Только ты и я

8 января, суббота / 22.13 Линда исчезает в своей комнате после нескольких эпизодов. Вилле думает: «Наверное, чтобы мы остались наедине и я чувствовал себя спокойнее», как будто она не самый комфортный взрослый человек, с которым можно находиться рядом. Кроме Эрика, если считать его взрослым или пропустить ту часть, где его больше нет. Это один из способов выразить это. Они сидят так близко друг к другу, их ноги лежат друг на друге (потому что почему бы и нет, они должны соприкасаться везде, где только можно), они опираются на журнальный столик, голова Вилле лежит на плече Симона, Симон играет с пальцами Вилле. Все как обычно, можете себе представить. Вилле бросает короткий взгляд на Симона и спрашивает, кто звонил перед самым ужином. Он уже знает, кто это, но не может спросить: — О чем вы говорили? — чтобы не показаться ему назойливым. — Аюб и Рош. Они видели это и хотели узнать, как мы, — отвечает Симон. — Как ты, в смысле. Они, должно быть, ненавидят меня. — Вилле поправляет себя, становясь меньше. Он не может не чувствовать сожаления о том, как вел себя раньше. — Они злились на тебя, да. Не буду врать, но они понимают, почему ты так себя ведешь. Все будет хорошо, не волнуйся, — заверяет Симон.  — Я хочу нравиться твоим друзьям, — говорит Вилле, надувшись. Он, конечно, не признается в этом, но это действительно дуется. — Ты такой очаровательный, — воркует Симон. — Заткнись, — отвечает Вилле. — Я не хочу ставить тебя в неудобное положение, но… — пытается Симон через некоторое время. — Ты же знаешь, что никогда не сможешь этого сделать. — Отстой, — говорит он. Он не может удержаться от того, чтобы не поддразнить своего парня при любой возможности. Он также робеет, когда Вилле говорит ему слова одобрения. Он снова отвлекается. Да, точно, он собирался задать вопрос. — Когда ты собираешься включить свой телефон? — Может быть, завтра, не знаю, но не сегодня. Я хочу иметь возможность спать без необходимости думать об этом. — Мы можем это сделать, — говорит Симон, глядя на него с любовью. — Кстати о сне, ты останешься здесь на ночь? Все равно уже поздно. С моей мамой все будет хорошо, пока ты не спросил. Она любит тебя больше, чем меня. И это только первый день. Я ревную, честно говоря. — Ты уверен? Малин, наверное, ждет где-то снаружи. Я могу уйти, я не против. Я не хочу… — Мама, можно Вилле останется здесь на ночь? — прерывает его Симон, зовя маму. — Да, конечно, — отвечает Линда из другой комнаты. — Тебе здесь всегда рады, Вильгельм, — добавляет она. — Видишь, ты уже ее любимчик. Вилле краснеет в ответ. Сегодня он уже устал краснеть, но это не скоро прекратится. — Где надувной матрас? — спрашивает Симон, когда Линда возвращается в гостиную. Линда поднимает брови, ее взгляд говорит: — Я знаю, что ты не собираешься его использовать, — и говорит именно это. — Я видела его ботинки перед тем, как уйти сегодня утром. Я знаю, что он оставался здесь прошлой ночью, — добавляет она. Вот тебе и тишина. Симон смущается от этого. Он не думал об их обуви прошлой ночью. Честно говоря, он был не в том состоянии, чтобы думать об обуви. Он был уверен, что она ничего не заметила. Тонкость — определенно не их сильная сторона, теперь он знает. Вилле застонал и спрятал лицо в груди Симона. По крайней мере, он не извиняется за это. — Спасибо, Линда, — искренне говорит Вилле. — Спасибо, Линда, — передразнивает его Симон. — Без проблем, милый, — говорит она Вилле. — Я иду спать. Мне рано вставать. Если вам нужен разговор, я с радостью помогу, — добавляет она, глядя на них обоих. Они оба стонут от этого, и Симон говорит: — Ладно, пока, спокойной ночи. — Линда усмехается, желает обоим спокойной ночи и уходит в свою комнату. — У тебя потрясающая мама, тебе так повезло, — говорит Вилле, глядя вслед удаляющейся фигуре Линды. Он очень хочет, чтобы у него была такая мама, как она. — Я знаю, — говорит Симон. Он знает, что думает Вилле о своей маме, но Вилле не нужна его жалость, поэтому он не комментирует это. Что-то из сказанного Вилле приходит ему в голову только сейчас. — Подожди-ка, что значит Малин где-то есть. Неужели она уже сутки ждет у нашей двери? Нет, этого не может быть, ты был пьян и был один. Боже мой, почему мне не пришло в голову спросить о твоих телохранителях? Почему они не… — судорожно спрашивает он. — Помедленнее, — прерывает его Вилле. — Я объясню. Мои родители, они должны были поехать в Норвегию или Великобританию, я точно не помню, по каким-то королевским делам на выходные. Школа начинается в понедельник, поэтому у меня не было причин оставаться во дворце и ждать их возвращения. Так что я приехал в школу в пятницу. Вообще-то, если подумать, это было вчера. Это был очень длинный день, не так ли? В любом случае, я был в общежитии. Я бросил их и вылез через окно. Я дал им знать, где я был этим утром. Я также связался с Малин, прежде чем отключить телефон. Так что это не вопрос чрезвычайной ситуации в области национальной безопасности, — говорит Вилле. Он немного запыхался, когда закончил рассказ. Это действительно был долгий день. Хотя казалось, что прошло девять месяцев. — Да, тогда ладно. Как ты нашел алкоголь? Ты был совершенно не в себе. — Там были и другие ранние приезжие. У них был алкоголь. Я вернулся в свою комнату позже, зашел в Instagram и увидел парня, который был с тобой прошлой ночью и оказался у тебя дома. — Значит, ты ревновал, — заявляет Симон, но звучит это как вопрос. — Я думаю, это было очевидно, так как я прибежал к тебе, — невозмутимо говорит Вилле. — Но вчера я ничего не выкладывал. Где ты это увидел, я не понимаю. — ВозможнояследилзаинстаграмомАюбаРошиСары, —  говорит все сразу Вилле. — Я не смог понять это, Вилле, — усмехается Симон, глядя на своего парня, чьи уши начали краснеть. — Возможно, я следил за Instagram Аюба, Роша и Сары, — повторяет он. — Что?! Ты идиот! — говорит Симон, глядя на Вилле и качая головой так, что это можно истолковать только как «Я не могу тебе поверить» и «Я тебя обожаю». Вилле смущенно смотрит на него, но потом начинает: — По крайней мере, я твой … Но Симон быстро закрывает ему рот рукой, чтобы не дать закончить то, что он собирался сказать. — Не заканчивай это предложение, потому что я умираю здесь. Ты такой милый. — Как ты можешь говорить, что я милый, но я не могу сказать то, что хочу. Это несправедливо, — дуется он. — Также, чтобы ты знал, я планировала встретиться с Аюбом и Рош, и они пригласили его. Я не знал, что он придет. Это не было свиданием или чем-то подобным, — объясняет Симон. — О, я знаю. Ты меня любишь, — поет Вилле. И это совсем не мило или очаровательно. Нет, определенно нет. — Ты такой раздражающий, — говорит Симон. Он даже сам в это не верит. — Я думаю, что я милый и очаровательный. Это твои слова, не мои, — говорит Вилле. Саймон задается вопросом, может ли он читать его мысли или что-то в этом роде, но Вилле прав, это определенно были его слова. Он часто так говорил. Там не было никакой лжи. Он вспоминает кое-что еще и с блеском в глазах говорит: — Было так жарко, когда ты сказал «королевская чушь», знаешь? — вызывающе поднимая брови. — Отвали! — говорит Вилле, немного смущаясь, и вместо этого дарит ему долгий поцелуй. Симон тут же расслабляется и целует его в ответ. Как они могут чувствовать себя настолько потерянными в этом поцелуе, но в то же время находить в нем частичку себя, они не понимают. Симон встает с дивана и протягивает руку. Вилле берет ее, следуя за Симоном в его комнату. Он может пойти за ним куда угодно, честное слово. Симон ведет Вилле в свою комнату и закрывает за ним дверь. Вилле осматривается вокруг, как будто он здесь впервые. Он смотрит на аквариум, а затем оглядывается на Саймона. Он поднимает брови и ухмыляется. Очевидно, теперь они могут разговаривать телепатически. Это был не самый гордый момент для Симона. Забыть имена своих собственных рыб. Он был таким неудачником. Вилле был так близко к нему той ночью, ощущая его горячее дыхание на своей шее, что ему повезло, что он помнил, как не перестать дышать. — Так с какой стороны кровати ты? — спросил Вилле. Он не оставил Симону выбора ни прошлой ночью, ни до этого. Он разбился, потому что был либо слишком обкурен, либо слишком пьян. — С обеих сторон… Поскольку это моя кровать. — Симон выбирает быть маленьким дерьмом. — Отвали! Я имел в виду, если у тебя есть предпочтения или что-то в этом роде, — с усмешкой говорит Вилле. — Так ты бы занял другую сторону? спрашивает Симон. — Да, это была идея, гений, — говорит Вилле. — А что, если ты предпочитаешь ту же сторону кровати. Даже тогда? — Да, Симон. Какой смысл спрашивать, если я… — Ты такой … — прервал Симон его. — Да? — Ты так одержим мной, — заявляет Симон, довольный собой. — Да, и что ты хочешь этим сказать? — говорит Вилле, не впечатленный. — Больше не весело дразнить тебя, — разочарованно говорит Симон. — В отличие от тебя, мне сейчас очень весело, — усмехается Вилле. — Правда? — бросает ему вызов Симон. Он снимает свои треники и толстовку, оставаясь в одних боксерах, потому что ночью становится жарко, и это единственная причина. Вилле проверяет его, потому что, конечно же, проверяет. Затем Симон устраивается на своей кровати, занимая часть, прислоненную к стене. — Тогда тебе придется спать здесь, — говорит он, указывая на другую сторону кровати. — Надеюсь, ты не упадешь ночью на пол, — добавляет он с озорной улыбкой. — Симон, тебе придется обнимать меня. А если я упаду на задницу? — говорит Вилле. — Это звучит как твоя проблема, — категорично говорит Симон. — Но ты любишь мою задницу, тебя это тоже касается, — смело говорит Вилле. — С чего ты взял, что я люблю твою задницу? — спрашивает Симон. — Я просто не думаю, что ты любишь мою задницу. Я знаю это, — говорит Вилле. Симон отказывается придумывать ответ на этот вопрос. Вилле также берет свои треники и толстовку, которые на самом деле принадлежат Симону, и ложится на него сверху. — Значит, тебе больше не нужна моя толстовка, — говорит Симон, глядя на него снизу. Золотистая прядь волос падает перед лицом Вилле. Симон берет шелковистую прядку и убирает ее назад. Вилле смотрит вниз и поглаживает лицо Симона тыльной стороной ладони. Он говорит: — Нет, теперь у меня есть настоящая. Он так ласков и мил, что Симон целует его в губы, в висок, в нос, покрывая все лицо маленькими поцелуями, проводя пальцами по волосам Вилле, пока Вилле одной рукой держит его за талию, а другой гладит по щеке. Эта сцена рисует идеальную картину, которая заслуживает того, чтобы быть помещенной в Лувр, как бы пошло это ни звучало. Симон возвращает его на свою сторону, обхватывает Вилле руками, и они засыпают с глупой улыбкой, украшающей их лица.