопроцентно верным. — Какого Дьявола ты здесь шляешься?! Стремление к воле моё продлилось недолго, потому что как только я заприметила примерно нужный путь, кто-то ухватил меня согнутой в локте рукой за горло — больно не было, но страшно до жути, потому что благодаря манере речи в нападавшем безошибочно узнавался начальник президентской охраны, за прошедшие двадцать четыре часа уличённый мной сразу в двух косяках. — Уж точно не трахаюсь с женой своего босса, — лучшая защита, как известно, это нападение, поэтому я, похрипывая от болезненного давления на гортань, принялась за словесные баталии, — отпусти меня, подобру-поздорову… И без того тошно. — Я бы на твоём месте подобными словечками не разбрасывался, — Хасану, при желании, не потребовалось бы особого усилия, чтобы свернуть мне шею одной только рукой, а вот у меня шансов освободиться из его хватки оставалось ноль целы-хрен десятых процента вероятности, — вынюхиваешь что-то? Не лезь, куда не просят… Когда бык падает, над ним поднимается много ножей. Нарочито резко высвободив меня из своих мёртвых «объятий» так, что я едва удержалась на ногах, телохранитель бесцеремонно ухватил меня под локоть и потащил в противоположную от предполагаемого мной выхода сторону — я едва поспевала за этим бугаем, но иного выбора не оставалось, пока ещё больше не схлопотала на чай и на сахар. — Ты за мной следишь? — Заняться мне больше нечем, — Хасан прицокнул языком, в очередной раз показывая своё безразличие ко всему белому свету, кроме непосредственно президентской безопасности, — шеф наказал проведать, кто ж знал, что ты додумаешься долбиться во дворце Аятоллы? — Что я додумалась сделать? — смысл его слов дошёл до меня не сразу, а когда всё же дошёл — волна негодование накрыло меня Девятым валом Айвазовского, — ты совсем больной что ли?! Я траву-то курила пару раз в жизни! По себе и своим дружкам людей не… — Захлопнись, пока не помог, — на моё буйство охранник отреагировал весьма категорично — слегонца огрел меня по затылку горячей ладонью и тут же взвалил на плечо, полностью игнорируя любые возмущения, — думаешь, самая умная и хитрая? Мне тоже есть что про тебя рассказать начальству, так что лучше помалкивай и не лезь на рожон. Дружеский совет. — Давно мы стали друзьями? — понятия не имею, откуда во мне вдруг появилось столько спеси, но ругательства сами вырывались изо рта, — я не наркоманка, а вот ты со своей подружкой явно что-то темнишь… Признавайся, это вы подсунули мне какую-то дурь? — Ты переоцениваешь свою важность, — перс издевательски хохотнул, — тебе подобных обычно вывозят в лес и дело с концами. Но лично на моём опыте такого ещё не было, так что ты, в случае чего, будешь первой. — Ты маньяк, — заметив в его интонации откровенные нотки бессовестного стёба, я наконец расслабилась и повисла на его плече полуживой сосиской, — я вообще-то говорю с тобой о серьёзных вещах… Оставшуюся часть пути Хасан не проронил ни словечка — видимо, настолько его доканали мои бесконечные вопросы и наезды, и я даже в какой-то момент задумалась о том, что сейчас-то меня как раз и прикопают где-нибудь во дворе, чтобы лишний раз не совала нос не в свои дела, но опасения оказались ложными, потому что противный начальник президентской охраны доставил меня туда, откуда я и начала своё безрассудное путешествие — к резной двери, за которой раскинулись мои отнюдь не прислужнические хоромы. Как только ноги мои коснулись земли, я без лишних размышлений проскочила внутрь комнаты, и в нос тут же ударил странный запах — кажется, в народе его называют «мышиным», и мне тут же стало тошно, поэтому как только дверь за спиной захлопнулась, я поспешила снова раскрыть все имевшиеся окна нараспашку. — Господи, — закрыв лицо ладонями, я плюхнулась на кровать и протяжно захныкала от накатившего чувства безнадёги, когда вместо мягкого матраца аккурат под поясницу попало что-то твёрдое, — когда же всё это закончится… Ушибленный позвонок противно поднывал, и последнее, чего мне тогда хотелось — это обнаружить очередную всратую находку, подкинутую каким-то умником, но иного выбора не было. Под одеялом оказалась спрятана угловатая коробочка, в которой я даже и не сразу признала старенький MP3-плеер, потому что подобные «блинчики» я в последний раз видела… Да даже не помню когда, если честно, но суть даже не в этом — что-то мне подсказывало, что по классике злодейского жанра там окажется куча угроз от Педро по типу «убью-зарежу», и я без особых сомнений воткнула один допотопный наушник: — У твоей супруги и впрямь отличный вкус, Маню, — хриповатый мужской голос зазвучал певуче и даже сколько-то мечтательно, — я про художницу. — Нина понравилась? — Видел её на выставке в Токийском дворце, — теперь незнакомый голос зазвучал уже на порядок мрачнее, не было в его басистом тоне того медового распева, подобного зову библейского змея-искусителя, — однако без малейшего смущения проигнорировала меня, как школьника. — Могу предположить, барышне просто не позволяет совесть. Такое уж воспитание. — Совесть? Сам-то себе веришь? — Хах… Верю ли я в женскую совесть? — Макрон отчего-то чрезмерно болезненно, до горечи на языке, расхохотался, — хороший вопрос, дружище…