Этюд в Елисейских тонах

— Хах… Верю ли я в женскую совесть? Хороший вопрос, дружище… Звукозапись, шуршавшая из старых динамиков, точно осенняя листва под ногами, оборвалась на самом интересном: из полутораминутного разговора президента с неизвестным мне лицом я поняла ровным счётом ничего, потому что со стороны и без какого-либо контекста звучал он абсолютно сумбурно… С кем разговаривал Маню? Причём тут я? Бесконечное количество вопросов, поселившиеся в голове огромным пчелиным роем, не давали мне двинуться с места, и я не знаю, сколько ещё совершенно неподвижно просидела на краю кровати под бормочущий по кругу аппарат — запись разговора, видимо, была там единственной, и оттого оказалась зацикленной. — Господи, — придя наконец в чувства и бросив тщетные попытки понять хоть что-то, я закрыла глаза вспотевшими от напряжения ладонями и, протяжно взвыв, снова упала на спину, — что же это за напасть… Вопросов с каждым днём становилось только больше, а ответов ни прибавлялось ещё на моей памяти ни разу, и я не придумала ничего лучше, кроме как припрятать плеер подальше, пока не объявится виновник всех происходивших со мной в том злосчастном году торжеств — Макрон, где бы он на тот момент не был, рано или поздно объявится, а у меня пускаться в очередной раз не было ни сил, ни желания. Голова от лёгкой болезненной пульсации постепенно перешла к состоянию, называемому «трещит по швам», тошнота поселилась мерзким комком посреди горла, и с каждой минутой, что я проводила под тяжёлым одеялом, озноб колотил всё сильнее — ну вот, только заболеть не хватало посреди командировки, вот это счастье… Но акклиматизация вещь жестокая и совершенно беспощадная, поэтому тогда мне не осталось ничего, кроме как в отчаянной борьбе с местной заразой броситься на поиски аптечки, запрятанной где-то в глубинах чемоданов — в Тегеране я собиралась в спешке, поэтому найти в куче перемешанных шмоток хоть что-то необходимое становилось задачей практически невыполнимой, ещё и в таком паршивом состоянии. Ну вот… А была бы рядом Соазиг, она бы мне непременно помогла, примчавшись по первому звонку. Она ведь совершенно удивительный человек, просто не поддающийся никаким описанием — только вот, по какой-то воистину зловещей иронии судьбы, такого редкого альтруизма люди почему-то ужасно одиноки: насколько мне было известно, личная жизнь у президентского фотографа не ладилась, проживала она в компании матери, хотя партийной зарплаты вполне хватило бы на съём приличного жилья… В общем, всё это не моё дело, но, кажется, счастья за пределами фотообъектива в её жизни явно не хватало, оттого, наверное, так наивно и доверилась этой иранской прошмандовке Азаде. — Ищешь что-то? От неожиданности я с трудом сдержала испуганный визг, а позже, когда точно в замедленной съёмке повернулась в сторону источника звука, смогла лишь в молчаливой претензии из разряда «опять ты?» закатить глаза. — Не закатывай глаза, tavuğum, — Азаде невозмутимо покачала головой, — я здесь, чтобы помогать тебе, пора уже было сообразить. — С такими помощниками, — в бессмысленных попытках найти хоть одну спасительную таблетку я наткнулась лишь на белую баночку ноотропов, и руки сами потянулись к ней в абсолютном беспамятстве, — врагов не надо… Что припёрлась-то? — Много хоть не пей, — Азаде присела рядом со мной, и розовый шлейф раскинулся по полу точно воды африканского озера, именуемого в народе «Рубином Сенегала», — босс ругаться будет, ему и так все мозги прожужжали… — Тебе какое дело вообще? — эта показательная заботливость не вызывала во мне ничего, кроме ещё большего желания закинуться снотворными и проспать до обеда следующего дня, благополучно забыв обо всех окружавших невзгодах хотя бы часов на двенадцать, — ты, можно подумать, так хорошо моего босса знаешь… Когда спасительные пилюли упали на дно желудка, я даже церемониться лишний раз не стала: будто и не было в комнате никаких посторонних, залезла обратно под одеяло и сразу отвернулась в противоположную от интриганки сторону. — Какая ты противная, — Азаде же отставать от меня упорно не хотела, сколько бы я не пыталась язвить и всем видом показывать, что ей здесь не рады, — у тебя, наверное, зажимы в позвоночнике один на другом… Хочешь, я тебе спинку помну? — Себе помни, — не знаю, что это за закон подлости, но с каждым не слишком удачным телодвижением казалось, что услуги доморощенного восточного массажиста придутся очень даже кстати, лишь бы прекратилась эта ужасная ломящая боль в голове и основании черепа, — точно пакостить не будешь?.. — Нужно мне больно, — одеяло мгновенно отлетело в сторону, и по разгорячённому температурой телу пробежался противный холодок, — не знаю, с чего ты вдруг решила, что я здесь вселенское зло. Ты вот мне, например, очень даже нравишься… Юркие пальцы зацепились за края водолазки, снять которую самостоятельно у меня банально не хватило сил, и кожа мгновенно покрылась крупными мурашками — не знаю, чем руководствовалась, когда подпустила эту черноглазую ведьму так близко, но с каждым прикосновением её умелых смуглых рук мной одолевало непонятное чувство расслабления, сравнимое лишь… Лишь с тяжкой неизвестного происхождения травы в кузове французского автозака, под завязку заполненного обдолбанными политическими активистами. — Чем пахнет? Запах по комнате распространялся едкий, но по-своему очень приятный — то ли цветочный, то ли травяной… Тяжело было определить что же это, но аромат, дурманящий сознание и расслабляющий тело, хотелось вдыхать снова и снова, и ощущение это напоминало то, как вдыхают только что сорванный цветок: им нужно надышаться досыта, пока не начнёт жухнуть, а потом выбросить на дороге и забыть об этой потерянной жизни так, будто её никогда и не было. А ещё… Ещё все вопросы, которые доселе так хотелось задать черноглазой интриганке, растворились, подобно сахар в кружке горячего чая — сколько не ищи, не осталось от них и следа. Значение имело тогда только одно — скользившие по телу руки, что приносили мышцам тепло и расслабление. — Всё тебе расскажи, — слова Азаде доходили до меня слишком долго и слышались точно сквозь толщу воды, поэтому я мало что вообще понимала, — такая ты милая, когда не язвишь… Но, по-моему, на тебе слишком много одежды. Плывший перед глазами туман напоминал дым от благовоний, что тяжело оседал в лёгких и заставлял разум мутнеть, и я без лишнего сопротивление поддалась соблазну — перевернулась на спину, а когда наконец встретилась с персидской красавицей взглядами… Дыхание перехватило от этой манящей глубины, на самом дне которой тысячи чертей плясали свои адские танцы — иными словами эту бесноватую игривость я описать не смогу и по сей день. Всё закрутилось, как в безумной карусели — не помню, как избавилась от остатков одежды, но когда Азаде в томной медлительной манере потянулась к моим губам, я, ничуть не смутившись, потянулась вперед… Это однозначно было какое-то наваждение, абсолютное безумие, краткосрочное и очень яркое, потому что в здравом уме я бы в жизни не смогла подписаться на подобное — а тогда, в старинных гостевых покоях персидского дворца, на расшитых золотом простынях я не отдавала себе никакого отчёта о происходящем, потому что этот воистину дьявольский соблазн не давал ни на секунду отрезветь… Сюрреализм. В искусстве это называется сюрреализм, и именно в ту ночь я открыла для себя то, как видел этот мир великий творец Сальвадор Дали — расплывчатое пятно, содержавшее в себе миллионы различных образов, искажало окружавшее нас пространство, и единственная здравая мысль, посетившая меня в тот момент, это острое желание взяться за кисть и описать ей невероятное чувство, заполнившее тело от макушки и до самых кончиков пальцев. Дико двоилось в глазах, то ли от температуры, подскочившей на фоне столь бурного времяпрепровождения вкупе с зачинившейся ещё вечером простуды, то ли от духоты, то ли ещё от чего… Но солнечные зайчики, бегавшие по плохо освещённой комнате, отдавались острой резью в висках, поэтому я просто закрыла глаза и окончательно отпустила контроль, с которым у меня и до того были такие себе отношения. Но кто удержится, когда тебя целуют, гладят и шепчут на ухо что-то невероятно чувственное на неизвестном языке? Быть может, это всё температурный бред и не было никаких терпко-душистых объятий восточной сладострастницы, и я просто-напросто сошла с ума? От всепоглощающего одиночества понапридумывала себе чего-то, а истерзанное непосильными испытаниями сознание уже подкинуло какую-то глупость, подсмотренную краем глаза в фильме про обезумевшую от душевной болезни балерину? Нет… Однозначно, всё происходило наяву, и впереди меня ждали ужасные муки совести, но это, повторюсь, не имеет абсолютно никакого значения. Она красивая. Очень красивая, и я слабо представляю, кто вообще сможет устоять перед столь сильным соблазном… Даже если ты никогда не думала о том, что когда-нибудь разделишь кровать с человеком своего же пола. — Хочу рисовать тебя, — когда в пылу страсти мы ненадолго соприкоснулись взглядами, я всё же собрала остатки воли в кулак и, приняв сидячее положение, обхватила её смуглое лицо руками, — прямо сейчас… Вместо ответа Азаде звонко расхохоталась, но противиться не стала — лишь молча упала на мятые простыни, игриво вильнув бедрами, и от этого нехитрого движения у меня в очередной раз перехватило дыхание… Калейдоскоп цветастых бликов перед глазами напоминал осколки стеклянного витража, но истинную природу их происхождения я выяснить не смогла — из окон падал лишь блёклый свет уличных фонарей, а начисто вымытое абсолютно прозрачное окно не могло стать их источником чисто с физической точки зрения. Признаться честно, я даже и не помню, откуда так быстро умудрилась выудить все свои художественные принадлежности, но руки сами, отдельно от глаз и головы в целом, двигались по холсту, творя на нём нечто немыслимое, несравнимое с тем, что пишется осознанно, в хирургически чистой студии с огромными окнами, выходившими на оживлённую парижскую улицу. Возможно, всё в том же состоянии бреда, едва ли не шизофренического психоза, на закате девятнадцатого века творил великий Врубель? Кто знает, быть может, добрую сотню лет назад он точно так же, пока двоилось в глазах, подарил миру своего знаменитого «Демона»? Тогда, наверное, нет ничего плохого в этом безумии, охватившем меня, едва успела сойти с трапа президентского борта номер один, что после длительного перелёта наконец приземлился в центральном аэропорту колыбели человеческой истории. Подумать только, а ведь когда-то, на месте тех грязных и блёклых муравейников, что сейчас окружили новую персидскую столицу со всех сторон, стояла лишь россыпь домишек — первые поселенцы прибывали к склонам Эльбруса, спасаясь от знойного жара на юге. Сегодняшний Тегеран был деревней, в шестом столетии до нашей эры ставшей спасением для множества древних персов — нашедшие укрытие от раскалённых солончаковых пустынь, люди и представить себе не могли, что на месте их поселения когда-то будет возвышаться чреда типовых многоэтажек. Ах… Как же удивительна история! Кто знает, что ждёт нас, беспечно и безответственно живущих на всё той же Земле, но уже окружённых со всех сторон абсолютным комфортом? Ждёт ли нас судьба погибших в огне метеоритных дождей динозавров? Ждёт ли судьба первичного бульона, породившего в безжизненной морской пучине первое живое существо? Вряд ли кому-то из нас дано узнать это, но мы точно знаем одно — время проходит, и в этом вся трагедия. Прошлое растет, а будущее сокращается. Все меньше шансов что-нибудь сделать — и все обиднее за то, чего не успел. Не знаю, как много времени провела в объятьях безумия, почти бессознательно покрывая пористый холст разноцветными мазками, но в чувства, видимо, приходила очень долго — в слегка прояснившемся сознании я нашла себя на кровати, свернувшейся в комок под тяжёлым одеялом, и режущая боль, вызванная падавшим из окна светом, тут же заставила спрятаться от губящих лучей по самую макушку. Перед глазами всё рябило и двоилось, скакало цветными кружками и пятнами на поблекшем фоне, веки так и тянулись вниз, а тело с трудом подчинялось самому себе… И это отвратительное состояние каждым своим проявлением напоминало о том, что когда-то со мной уже происходило нечто подобное, а вот когда и при каких условиях — этого мне, к счастью или сожалению, вспомнить было не дано, поэтому я свалила всё на простуду и вечерние… Кхм… Утехи, от одного упоминания которых щёки наливались кровью так, будто я снова в седьмом классе слушаю неказистый урок о репродуктивном здоровье подростков, над которым активно хихикают мальчики с задних парт. Стыдоба… И это всё в мусульманской стране, единственной в мире Исламской Республике! Здесь же, наверное, за подобное в тюрьму сажают, если ещё не казнят сразу… Благо, иностранному гражданину грозит лишь депортация, поэтому мне-то в данной ситуации точно заботиться не о чем, а уж Азаде, поди, сама как-нибудь разберётся. Ещё с добрые полтора часа провалявшись под одеялом в отчаянных попытках восстановить картину всего произошедшего за ночь, я наконец заставила себя подняться — стрелка часов стремительно приближалась к обеду, и я за время сна уже и так успела нарушить все нормы приличия какие только можно, так что, как бы того не хотелось, шансов проваляться полдня в припадке возможным не представлялось. Холодно. В комнате было ощутимо душно, воздух стоял в какой-то мере даже затхлый, но теплее от него не становилось — мороз бегал по коже муравьиными стайками, и я поспешила забраться под струи горячей воды, ставшие для меня единственным спасением от убийственного состояния раздавленной асфальтоукладчиком жестяной банки из-под «Доктора Пеппера»… Однако отражение в зеркале виделось мне неутешительным — к общей утренней помятости лица, ставшей после беременности чем-то привычным, в левом глазу и вовсе лопнул капилляр. Видимо, давление в какой-то момент подскочило, от него и так плохо. Как бы там ни было на самом деле, оставалось тогда только намазаться всеми известными уходовыми средствами и верить в их чудодейственную помощь — выбирать, собственно, не приходилось. — Ох, боже, — замотавшись в махровый халат, я глубоко вдохнула клубившийся в плохо вентилируемой ванной пар, и живительная влага будто проникла в каждую клетку моего измученного сухостью организма, — что ж за напасть-то такая… Воздух в жилой части гостевой комнаты заметно посвежел, и уже не было так холодно — на улице температура уже, наверное, приблизилась к градусам тридцати, а неотапливаемый дворец служил своего рода спасительным холодильником… Спасительным для людей древности, но явно не для современной меня, которой вдруг очень захотелось завалиться на ближайший пляж, растянуть закоченевшие руки-ноги на разогретом утренним солнцем песке, и… Ай, да какой тут загар, когда оголённая часть тела сродни воровству или мелкому уличному хулиганству. Одни расстройства от здешних краёв. Быть может, хотя бы экскурсия на знаменитый персидский рынок способна разогнать всю эту смертную тоску?