"Если бы не обстоятельства"

       «Домой после побега я вернулась уже по темноте и после долгих увещеваний, что рано или поздно встречи возобновятся. Верилось слабо, но всё же я позволила отвезти себя домой. Всё в то же место за холмом, чтобы не подставляться и не вызвать дополнительного гнева. Мистер Грант был удивительно спокоен весь остаток вечера, не просто позволив мне привести мысли в порядок, но и каким-то чудом заставив поверить, что мои опасения напрасны. Проявив смирение, я всё же побрела к особняку в сумерках, обхватив руками плечи.       Дома дым стоял столбом. Ближайшие леса, как и руины, город и дорогу к Бостону прочёсывали наёмные работники. Матушка имитировала припадок: поминутно падала в картинные обмороки, вереща, что я неблагодарная, отец уже не знал за что хвататься и кого успокаивать. Исполненная гнева взбучка последовала даже от него, неожиданно поддержавшего требование матери о домашнем аресте. Слушать объяснения он не стал, но сам сетовал больше не на предшествовавший скандал, а на то, что я ушла из дома и вернулась безумно поздно. Впрочем, через несколько дней он сменил гнев на милость. Выслушав все доводы, отец пообещал поговорить с матерью о случившемся. Результатом их беседы стала очередная ссора.       Из комнаты в наказание забрали все книги, лежанку Чипа и самого щенка. Мне было запрещено выходить из спальни. Исключение составляли только приём пищи, мытьё и посещение уборной. Впрочем, на дне сумки, давно покоящейся в недрах гардероба, мне удалось найти чистую записную книжку и флакон чернил. Видимо, судьба была ко мне благосклонна, поскольку мне также удалось стащить из отцовского кабинета перо для письма, хоть и уже использованное. Новый дневник пришлось прятать под матрасом. Ещё через сутки матушка, бормоча извечные упрёки, принесла библию. Оставив её на моём столе, она потребовала вникнуть в писания о искуплении, покаянии и послушании.       Моё заточение обрело почти полную аналогию с той самой каморкой в башне сгоревшего особняка первого губернатора. Моя «комната для наказаний», конечно, осталась комфортной, но в такую башню превратился весь дом. После очередной попытки матери вдолбить мне в голову свою идею, запрет распространился даже на посещение церкви. Это было уже слишком для меня. Первые пару недель удавалось через Жозефину и Маркуса передать несколько записок в поместье губернатора, но ответа я так и не получила. Уже дома я периодически поглядывала на Мэри с надеждой, однако ответом было только недоумение.       Чувство дежавю усиливалось, возвращая меня во времена пересечения океана — не с кем поговорить, кроме семьи. Да, можно было побеседовать с отцом, но он работал, возвращался, быстро ужинал и засыпал, уставший до той меры, что едва мог связать пару слов воедино. Пожалуй, откровенную вину я испытывала только перед ним. Заставила понервничать, устроить поиски, не предупредив загодя. Впрочем, в том состоянии, после скандала… Но меня это ничуть не оправдывало. Единственное, что действительно пугало, это его возможное согласие на брак.       Чип часто скулил под знакомой дверью, не понимая, почему нельзя попасть к хозяйке. В ответ на долгий отчаянный писк слышались тирады матушки, и щенка выгоняли на первый этаж или в кухню. Малыш скучал, спасаясь только в компании Эйры. Она порой находила время, чтобы вывести его на лужайку за домом и позволить мне понаблюдать за игрой хотя бы из окна. Пожалуй, не будь Чип подарком констебля, от него бы уже избавились по велению матери.       К середине сентября Мэри принесла в мою комнату знакомые пирожные с чаем, тайком от матери. По загадочной улыбке кухарки, я поняла, что чудо всё же произошло, и не ошиблась. Под угощением обнаружилась короткая записка. Я узнала, что уже вечером воскресенья состоится долгожданная встреча. Признаться, я уже отчаялась повидаться хоть когда-нибудь. Хотя, должна сказать, что тема помолвки не поднималась в доме с начала моего заточения. И тем не менее, я всё ещё не понимала, как мистер Грант собирался эту встречу устроить, особенно с учётом, что за моими передвижениями следили бдительно, словно новый побег был вопросом времени.       Утром следующего дня в дом доставили письмо для отца. Приглашали на собрание в ратуше по случаю включения его производства в состав торговой палаты Сентфора.       Как раз на вечер воскресенья…»              Суета в доме обозначилась почти неделю назад. Воскресная месса, на удивление, не миновала даже меня. Матушка хлопотливо бегала по своей комнате, примеряя платья, подбирая чепцы и украшения. Смена нарядов ожидалась минимум дважды. После посещения церкви, и уже на вечер, когда им с отцом предстояло провести время на банкете в ратуше. Там мне появляться не требовалось, и я невольно радовалась изобретательности Кристофера. Подумать только, сам губернатор Эммерсон был готов идти на подобные шаги, чтобы позволить своему другу одну не слишком длительную встречу.       А самым прекрасным, пожалуй, было то, что Эдвард будет управлять коляской, Эйра, как служанка поедет в ратушу с родителями, чтобы быть на подхвате, если что-то потребуется. Дома я оставалась только с мисс Мэри Калверт, которая и стала моим голубем, принесшим долгожданную весть. Это успокаивало и обнадёживало — мешать она не станет. Скорее уж наоборот, максимально посодействует тому, чтобы я не попалась, когда покину комнату или вовсе территорию вокруг дома. Впрочем, на последнее всё же было невероятно мало надежды.       Воскресным утром Эйра помогла мне справиться с корсетом платья, уложить волосы, и подготовиться к выходу в люди с семьёй. В церкви я не была почти полтора месяца. Тянуло не особенно, но это было хоть какой-то возможностью подышать свежим воздухом не только через окно спальни или столовой. Загар сошёл, кожа снова побледнела до «приемлемого» уровня. Как с усмешкой сообщила матушка, даже навозом несло меньше, чем прежде. Меня старательно возвращали в ненавистный образ леди.       В церкви месса прошла вполне обычно, не считая проповеди, словно по наущению матери, посвящённой смирению. Внутренне воспринимая в штыки чуть ли не каждое слово священника, я старалась быть безучастной, почитывая взятую с лавки молитвенную книгу и откровенно маясь от скуки. Разумеется, я упрямо хотела подогнать стрелки часов, чтобы вечер наступил как можно скорее. Пока я терзалась муками ожидания, знакомый узелок жара то и дело вспыхивал отчаянным румянцем на щеках.       И тем прекраснее было предвкушение.       Пришлось пройти обряд причастия и исповеди. Спорить не стала, выполняя все требования и демонстрируя ожидаемую покорность, чтобы наконец получить прежнюю свободу. Когда-то подобные поступки я совершала только с целью действительно загладить вину. Сейчас же, словно назло, словно в пику прежней покладистости — только чтобы наказание сняли. И с пониманием, что подобный скандал может случиться снова в ближайшее время. Зная матушку, события полуторамесячной давности лишь первый акт этой трагедии с попыткой пристроить меня в чужие руки.       Уже когда я собиралась подняться в коляску, нас окликнули. К родителям приближался констебль Никсон. Они о чём-то поговорили, и, к моему огорчению, решено было нанести визит в дом констебля. Взгляд то и дело цеплялся за напряжённую фигуру Дерека. Юноша старался быть приветливым, но, кажется, скованность довлела над ним. Всю дорогу до собственного дома он шёл рядом, хмуро глядя под ноги и не решаясь заговорить. Только скомканное приветствие, поклоны и манерный сухой поцелуй моей руки.       Старшие привычно удалились в гостиную, предоставив нам свободу действий.       — Мисс О’Нил, давайте пройдём в сад. — Дерек приглашающе указал ладонью на уже знакомую мне дверь, — он чуть дальше псарни. И там нас точно не побеспокоят…       — Хорошо. Благодарю за приглашение. — Его напряжение передалось и мне, но я всё же побрела вслед за хозяином дома.       Задний двор со знакомым вольером, сейчас опустел. Щенки подросли и окрепли, отправившись ко взрослым собакам в огороженную часть двора. Гравийная дорожка вела дальше. Сад был скромен, но ухожен. Пёстрые клумбы, кустарники, небольшой фонтан в котором плескались утомлённые жарой воробьи, удравшие, едва мы появились в поле их зрения. Несколько скамеек под раскидистыми клёнами и остатки летнего зноя, который нет-нет, а уже переходил в ощутимую прохладу.       После очередного приглашающего жеста я села на скамейку, настороженно глядя на Дерека, меряющего пятачок впереди шагами. Стояла вязкая тишина, которую никто не торопился прервать. Впрочем, я не хотела отвлекать его от попытки выстроить речь так, чтобы мы оба остались довольны результатом.       — Думаю, вы догадываетесь о цели приглашения, как и о причинах моей нервозности, — наконец выпалил он, и я кивнула. — Прекрасно. Наслышан, что мысль о замужестве для вас не является хоть сколько-то привлекательной. Понимаю, что результатом попытки настоять на нём, вероятно, стала ссора с семьёй. Но, мисс О’Нил…       Я обратила внимание, как он поник, как опустились плечи, как затравленный взгляд перекинулся на дом и снова вернулся ко мне. В нём читалось едва ли не отчаяние. Однако, явно не столько из-за отказа, сколько из-за непонимания причин.       — Мистер Никсон, я прошу вас быть непредвзятым в своих вопросах. Проблема не в том, что именно вы мне неприятны и это причина. Ничуть. — Я сложила веер и опустила его на колени, стараясь донести истину, — и ответ вы сами озвучили: мне противна мысль о навязанном браке. Только и всего. Разве можно считать нормой, когда за нас решают, на ком жениться и за кого выходить замуж? Мы ведь не щенки породы-компаньона, Дерек. Мы не так быстро привыкаем к смене окружения, к другим людям.       — Но не потому ли браки следует заключать как можно раньше, чтобы это привыкание прошло легче? — Тихо поинтересовался мой собеседник, — неужели вам было бы плохо здесь? Ведь ваша семья близко… Пешком дойти можно!       Мне отчего-то казалось смешным его возмущение и нежелание услышать точку зрения, диаметрально противоположную навязанной. Я понимала, что он уязвлён отказом, что, возможно, сейчас наша дружба рушится из-за поспешного решения. Не моего. Семьи, вздумавшей устроить мою судьбу, а если точнее, матушки. Ведь, если вдуматься, отец уже сейчас устаёт, лишившись моей помощи, пусть я и не считала её хоть сколько-то существенной. А в случае этого брака обо всём, включая дальнейшую работу, можно будет забыть.       Второй причиной снисходительной улыбки на моих губах было невольное сравнение Дерека и Кристофера. Если первый не принимал полутонов и не пытался как-то подумать собственной головой, то второй умел услышать зерно истины даже в самой полубредовой моей мысли. Снова сказывалось влияние возраста, видимо. Зрелость и мудрость не всегда приходят рука об руку, но мистер Грант сумел успешно сочетать это в себе. Этим он пленил, пожалуй, куда больше, чем смог бы кто-то прочий, даже среди его ровесников.       Я вздохнула, скрыв улыбку:       — Вы смотрите на ситуацию ограниченно, Дерек. Как через окно, не покидая комнату. А стоит лишь высунуться по пояс, открывается много интересного. Есть заведённые правила. Традиции, если угодно. Они созданы до нас и после нас, полагаю, ещё будут существовать десятки, если не сотни лет. Но мы сами… Что мы можем, кроме как по требованию семей вступить в брак? Что мы успели сделать? Чего добились?.. — Я испытующе заглянула в его глаза, — вы ведь сами говорили, что восхищаетесь моим стремлением оказывать посильную помощь отцу на производстве. Думаете, это будет возможным для замужней леди? Не думаю, что констебль благосклонно отнесётся к моим отлучкам. Нам всего шестнадцать… Мы ничего не достигли, не добились… Не видели жизнь и не увидим, если согласимся на это сейчас. Неужели вам это по душе, мистер Никсон?       Он сел на скамейку рядом, опустив голову и чуть покачав ею:       — Нет. Разумеется, нет. — Он сморщился, и признался: — Просто показалось, что вы сочли меня недостойным претендентом.       Не сдержав эмоции, я рассмеялась, неожиданно даже для себя, хлопнув его по плечу сложенным веером.       — Дерек, я уверена, однажды вы осчастливите какую-нибудь леди. Увы, но не сейчас и не меня. — Уловив его не слишком довольный взгляд, я добавила: — Но я не отказываюсь от нашей дружбы. Порой она куда прочнее всех прочих уз, тем более, заключённых насильно.       Сын констебля напряжённо смотрел на мою привычно протянутую для пожатия руку. Уязвлённый в желании обрести счастье, которое ему вдолбили в голову, получивший отказ в том, что ему не было нужно… «Отчего же мне так отчаянно жаль его?» — металось в голове. И всё же Дерек мягко сжал мою ладонь, всё же проявив такт, перевернул её и тронул поцелуем пальцы. Взаимопонимание, пусть и хрупкое, было установлено. Оставалось донести это до моей семьи и констебля.       Мы покинули задний двор и направились в гостиную, считая, что уведомить старших стоит уже сейчас. Надо ли говорить, что на лице отца плескалось ехидство, матушка же была не на шутку раздражена итогом. Констебль все доводы принял почти равнодушно, лишь поддержал мысль, вложенную мной в голову сына, что нам стоит повременить с такими задумками, как брак, в принципе. «Времена меняются!» — крякнул констебль, и мы вежливо откланялись.       В коляске пытка моих ушей продолжалась всю дорогу в перебранке родителей. Отец безуспешно пытался объяснить, что сейчас это неразумно, но у матери, упёртой, как всё наше стадо, на каждый его довод был только один ответ: «Это правильно!». Домой мы добрались к полудню, и я снова скрылась у себя, незаметно забрав Чипа в комнату. Щенок, обрадованный возможностью побыть рядом хотя бы недолго, притих на моих коленях, поминутно облизывая руки и позволяя в очередной раз засесть за дневники, чтобы скоротать время.       Скука развеивалась тем быстрее, чем скорее наступал вечер. В окно я видела не слишком довольного сменной одеждой Эдварда, который чистил лошадь в преддверии поездки в ратушу. Эйра тоже бегала по дому в новом платье, которое мы купили в Бостоне, пока ждали прибытия Эммы. В крахмальном чепце, аккуратная и расторопная, она помогала со сборами матушке, перешнуровывая с усталым видом уже, кажется, десятое платье. Отец, давно собравшийся, после обеда ушёл в свой кабинет, чтобы немного времени уделить делам. Я украдкой поглядывала на часы в свой комнате, отсчитывая в нетерпении минуты, чуть что дёргаясь, чтобы успеть спрятать записную книжку и перо с чернильницей. Попадаться было опасно.       Солнце неторопливо клонилось к горизонту, заставляя сердце частить и сбиваться со строчек, оставляя кляксы и помарки. Чип перебрался на постель, уткнувшись носом в мою подушку, и задремал от ощущения знакомого покоя, тепла и уюта. В конечном итоге я убрала свою «рукопись», и перебралась к нему, лениво полистывая библию. Её я воспринимала как очередной не слишком правдивый роман.       За окном вечерело, когда хлопок входной двери и цокот подкованных копыт ознаменовал отъезд родителей. Они не переставали вяло переругиваться. Захлопнув библию, я несмело, на цыпочках, подошла к двери и прислушалась к звукам снаружи. Тишина. Взгляд скользнул по отражению в зеркале, и я удивлённо застыла. Бледность в сочетании с румянцем, лихорадочно поблёскивающие глаза, часто вздымающаяся в корсете платья грудь, нервно заламываемые пальцы, встрёпанные волосы. Пришлось спешно приводить себя в порядок. Не хотелось спустя долгие дни разлуки предстать неряхой.       Когда я отчаянно подвязывала волосы лентой, в комнату тихонько постучали:       — Мисс О’Нил… — позвала Мэри.       — Да-да! Входите! — Чертыхнувшись, я отшвырнула ленту в сторону, сев на край постели.       Кухарка заглянула в комнату, оценила моё недовольство и тихо рассмеялась:       — Нужно немного подождать. Давайте, я помогу. Не Эйра, конечно, но… — она сноровисто подобрала ленту, перехватила мои волосы и заплела их в густую объёмную косу, подвязав на конце, — вот, так-то лучше…       — Спасибо, мисс Калверт. — Я улыбнулась, уже без раздражения заглянув в зеркало, — вы меня спасли.       Она с улыбкой кивнула на дверь:       — Пока нет… Идёмте. Только прихватите шаль. Холодает. — Я послушно кивнула, вытягивая из шкафа шерстяную накидку на плечи и побрела за ней, стискивая её край пальцами от волнения.       Мэри спустилась с лестницы и отправилась в столовую. Следуя за ней шаг в шаг, я едва не вскрикнула, когда обнаружила в комнате точно такую же девушку в точно такой же маске на лице. Кухарка со смехом напомнила мне о своей сестре-близняшке, которая помогала с угощением на мой день рождения. Затем она объяснила, что дом покинуть можно будет ненадолго и через кухню, а не через чёрный ход. Мэри останется в столовой, откуда будет видно возвращающихся родителей, а её сестра Дэри останется в кухне, чтобы в случае чего предупредить и позволить мне без заминок вернуться в комнату.       Девушки озорно переглядывались, объясняя детали. Мне оставалось только горячо и искренне благодарить их обеих, сгорая от нетерпения. Когда каждая сестра заняла свой наблюдательный пост, я нервно проскочила кухню и толкнула дверь, ведущую на улицу. Становилось всё более горячо внутри. Губы пересохли от волнения, и в груди грохотало сердце. Улыбка становилась шире с каждым шагом вперёд, в сторону заката, что уже ласкал верхушки леса в отдалении и вот-вот должен был коснуться уцелевшей башни руин.       Вот только вокруг никого не было…       — Моя милая мисс О’Нил… — раздалось из-за спины.       Уже даже не испугалась, ведь соскучилась до сумасшествия. Развернувшись на каблуках, я едва ли не бегом бросилась к стоящему в тени за углом мужчине. Сердце ускорилось ещё больше от тёплых рук, принявших в объятия, сжавших так крепко, как это было нужно. Я улыбалась, радуясь даже этой малости, чувствуя, что крылья, прижжённые наказанием, распахиваются и вот-вот вознесут меня в тот рай, что существует на самом деле, а не описан в библии.       — Я скучала, мистер Грант…       — Я тоже, Сара… Я тоже. — Он тихо рассмеялся, поглаживая меня по волосам, — Пришлось попотеть, но встречу организовать довелось. Пусть и не так уж быстро.       Отстранившись, я в очередной раз прикрыла глаза, только сейчас сообразив, что он без маски, хоть и стоит в густой тени. Бархатом скользнувший по натянутым нервам смех. Он поднял мои ладони, поочерёдно тронув губами тыльные стороны. Прошептал что-то о том, что я занимала все его мысли. Огонёк внутри вспыхивал всё ярче, заливая щёки румянцем. Хотелось смеяться и плакать одновременно от переполняющих эмоций. Восторг встречи кружил голову и путал остатки трезвомыслия.       Уходить далеко было нельзя, и мы оставались всё там же, за углом особняка, обмениваясь последними новостями. Время играло против нас, но каждую минуту хотелось потратить как можно полезнее.       — Я думала, что вы забыли… — шёпотом призналась я, — несколько записок передавала.       — Миссис Баркли всё доставила, не переживайте, Сара. Я не хотел рисковать, передавая ответные послания, которых накопился бы целый мешок. — Кристофер снова рассмеялся, поглаживая мои щёки, — рискнул только когда удалось организовать банкет в ратуше. Обнадёживать до срока и огорчать вас в итоге не хотелось.       Я сглотнула, потершись щекой о чуть грубоватую тёплую ладонь, чувствуя шумный вздох от этого жеста. Лба коснулись обжигающе горячие губы.       — Сегодня я дала однозначный отказ сыну констебля. — Выпалила, всё же не сдержавшись, — удалось всё объяснить, минуя острые углы.       — Мисс О’Нил…       — Послушайте. Пожалуйста, вы только послушайте, сэр… Вы говорили о моей юности, но я буду ждать, сколько потребуется. Вырасту рано или поздно, чтобы вас это не смущало в конце концов!.. — Слова срывались словно в горячке, которая охватывала всё сильнее. — Я не изменю своего выбора.       Мистер Грант отстранился, придерживая меня за плечи:       — Но и мой возраст будет меняться. Вы забываете об этом. — Спокойно ответил он, — я всё ещё против того, чтобы вы рушили свою жизнь…       Отшатнувшись, я отступила на несколько шагов и отвернулась, опустив голову. «Да как он не понимает?!» — на смену переполняющему восторгу пришли очередные страхи, — «Может, как и предполагала Эмма, он не верит в то, что его можно любить таким, какой он есть?..». Мысли роились в голове.       — Если для вас это игра, зачем вы пришли?.. Дать надежду и отобрать её с такой жестокостью? — Хрипло поинтересовалась я.       Позади послышался очередной вздох и несколько шагов. Крепкие руки укутали плечи. Снова тепло, которое сейчас, правда, перестало спасать.       — Мисс О’Нил, я брежу… Просыпаюсь с вашей улыбкой перед глазами и засыпаю, видя огорчение от разлуки. Это мучает и сводит с ума. Безумие в той конечной стадии, когда уже не изменить ничего, — он тронул мой затылок губами, шепча: — И всё же доводы разума останавливают от шага, который необходим. Привязывать к себе вас я не в праве…       Раздражённо мотнув головой, я горько усмехнулась:       — Что ж, думаю, я решу проблему для всех. — Идея, влетевшая в голову ещё днём, неожиданно сорвалась с губ: — Полагаю, монастырь в этих землях как нельзя кстати…       Кристофер молчал. А я чувствовала упирающийся в свою макушку лоб, тёплое дыхание, щекочущее шею. «Как можно сходить с ума от этой малости и нестерпимо желать оказаться как можно дальше, чтобы боль уменьшилась?» — Пролетало внутри. Руки обняли крепче и через платье и шаль, через его одежду, стал ощущаться грохот сердца. Частый и словно бы испуганный. Игра на границе собственных нервов, когда уже не знаешь толком, чего хотелось бы больше — сбежать или остаться.       — Вы спешите, милая Сара. — Наконец проговорил он.       — Я слишком хорошо знаю свою мать. — Криво усмехнувшись, я перевела взгляд на бордовую полоску заката, — её одержимость моим замужеством рано или поздно приведёт к желаемому результату. И я бы предпочла сделать это добровольно с тем, кто…       — Молчите, прошу.       — Почему?.. — Я поджала губы.       — Потому, что тогда иллюзия выбора испарится у нас обоих. — Тёплая ладонь поднялась, тыльной частью снова погладив мою щёку, чуть отклоняя голову. Виска коснулся такой знакомый невесомый поцелуй, — уже сейчас она трещит по швам, стоит мне оказаться поблизости. Приходить в развалины в одиночку, но приходить, чтобы вспоминать не то прошлое, которое сгинуло в огне, а надежду, которая в них зародилась в мае, когда непоседливая девица упала с разрушенной лестницы. Когда через несколько дней едва не упала снова. Сначала это казалось забавным и тревожило больше потому, что я опасался узнать об очередном вашем падении уже постфактум, когда всё оказалось бы действительно худо.       Из меня вырвался нервный смешок, и в противовес раздражению щёки залил стыдливый румянец:       — Я ведь говорила, что не всегда такая неуклюжая.       — Это не отменяло тревог. Я приходил раз за разом, ещё не осознавая, что чем дальше, тем больше ожидаю от каждой встречи. Слова, которые вы произносили, прикосновения… Это было ново и смахивало на подачки, в которых я себя убеждал. — Я попыталась возмутиться, но поцелуй, обжёгший шею, сбил дыхание, и язык прилип к нёбу. Голова закружилась с такой силой, что я искренне опасалась упасть в обморок здесь и сейчас от нового чувства. Реакция не укрылась, и он улыбнулся в мою кожу, продолжив: — Я был наблюдателем за пробуждающейся каждый вечер красотой, которая раскрывалась только рядом со мной… Хмурая леди, усталая, зачастую раздражённая из-за домашних забот улыбалась мне искренне… Это стало бесценным и снова приводило туда, где всё началось. Доверие, скромность, искренние речи, честные мысли, умение держать своё слово и знать ему цену. Но… юность. Манящая и пугающая.       Он неожиданно рассмеялся, разворачивая меня лицом к себе и ещё крепче обнимая. Глаза закрылись, и я застыла, чувствуя, как мурашки ползут по всему телу от губ, почти бесперебойно ласкающих лицо короткими, но такими жгучими поцелуями. Они так старательно избегали моих губ, чтобы честь не пала ранящими осколками к ногам. Хотя, видит Бог, если Он существует, ничего более желанного для меня в тот момент не было.       Попытка взять инициативу и всё же попытаться — провал. Слишком верный своему слову и обещанию, он перехватил ладонями моё лицо, поглаживая щёки большими пальцами.       — Мистер Грант…       — Прошу, дайте закончить! — Он рассмеялся привычными ласкающими нотками, — прочтя первое письмо от вашего отца, я лишь удивлялся его решительности, но ничего внятного не ответил. Второе и третье были настойчивее, с обещаниями в краткие сроки обустроить производство. Почти разорившийся мануфактурщик, который имел слишком мало шансов, чтобы поставить на ноги собственное дело. И снова краткий ответ о том, что в более северной колонии его производство пригодится наверняка. Четвёртое, уже почти отчаянное, с объяснениями желания перебраться именно сюда: спасти последнюю дочь. — Кристофер вздохнул, шепча в мой лоб, словно делясь своим сумасшествием от едва не упущенного шанса; — Обстоятельства, Сара… Лишь стечение обстоятельств и капля сострадания к чужой доле в мире, где милосердие погибает в чёрствых душах…       «Но ведь отец писал Эммерсону…» — нервно мелькнуло в подсознании. И всё же мысли путались от тёплых рук, снова стиснувших, укрывающих от прохладного ветерка в сгущающихся сумерках. Поцелуй почти в губы, но снова мимо.       — Разве это не судьба? — Спросила я, чувствуя, как колотится собственное сердце.       Снова смех:       — Возможно. Но в неё я не верю уже достаточно давно… Не верил. Всё до того же мая. Ожидал увидеть заносчивую аристократку, при случае готовую унизить кого угодно, а встретил ангела. И именно тогда понял причины настойчивости мистера О’Нила. Позволить вам погибнуть было сродни преступлению! — Грант вздохнул, умолкнув на долгую мучительную минуту, — представить себе один вечер без встречи с «пастушкой» было уже невыносимо сложно. Чем дальше, тем отчётливее приходило понимание, что влекут меня уже совсем не руины. И этот дьявольский перерыв, когда взгляд из окна ратуши — единственное, что было доступно. Но и там вас было не увидеть… Иллюзия начала осыпаться как та самая лестница, что нас познакомила. Иллюзия, что возможно уйти. Иллюзия того, что это лишь дружба и ничего больше.       Я улыбнулась, чувствуя сдавивший горло комок невысказанных слов. Так близко к правде и так бесконечно далеко от признания, которое было самым желанным. Гордость перетиралась в труху, осыпалась, как выдуманная им «иллюзия» свободы от связи, что выглядела насмешкой с самого начала. Над обоими. Насмешка над молодой дурочкой, которая не верила в любовь. Насмешка и над тем, кто, скрываясь под шрамами, не мог поверить в то, как моя любовь пустила корни, даже не видя самих увечий.       Слова дались с трудом, но я всё же прошептала:       — И вы решили мучить меня теперь, пытаясь разобраться в том, где обманка, а где действительность? Вы жестоки…       — Нет же, Сара…       — Да, мистер Грант. Вашими руками, вот здесь, — я указала пальцами на свою грудь, — зародилась та самая любовь, которую я считала выдумкой. А теперь её убивает на корню то, что вы именуете «иллюзией». Но я люблю. И с этим уже так легко не справиться… Вы приходите, давая надежду, и отнимаете её словами.       — Мисс О’Нил, вы не понимаете. — Он отчаянно мотнул головой, отчего волосы погладили моё лицо, — всё слишком сложно.       Вздохнув, я снова зажмурилась и подняла лицо, по дыханию ориентируясь, к чему прижмутся губы. Снова покрытая узелками шрамов мужская щека. Сердце пропускало удары и огонёк, прежде разгорающийся внутри, колыхнулся, начиная гаснуть. Я отступила из разжавшихся объятий, чувствуя ледяной холод, который пришёл на смену жару. Мне было больно, но если продолжать то, что происходит сейчас… Монастырь покажется действительно единственным спасением.       — Я понимаю самое главное: осень вступает в свои права. Ещё месяц, и даже если наказание с меня снимут, сбегать в развалины не выйдет. Всё это превратится в пытку, длиной в зиму. Ранние сумерки, холод… Ведь я юна, верно? Кто позволит «пастушке» покинуть отчий дом в сумерках? — Качнув головой, я сделала ещё пару шагов прочь от него, спиной вперёд, — время, мистер Грант… Оно должно бы лечить застарелые раны, но лишь добавляет новые. На сей раз вашими руками на мою душу. — Глубокий реверанс, в который я уже, кажется, не присела, а почти упала от усталости и чувства разбитости: — Доброй ночи.       С трудом найдя в себе силы подняться, я побрела к двери, ведущей в кухню. Пальцы озябли, и в голове отчётливо металось, что я совершаю ошибку. «Пускай, если это поможет больше не бередить собственную душу…» — подумала я. Когда ладонь ухватилась за дверную ручку, позади раздался всего один шаг. Стремительный рывок за руку заставил уткнуться в крепкую, тяжело вздымающуюся грудь. Встревоженный грохот сердца уже не откликался к моему ужасу. Огонёк затух от обиды. Навечно, или же на время… Решать и менять это должна была уже не я.       Вздох, смахивающий на стон, в дюйме от приоткрытых губ:       — Я люблю, моя милая мисс. Люблю вас… Но…       — Но глупая юность растёт слишком медленно… — улыбнувшись, я всё же развернулась к двери, — я тоже вас люблю, Кристофер. Хотя всё больше желала бы остаться в неведении об этом убийственном чувстве. Доброй ночи…       Дверь поддалась, и я выскользнула из разорвавшихся объятий, уходя в дом. «Точка, или многоточие?..» — отбилось в груди. Дэри недоумённо смотрела на меня, оторвавшись от вышивки. О том, что родители вернулись, она не предупреждала. Прошли от силы пара часов, а значит и вернуться я должна была позже и совсем-совсем иначе.       Явно не в таком состоянии…       Ноги не держали, и я сползла по двери на пол, закрыв глаза, стараясь сдержать удушливые слёзы. Слишком много уступок, слишком много послушания, страхов огорчить, обидеть, старательных попыток подстроиться, подсознательное желание сохранить эти безумно запутанные отношения… Чтобы сейчас чувствовать внутри сосущую пустоту. Ведь любовь воспринята иллюзией тем, кому посвящена. Я улыбалась, безумно глядя в потолок, заталкивая слёзы подальше, обещая себе, что больше не пророню ни одной.       Дэри подбежала ко мне, осторожно встряхнув за плечи:       — Мисс!.. Мисс О’Нил!       — В-всё в порядке… — «Ничуть» — вздохнул внутренний голос, — просто замёрзла. Спасибо за вашу помощь, мисс Калверт. Пожалуй, мне стоит прилечь.       Попытка встать на ноги — провал. Я завалилась на бок под встревоженный крик над головой. Как добрела, и добрела ли сама до своей спальни, я не помнила. Только то, что было отчаянно, до стука зубов холодно. Шаль осталась на улице, и Мэри принесла её в мою комнату, оставив на спинке стула. Кое-как справившись с корсетом, я забралась в постель, слыша встревоженно скулящего Чипа, который тыкался мокрым носом в мои щёки. Обняв его, я уткнулась лбом в ходящий ходуном бок и заплакала. Всё же позволила себе эту поблажку.       Следом был обрывчатый сон, в котором раз за разом прокручивался последний разговор. Я так отчаянно цеплялась за собственное неверие в существование любви, чтобы получить подобное сторицей, едва её испытав. От пронизывающего холода не спасали одеяла. Он был не снаружи, а внутри. Путался в мыслях, пытаясь выбраться наружу и потопить остатки сознания под ворохом недоверия. Чужого недоверия к чёртовой молодости, которая в прочих ситуациях была бы действительно переменчивой, словно весенние ветра.       И всё же в мыслях — бесконечные непорочные поцелуи, ласка тёплых, чуть грубых пальцев, щекотка русых волос, поглаживающих моё лицо, словно дополняя экстатический восторг одной единственной мыслью: «Как это можно чувствовать и не сойти с ума навсегда?!». Можно, когда одиночество становится потребностью снова, ведь иначе уже не выжить. Кто-то принимает его сознательно, ставя крест на себе, как Кристофер, а после удивляется, что бывает иначе. А кто-то, как я, выходит из него, чтобы быть рядом, а в итоге получает…       «Что же я получила, кроме боли?..» — открыв глаза на рассвете, подумала я. Чип лежал рядом, беспокойно уткнувшись носом в мою шею. Из постели выбираться не хотелось, но время уже было поздним. Ещё немного, и позовут завтракать. Прикинуться больной? Чревато последствиями… Матушка со своей неумелой заботой загонит меня в гроб раньше, чем я успею объяснить, что оправилась. Пришлось потревожить Чипа и всё же подняться.       На тумбочке у постели стояла чашка остывшего травяного чая с валерианой, всё та же библия и… Записка. Вздохнув, я убрала её в книгу, чтобы не читать. Не портить и без того крайне шаткое спокойствие. Снова зеркало в углу, отразившее потухший взгляд, тени под глазами, спутавшиеся волосы, которые я так и не расплела. Взяв щётку, я попыталась вычесать колтуны, но, кажется, лишь больше запуталась. Всё валилось из рук и раздражало. Тесёмки корсета под грудью на домашнем платье спутались не меньше волос.       Положение привычно спасла Эйра, уладив и то, и другое. Встревоженный взгляд помощницы скользил по лицу. Сыпались вопросы, на которые я отвечала односложно. Я поймала себя на мысли, что испытывала похожие эмоции после смерти братьев. Сделала вывод — внутри разливалась скорбь, повлечённая утратой того, кто ещё долго будет тревожить мысли, находясь так близко и так далеко одновременно. Наблюдать, узнавать через десятые руки о событиях моей жизни, но не переступать собственную зажатость, как и заведённые им же самим правила.       Я спустилась к завтраку, когда родители уже были за столом. Вкус пищи не ощущался. Снова попытки поддержать никому не интересную беседу. Под конец трапезы отец обеспокоенно коснулся моего лба.       Прозвучало прежде самое желанное из предложений:       — Дитя моё, мне кажется, вы засиделись… — он встревоженно улыбнулся, — возможно, возвращение к работе немного скрасит хмурость?..       — Джеймс! Она ведь нака… — попыталась возмутиться матушка, но осеклась, когда отец поднял руку.       — Даже более тяжкие преступления получают не только казнь, но и помилование. — Он строго взглянул на неё, тяжело дышащую от негодования, — тем более, ваша вина в этом тоже есть, Элен. И я впредь не желаю слышать в этом доме речей о «предназначении женщин» и необходимости брака. Наша дочь сама в состоянии определить, нужно ли ей связать с кем-то свою судьбу, и когда именно это случится.       Матушка гневно отшвырнула с колен салфетку. Поднимаясь из-за стола, изобличительно ткнула в отца пальцем:       — Из-за вашего потворства она останется старой девой!       — Из-за моего потворства она осталась жива и будет счастлива тогда, когда сочтёт нужным. — Отец положил руку на моё плечо, сжав его, — ступайте за верхней одеждой, юная леди. Пряжи накопилось с избытком, а один из станков простаивает.       Недоверчиво кивнув, я поднялась из-за стола, направляясь обратно в комнату. Вместо шали — жакет с удлинёнными рукавами. Застегнув пуговицы, я потянулась было к вееру и шляпке, но нависшие над пастбищем тучи явно намекали, что жары ждать не стоит. Мысли были снова далеко. И на сей раз я точно знала, что они разрываются между загадочным кабинетом в ратуше, окна которого выходят на центральную улицу, и поместьем Эммерсон-Холл.       Вернуть их обратно не представлялось возможным…