"Если бы не обстоятельства"

       «Наступил август, горячая пора сбора большей части урожая. Производство ширилось, и наёмных работников становилось всё больше. Местный портной скупил у отца порядка половины запасов шерсти. Остальное ушло в счёт оплаты долгов, но и прибыль была ощутимой, что давало надежду на будущее. Тонкорунные овцы, купленные в соседних колониях, тоже были острижены, и запасы пряжи обновились. Каждый день я просыпалась под стук станков и засыпала в предвкушении этого шума.       Близился приезд Эммы, и я то и дело сбегала из дома под предлогом пойти посмотреть на её будущее жильё, куда завезли мебель и посуду. Хозяйка дома — приятная сухощавая вдова преклонных лет, кажется, моим визитам была рада. Она тепло улыбалась и сетовала на то, что одиночество уже давно тяготит, а в компании молодой образованной леди всё же будет значительно приятнее коротать свободные вечера. За неимением постоялицы меня старались как можно дольше держать в гостях, отпаивая чаем и угощая сдобой, которую хозяйка, миссис Хилл, готовила просто божественно.       Что-то изменилось и в наших отношениях с мистером Грантом после того незапланированного визита в губернаторское поместье. Откровенно говоря, я испытывала жгучий стыд за своё неуёмное любопытство, порой не зная, как оправдать тот или иной поступок. Часто запинаясь и извиняясь не к месту, я заливалась смущением, чем вызывала его смех и успокаивающие прикосновения. Он старался быть деликатным, но всё же притяжение работало наизнос. Мы, кажется, оба ловили себя на мысли, что даже простое касание рук сейчас было чем-то сводящим с ума.       Участились поездки к реке и дальше, почти к окраинам колонии. Пару раз я даже увидела издали поселение коренных жителей материка. Удивительные маленькие домики со странным названием «вигвам», покрытые вышивками, узорами и рисунками, достаточно грубые, неуютные на вид. Готовка на воздухе, одежда из выделанных шкур или груботканная. Я не представляла, как они живут в этих лачугах. Однако понимала, что и они, вероятно, не понимают нашу приверженность домам из камня или дерева со множеством комнат.       Что меня удивило более всего — те из индейцев, кто решил работать на производстве, носили обычную одежду, такую же, как у горожан. Только дети, которых некоторые матери брали с собой, бегали в странных робах. Впрочем, это объяснялось довольно просто: взрослые жару переносят легче, чем дети. К слову, как выяснилось, наше производство в городе оказалось единственным, куда коренные жители устроились охотно, ведь никем здесь не притеснялись. Отец установил время перерыва, оплачивал работу и частенько шёл на уступки, позволяя детворе помогать с выпасом, если им было интересно. Более того, он охотно объяснял всю технологию производства шерстяного полотна, как когда-то рассказывал о ней мне.       И тем не менее, стоило мне, оказавшись в амбарах, обернуться к руинам, как сердце начинало трепетать. Труда стоило сохранять невозмутимость. Раз за разом я дожидалась послеобеденного времени, чтобы сбежать, встретиться, и, хотя бы несколько часов провести с Кристофером. Я слушала бархатный голос, порой чувствовала его поцелуи, касающиеся рук и чуть неловкую заботу, попытки обезопасить меня от всего, что только могло приключиться. Иногда мы лежали рядом на берегу реки, глядя в облака. Он снимал маску, с которой последние недели не расставался, и без сопротивления притягивал мою ладонь к своему лицу, наслаждаясь тем, что я не пытаюсь вывернуться и убежать. Порой казалось, он испытывает пределы моего терпения, ожидая что я нарушу негласное обещание — не смотреть. Я сдерживалась всякий раз, даже не пытаясь ослушаться. И продолжу, пока он не попросит об этом сам.       Хотелось ли мне видеть? Да. Тайн между нами становилось всё меньше, и я начинала отчётливо улавливать, что наше влечение обоюдно. Чего стоило желание оставить записку о невозможности встретиться, чтобы не навлечь на него моих обид… Мысли путались вечерами, когда встречи заканчивались, и по пути к дому я чувствовала… пустоту. Словно вынуждена была возвращаться туда, куда не хотела. Словно расставание, каждое из них, становилось откровенной пыткой. Ту же тревогу я улавливала в серых глазах под маской.       По крайней мере, мне безумно хотелось верить, что это так. Хотелось, чтобы однажды разлука не последовала. Возможно, впервые в собственной жизни я думала о том, что эта странная дружба заняла в моём сердце далеко не то место, которое ей отводилось прежде. Да и дружбой ли оно полнилось теперь?.. Ответов не было, а вопросы копились. Вопросы, которые не задать, чтобы не выглядеть наивной дурочкой, понадеявшейся на чудо, которое прежде отвергала.       Любовь или всё же влюблённость?..»              Пение птиц и шелест волн океана, грохот сходней и ворчание Эйры, которой строго-настрого запретили оставлять меня одну в ожидании прибывающего корабля. Ждали мы уже второй день. Что-то произошло в плавании, по срокам корабль должен был пристать к берегу ещё вчера до полудня, но задерживался. Пришлось вернуться домой до утра. Я взволновано крутилась в коляске, то открывая, то закрывая книгу, сходила с Эйрой в местную лавку за новым платьем, с любопытством завернула в магазинчик, торгующий украшениями. Жемчуг для них добывали южнее Бостона…       Словом, старалась отвлечься, как только могла, вот только взгляд неизменно впивался в горизонт в поисках корабля, который привезёт мою милую Эмму в Сентфор.       Эйра встрепенулась:       — Кажется, плывёт…       — Ура! — я захлопнула книгу, поднявшись с сидения и всматриваясь в точку, вынырнувшую из далёкой дымки. Было жарко, но встретить гувернантку я вызвалась сама.       Спустя час, когда швартовка закончилась, уже привычно грохотнули по причалу деревянные сходни, и пассажиры начали спускаться на берег. Знакомый до боли силуэт худенькой Эммы с парой холщовых сумок показался в суете. Она затравленно оглядывалась, проходя контроль прибытия — старалась как можно быстрее ощутить под ногами твёрдую землю. Совсем недавно и я не могла поверить, что качка закончилась, и долгожданный берег достигнут нами после двух месяцев плаванья.       Наконец, гувернантка взошла по последней лестнице, и мне позволено было её поприветствовать. Полностью на радостях позабыв о манерах и этикете, я рванулась вперёд, улыбаясь, будто мы не виделись вечность. А ведь ещё и полугода не прошло.       — Эмма! Моя милая Эмма! Здравствуй!       — Мисс О’Нил! — гувернантка счастливо распахнула руки, позволив мне нырнуть в объятия, — моё милое дитя! Как же я по вам скучала, Господи!       Она заплакала, да и я не отставала, чувствуя знакомые руки, способные защитить от всех напастей и тревог. От матери я не получала этого никогда. Эмма же безвозмездно дарила свою заботу и любовь каждому, кого брала под крыло. Худенькая бледная, гувернантка, кажется, стала ещё тщедушнее. Болезненный оттенок кожи и глубокие тени под лихорадочно блестящими глазами внушали тревогу, но она улыбалась мне, целуя щёки и лоб.       Тонкие пальцы перебрали мои волосы, поглаживая.       — Я тоже скучала… — всхлипнув, я стёрла слёзы с её лица пальцами, — не плачь. Теперь всё наладится. Я тебе обещаю!..       — Ох, моя маленькая мисс, ваши бы слова, да Господу в уши… — Эмма широко улыбнулась, чуть вздрогнув от вида появившейся за моим плечом Эйры, однако быстро взяла себя в руки, выпустила меня и присела в уважительном книксене, — мисс Писада, я полагаю? Весьма рада знакомству.       — Взаимно, мисс Кларкстон. — Эйра протянула для пожатия руку, которую Эмма обхватила своими обеими, — полагаю, пора отправляться.       Она махнула Эдварду, который, прежде чем заняться багажом, по-медвежьи сгрёб в охапку Эмму, сообщив, что тоже соскучился. Гувернантка огорошенно похлопала его по спине, пыхтя от натуги. Но вот он отстранился, подхватывая сумки и относя их в коляску. Мы пошли следом, забираясь на сидения и обмениваясь новостями. Эмма вздыхала, поглаживая меня по голове, поминутно касалась губами лба, сетуя на то, что за полгода я стала взрослее и ещё привлекательнее. Она то и дело благодарила Эйру за заботу о нашей семье. Словом, встреча старых знакомых была невероятно тёплой.       Для гувернантки путь в Сентфор был выматывающим больше из-за одиночества на корабле. Оставаясь верной своему воспитанию, она почти не покидала каюту, мало с кем общалась, полностью уйдя в чтение и посещая лишь столовую и судовую часовню. У Эммы не осталось родни, и поездка в Новый Свет оказалась единственной возможностью быть пусть и не с кровными, но дорогими сердцу людьми.       Более того, меня удивило, что, помимо моих и отцовских писем, она получила одно и от мистера Эммерсона. Губернатор лично пригласил ее в город и пообещал оказать любое содействие в обустройстве, поскольку вакансия учителя в школе при монастыре была востребованной, как никогда. Монахини не справлялись, а из местных никто не был обучен педагогике в должной мере. За предложение Эмма ухватилась, как утопающий за соломинку, отправив ответы с согласием всем троим, и начала распродавать остатки имущества, чтобы иметь хоть какой-то капитал для аренды жилья… Впрочем, как выяснилось, нужды в этом не было. Миссис Хилл лишь просила помогать в дому по мере сил и скрашивать вечера за беседами.       Через несколько часов мы свернули на брусчатку городских улиц. Удивлённо оглядываясь по сторонам, Эмма почти детально повторила мои мысли о чистоте, отсутствии противных запахов и привычной Англии серости. Улыбка не сходила с лица гувернантки и стала ещё шире, когда миссис Хилл вышла встречать нас к самому порогу. Старушка бойко расхваливала свою новую соседку, обещая, что её стряпня и местный воздух быстро вернут румянец бедняжке, и помогут восстановиться после плаванья. Сумки подняли на второй этаж, и Эйра с Эдвардом уехали в особняк, взяв с меня обещание, что домой я доберусь без приключений самостоятельно.       Я встревоженно поглядывала на часы, отмеряя, сколько времени мне понадобится, чтобы вернуться в особняк, показаться домашним и сбежать на развалины.       Уловив напряжение, Эмма села рядом со мной на тахту, взяв мои руки в свои:       — Моя маленькая мисс, что вас тревожит?       — Всё в порядке. Просто… — я сглотнула, понимая, что доверить ей свою тайну, поделиться наболевшим — почти насущная необходимость, — Эмма, я, кажется, влюблена?..       — Это же прекрасно! — Она широко улыбнулась, — малютка Сара, которая ругала все любовные романы матушки, наконец открыла кому-то сердце!       Вздохнув, я покачала головой:       — Всё не так просто. Он значительно старше. И пострадал в пожаре. Кроме того, я понимаю, что связь эту семья не одобрит. Не наше сословие… — Чем больше я говорила, тем сложнее и хуже становилось. Но мне требовалась хоть какая-то поддержка. Подсказка… — Что, если это лишь увлечение, которое никогда не получит продолжения?       Гувернантка молчала, притянув меня за плечи, наконец уложила головой на свои колени. Пальцы прошлись по волосам, перебирая, поглаживая. Я тихо плакала, просто пытаясь понять, что чувствую сейчас. Прошло всего два с лишним месяца с первой встречи с мистером Грантом. Я знала о нём всё и одновременно ничего. Но чувствовала тягу, которая рождается только в тех самых глупых женских романах, где каждая строчка пропитана ненастоящей любовью. Шаблонной и понятной, как дважды два. У меня всё было иначе. Возможно, только потому, что подобное я испытывала впервые.       Тёплая ладонь на спине, на талии, пальцы, скользящие по грубоватым узелкам шрамов на мужских щеках, острый пытливый взгляд сквозь прорези маски, дыхание, жгущее макушку, надёжная спина, придерживающая во время коротания вечеров в башне, в комнате для наказаний. Грант никогда не был холоден, никогда не пытался принизить мои интересы, не заставлял меня быть леди. Принял моё желание сохранить общение без статусов, без никому не нужных расшаркиваний с глупыми попытками наделить «пастушку» образом каких-то собственных смутных ожиданий.       Я же ловила себя на мысли, что для меня не имеют значение его положение и регалии. И если домом ему будет лачуга на окраине Сентфора без прислуги и даже очага — не страшно. Я справлюсь. Важность имело только присутствие именного этого человека рядом. Того, кто умеет слышать и говорить правильные, понятные и нужные вещи. Того, кого моё чёртовое сухое от потерь сердце смогло впустить, снова ожив, дав всходы, которые сейчас, лёжа на коленях Эммы головой, я отчаянно поливала слезами. Внутри нарастала паника, которой я прежде не ощущала никогда.       Вздохнув, Эмма склонилась, тронув губами мой висок:       — Мисс О’Нил, полно вам слёзы лить. Здесь статусы — лишь формальность. Вы ведь понимаете это… Ни к чему печалиться. Лишь дождитесь его слов. Первых, самых важных. Когда сердечко успокоится и примет положение дел, станет легче. — Она улыбнулась, — если ваш любовный интерес не слеп от рождения, то должен понимать, что лучшей партии ему не найти. А если и найдёт… Что ж, отыщется и другой счастливчик.       «Вот только нужен ли мне кто-то другой — большой вопрос…» — подумала я, продолжая капать слезами на юбку Эммы.       — Он уже любил…       — Сара, всякий, кто проживает эту жизнь, когда-то любил. Кто-то разочаровывался, кто-то черствел, кто-то уходил в бесконечное отрицание последующих чувств. Это лишь подтверждает, что его сердце живое. И ласковые бережные руки способны собрать его и сделать цельным. — Я поднялась, и Эмма, как в детстве, знакомым жестом смахнула мои слёзы, — вам пора, моя маленькая мисс. Ох, да! Я же совсем забыла!..       Эмма суетливо вскочила с тахты, подбегая к своему багажу. Из недр сумки появилась склянка с ростком… Довольно объёмная. Я вздрогнула, заметив знакомую форму листьев.       — Яблоня!       — Именно, мисс О’Нил. Я везла четыре ростка, но выжил только этот. Останется лишь дать окрепнуть и высадить по весне. В этом году не стоит…       — Спасибо. Эмма, ты сделала меня счастливой сегодня уже трижды! — Порывисто обняв её, я прижала склянку к груди и отступила, — но ты права. Мне стоит идти домой. Как будет время, я обязательно тебя навещу. Или ты приходи к нам! Если хочешь, после воскресной мессы… Матушка и отец будут рады, я уверена.       — Ступайте, моё милое дитя. — Гувернантка улыбнулась, — я обязательно к вам загляну при первой же возможности. А пока мне нужен отдых…       — Конечно-конечно! Выспись как следует и обязательно погуляй…       Меня проводили к выходу, и дверь закрылась. Эмма осталась наслаждаться спокойствием и не качающимся под ногами полом, мне же предстояла долгая прогулка домой. И всё же улыбалась, чувствуя, как высыхают слёзы. Яблоня из старого сада стала прекрасным сюрпризом. И ещё мне всё же стало легче. Она была права — в этом городе, в этом отдельном, далёком от прежних мест мире, многое было абсолютно иным. Всё может случиться совершенно иначе, чем я ожидаю.       «А может… Может, я всё себе придумала?..» — пронеслось в мыслях, и я со вздохом побрела по дороге, сворачивая на центральную улочку. В голове мельтешила романтическая чушь о признаниях, которые, возможно, я никогда не услышу. Какие-то глупые попытки оправдать своё отношение ко взрослому человеку, с которым не связывает ничего, кроме ежевечерних бесед на любые темы, какие только могли появиться. «Что, если я признаюсь первой?.. Не вызовет ли это его смех и пренебрежение?..».       Снова поворот, и знакомая улочка, ведущая к окраине города, переходящая из брусчатки в укатанную колясками и лошадьми колею. Мысли обретались где-то далеко. Если точнее — уже в развалинах. Аппетита не было, хотелось поскорее оставить склянку с ростком дома и сбежать. Пожалуй, сегодня даже минуя амбары. Отец вопросов уже не задавал. Лишь изредка уточнял, не встречала ли я кого в развалинах. Ответ не менялся, и это его успокаивало.       Уже когда последние домики остались позади, я услышала стук копыт, и сошла с дороги в сторону, чтобы не быть снесённой всадником. Впрочем, лошадь замедлилась, и знакомый голос заставил вздрогнуть:       — Мисс О’Нил, рад встрече!       — Мистер Грант… Добрый день. — Я подняла голову, прикрыв глаза козырьком ладони. — снова дела?       — Увидел вас в окно ратуши, и решил, что сегодняшний рабочий день стоит завершить чуть раньше. — Он спешился, подходя ближе, и взглянул на банку в моих руках: — Что это?       — Росток яблони из старого сада моего прежнего дома. Если повезёт, то это будущее дерево на новой земле через несколько лет даст первые плоды. — Я вздохнула: — Придётся прочесть отцовские книги о разведении деревьев. Боюсь, моих знаний слишком мало для такого ответственного дела.       Кристофер наклонился, разглядывая банку в моих руках, кажется, что-то прикидывая в уме. Он хмыкнул, после утвердительного кивка забрал её, рассматривая видимую часть корневой системы через дно. Я наблюдала с лёгкой улыбкой за всеми его действиями, почему-то наслаждаясь тем, что мы можем встретиться не только в руинах. Банку вскоре вернули, привычным жестом подсадили меня на лошадь. Мистер Грант в седло садиться не стал, взяв Майли под уздцы и побрёл вперёд, увлекая лошадь следом.       Всё же получалось несколько быстрее, чем пешком. Мы оба молчали, варясь в своих мыслях. Я смотрела в его спину, на концы лент, спадающих из-под волос на лопатки, Расстёгнутый жилет, бриджи, туфли, ослабленная на шее рубашка с шарфом. Жара его словно не трогала, и мужчина продолжал идти, опустив голову, глядя под ноги. Почему-то я чувствовала, не появись малого шанса, что кто-то увидит в окно нас двоих, едущих на лошади, и не вызови это пересудов, всё было бы как прежде. Всё то же целомудренное, или уже не слишком, объятие, свист ветра в ушах от скорости, которую разовьёт лошадь, тёплая мужская грудь, к которой я приникаю боком…       Мы почти добрались, когда мистер Грант тихо предложил:       — Мисс О’Нил, могу ли я взять банку к себе и высадить дерево в зимнем саду? Он крытый, и за саженцами будут ухаживать. Их там пара, а не один. К весне это будут уже два деревца, у которых явно будет больше шансов прижиться. К тому же, Маркус сможет подобрать им подходящую почву.       — Если вас не затруднит. — Я чуть грустно улыбнулась, — сложный день, вы не находите?..       Грант поднял голову, взглянув на меня озадаченно:       — В чём его сложность? Как я знаю, мисс Эмма Кларкстон благополучно добралась до Сентфора. Вам доставили подарок с родной земли, мы смогли встретиться, и увидимся через час снова, когда я отвезу саженец в поместье и передам Майли конюху.       — Отложим этот разговор до появления более спокойной обстановки, хорошо?..       — Моя милая мисс, вы тревожите мои нервы. Становится искренне страшно вас отпускать. Что ж, оставьте банку в доме, я заберу её завтра. Сегодня, судя по всему, нам понадобится несколько больше времени. И как можно меньше любопытных глаз, чтобы не узрели то, что им не полагается. — Кристофер помог мне спуститься с лошади у ворот особняка: — Я буду ждать вас за холмом, чтобы сэкономить время.       Молча кивнув, я опустила голову, и поплелась ко входу, слыша удаляющиеся шаги Майли. Лошадь двигалась вдоль забора, чтобы укрыться от чужого любопытства. В голове крутилось не меньше десятка сценариев предстоящего разговора. Все последствия, все возможности, которые либо рухнут, либо воплотятся в жизнь. Я понимала, что слёзы теперь долго будут моими спутниками. От бессилия или от радости — не так уж важно. «Впрочем, кто может знать, что будет дальше…» — я толкнула дверь, поднимаясь в свою комнату.       В доме было удивительно тихо. Отец на производстве, Эдвард, скорее всего, тоже, Эйра помогает Мэри накрывать на стол, хлопоча в кухне. Матушка, наверное, у себя. Поставив банку на стол, я распустила волосы, вынимая шпильки. Прихватила часть прядей поверху лентой, чтобы не лезли в глаза. В зеркале отражалась уже совершенно другая девушка, если сравнивать с той, что покидала поместье под Бирмингемом в начале марта. Чуть более усталая, но и более свободная, взрослая, чем была прежде.       Быть может, всё поменялось ещё во время плаванья. Или уже здесь, под влиянием со стороны… Я не знала. Только рассматривала собственные голубые глаза на загорелом лице, почти льняные волосы, выгоревшие от частых прогулок, прежде незамеченный румянец на щеках. Всё меньше оставалось аристократичности, тонкости и бледности. Плохо ли это было, или всё же окончательно, как и говорила Эмма, стирало границу между статусами в этом городе? В этом месте, которое породило во мне отрицаемые некогда чувства…       «Боже, это ведь даже глупее тех романов, что меня заставляли читать…» — отчётливо замельтешило в голове.       Я развернулась к двери, собираясь покинуть комнату, но на пороге стояла матушка, задумчиво созерцая меня. К её губам прилипла усмешка, которая не сулила ничего хорошего. Матушка вошла в комнату, подводя меня к постели и усаживая на край. Всё в тишине — она словно подбирала слова, чего отродясь не делала, выпаливая, что вертится на языке, частенько не вдумываясь, к чему слова приведут.       По спальне пролетел вздох:       — Сара, дитя моё… — Начала матушка, — годы идут, и мы с отцом не молодеем…       — Матушка, прошу… Не начинайте.       — Нет, дорогая. Мой святой долг — дать вам путь в светлое семейное будущее. Недавно мне довелось встретиться в городе с констеблем Никсоном. У них достойная фамилия, достойный дом. Полагаю, он рассматривает вашу кандидатуру для заключения брака с Дереком. Юноша образован, унаследует и дом, и должности… Нужно лишь время. — матушка улыбнулась, погладив меня по голове, пробормотав: — Разумеется, ваше счастье я бы предпочла связать с Морингами, но их заносчивость перекрывает всякую возможность найти достойный повод для сближения.       Помотав головой, я попыталась подняться, но была удержана за плечо:       — Я не приму предложения ни от Дерека, ни даже если Моринги всей семьёй придут просить моей руки, принося извинения за оскорбление, которое нанесли в моём доме. Даже если повинятся за каждый неблаговидный слушок, который длинные языки Адель и её матери разнесли по городу. — Вывернув плечо из хватки, вдруг ставшей стальной, я всё же вскочила, складывая руки на груди, — мне неинтересно замужество. Не сейчас.       Атмосфера в комнате, и прежде бывшая натянутой, кажется, вовсе взорвалась. Карие глаза Элен О’Нил стали колюче презрительными, и мне отчаянно хотелось, чтобы поблизости был отец. Однако, спасения мне сегодня ждать было неоткуда.       — Милая моя девочка, вы всё больше превращаетесь в неряшливую прислугу, если не обратили внимание! — Строго проговорила она, — Адель, может быть, и болтлива не в меру, но в одном права: навозом от вас несёт за мили, как и шерстью. Этот… эту вонь не перебить даже самой сильной парфюмерией! Если так и дальше продолжится, ваше будущее скатится лишь до работы на мануфактуре и ничего кроме! Руки огрубеют, как и ваши бестолковые мысли, полностью лишившиеся остатков мудрости! Если бы Мэтью и Филипп были живы, я бы полностью вверила ваше будущее вашим же заботам, но мальчиков нет! Больше нет!       Выкрикнув последние слова мне в лицо, она смяла перебираемый пальцами платок, почти до треска тонкого хлопка и тяжело задышала. Воздух искрился и тяжело оседал в лёгких.       — Я не сын, матушка. Простите. Но всё равно моё будущее принадлежит мне и только. Будем честными, если бы мальчики выжили во время эпидемии, их счастье вы устроить не могли бы. — Слова сыпались сухо, укалывая каждым фактом, но я больше не жалела, как она никогда не жалела меня, — а знаете почему? Потому что, вашими стараниями, к работе они не были приучены. Избалованы, не заинтересованы в науках и образовании. А ведь с ваших слов — это мужское дело. Так где же был тот мужской характер?.. А ещё потому, что каждому из них принадлежали бы доли умирающего поместья, где вы перестали бы быть хозяйкой, едва в доме появились бы невестки… Если бы они появились. Потому, что обнищавший род баронетов не нужен в родстве никому, как бы высока ни была фамилия прежде. Но ведь проще ткнуть носом в несостоятельность именно меня, как последнего выжившего ребёнка. Мне привычна ваша жестокость, но быть марионеткой в ваших руках я не собираюсь.       В комнате повисла оглушительная тишина. Настолько глубокая, что шелест занавесок был слышен даже с первого этажа особняка. Я глубоко дышала после собственной тирады, чувствуя, что выплеснула едва ли не всё, что было внутри. Но осадок, давивший годами, с тех пор, как мой брак впервые пытались утроить в неполных тринадцать лет, до сих пор сдавливал сердце страхом, что на сей раз отвертеться не выйдет. Тогда останется только побег туда, где не отыщут.       Глупые мысли прервал свистящий от гнева выдох матери:       — Мисс О’Нил, вы забываетесь в своём стремлении казаться взрослой. В ваши годы я уже дала вам жизнь и состояла в браке, понимая, что такова доля женщины — хранить очаг и…       — Кто же хранит наш очаг, миссис О’Нил?.. Мисс Писада и кухарка, которую в наш дом отправил совершенно чужой человек. Не припомню, чтобы вы занимались в этом доме хоть чем-то кроме вышивки и обсуждения последних слухов, которые успели собрать во время променада. — Я поджала губы, всё же выпалив: — Ваше замужество так же устроили почти не глядя, как я знаю. И где же ваше женское счастье и предназначение? Не мне судить, я не имею вашего «опыта», вы правы. Однако меньше всего я хочу ненавидеть и презирать человека, с которым вынуждена буду прожить остаток своей жизни, изыскивая всякую возможность быть от него подальше…       Звонкий хлопок прозвучал в тишине, и я дёрнула головой, чувствуя, как на щеке наливается след материнской руки. Желание расплакаться от обиды было придушено на корню. Матушка смотрела на меня и на свою руку, дрожа словно осиновый лист. Прежде все её наказания ограничивались лишь запретами и выговорами, но никогда не случалось рукоприкладства. Я не знала, что было в её мыслях. Не знала, что в её голове… Зато во мне высоко горел пожар отвращения. Я понимала, это только начало. Решения проблемы нет, и, вероятно, не будет.       Матушка дрожала, опустив руки и стиснув их в кулаки:       — Не смейте говорить со мной в таком тоне, неблагодарное дитя. Ваша жизнь не прожита и на треть, чтобы позволять себе такую дерзость.       — Простите. Не смею смущать вас своим присутствием. — Отвесив гневный реверанс, я развернулась к двери.       — Немедленно вернитесь. Вы наказаны, юная леди!       — Непременно. — Буркнула я, всё же убегая из комнаты. В спину нёсся недовольный вопль.       Щека горела, но жалеть себя времени не было. Это лишь пощёчина. Моя гордость и вера в справедливость остались в живых. Теперь — либо вознестись после разговора с мистером Грантом, либо разбиться в осколки до конца, чтобы на всё стало плевать. Сделаться такой же чёрствой и помешанной на браке, который к дьяволу никому не нужен. Забота от моей матери всегда была далека, как Сентфор от Глостершира, так с чего мне было верить в то, что здесь хоть что-то изменится?       «Милое дитя» во мне, не на шутку обиженное, хотело хоть толику любви матери всегда, сколько я себя помнила. Получало же только упрёки за неутолимое любопытство и тягу к тому, что не нужно. Вместе с тем вспоминались и слова отца, когда корабль увозил нас в Сентфор. О том, что шерстяную мануфактуру он не решился бы оставить братьям. Уже позже признался, что и без чумы всё пошло бы вкривь и вкось потому, что мальчики были неусидчивы, предпочитая всякому обучению шумные игры. Разорение было неминуемо в случае их наследования.       Выскочив из особняка через чёрный ход, я торопливо побежала по уже вытоптанной тропе за холм, чувствуя, как сердце привычно колотится в горле от страха, и бег в этом вовсе не виноват. Просто мне становилось действительно страшно от мысли, что ближайшие месяц или два матушка додавит отца, случится сватовство, а после и помолвка. Как бы ни был перспективен мистер Дерек Никсон, а ничего, кроме дружеской симпатии, я к нему не питала. «И выйдет очередной брак, место которому в выгребной яме!» — всхлипывая, думала я, продолжая перебирать ногами, — «А ведь мне ничуть не стыдно за озвученную правду…».       Мистера Гранта я увидела, едва особняк скрылся за холмом. Он сидел на траве, глядя на руины и подняв маску. Заметив меня боковым зрением, вернул её на лицо, поднимаясь на ноги. Без заминок раскрывшиеся руки приняли меня в уютную тёплую колыбель, позволяя отдышаться. Вопросов не задавал, только спокойно обнимал, поглаживая по спине, чтобы дать возможность привести мысли в порядок. Я лишь зажмурилась, чувствуя, что невзирая на полуденную жару — мёрзну, словно вокруг веет ледяной норд-ост.       — В чём дело?.. — наконец встревоженно поинтересовался он, — кто посмел вас обидеть?!       — Уедем, пожалуйста. — Я чуть отстранилась, потирая красный след на своей щеке, — сейчас я хочу быть как можно дальше отсюда.       Он нахмурился, оценив отметину, после чего лишь молча кивнул. В седле устроились уже как обычно. На сей раз о целомудрии из-за волнения позабыли оба. Нервно дрогнувшая ладонь привлекла за талию, как можно ближе к теплоте, укрытой жилетом и рубашкой. Я прикрыла глаза, пытаясь разделить резвый стук копыт и удары сердца под своей щекой. Слёзы высыхали от бьющего в лицо ветра достаточно быстро. И всё равно сейчас было, куда меня везут… Он, как и всегда, учёл пожелание, беспрекословно исполняя его, но учитывая каждую деталь, всякое последствие.       Я не заметила, как мимо промелькнул Эммерсон-Холл, как позади остался яблоневый сад и очередные холмы. Открыла глаза только когда из-за леса появились горы, прежде мною не замеченные. Майли перешла на рысь, и вскоре на шаг. Субординация исчезла до допустимого предела. Кристофер прижимался шеей к моей макушке, ничуть не смущаясь того, что я распознаю текстуру шрама. Рука всё так же крепко придерживала. Надёжно и уверенно, в очередной раз заставляя сердце встревоженно частить — всё может закончиться уже сегодня. Без права начать заново этот день, избежать признаний и скандалов.       «А ведь я даже не знаю, где мы, и как дойти обратно…» — вяло пролетело в голове.       Лошадь остановилась. Мистер Грант спешился, помогая мне покинуть седло. Тишина не угнетала. Он отстранился, уводя Майли в тень деревьев, накидывая вожжи на ветку. Снял жилет, расстелив его поверх травы и приглашающе протянул ладонь. Я покорно подошла ближе, уселась поверх, опустив голову. Слёз уже не было. Кажется, сегодня я выплакала всё, что так душило, и нескоро смогу выплеснуть такую же порцию. Мужчина устроился чуть позади, осторожно притянув меня ближе, позволяя откинуться лопатками ему на грудь.       Чуть сбоку на траву легла белая маска.       Голос стал чётче, мягче:       — Что произошло, мисс О’Нил?..       — Очередная попытка навязать брак. Я поссорилась с матерью. Эту размолвку, я полагаю, не скоро удастся забыть нам обеим. — Безучастно ответила я.       — И кто счастливчик?.. — спокойно поинтересовался Кристофер.       — Мистер Никсон-младший, если задумка всё же удастся.       — Сын констебля? Что ж, не самый дурной вариант, моя милая мисс. — Несмотря на очевидную насмешку, голос его был предельно серьёзен, — полагаю, вы этого не желаете, раз последовала такая реакция. Чем же он вам не угодил?       Я вздохнула:       — Вы снова пытаетесь заставить меня думать о том, что идея не так уж плоха?       — Не хуже прочих, Сара. Но в данном случае я лишь пытаюсь понять, чем вам не понравился такой достойный кандидат. — Он помолчал, продолжив едва слышно: — Достойная честная семья. Мистер Джонатан служил ещё в королевской охране. В Сентфор был направлен больше как правовед и наблюдатель за регламентом суда Короны. Однако не поленился взять на себя ещё и управление общественным порядком этой колонии. Его сын так же весьма смышлёный и разумный юноша с превосходным воспитанием. Они полностью посвятили себя развитию города. Это ведь достойно, не так ли?..       Издав истерический смешок от его менторского тона, я отрицательно качнула головой:       — И это снова возвращает нас к вопросу о любви, мистер Грант. Разве в подобной связи, которой я не желаю, она появится?       — Едва ли. — Я ощутила, как он кивнул, задев подбородком моё ухо, от чего мурашки рванулись по всему телу, — но ведь вы отрицали даже само существование этого чувства.       «Всё изменилось…» — едва не ответила я, но лишь отвернулась, глядя на заснеженные вершины гор в невероятной дали. Здесь были духота и зной. Там — прохлада и снег, которые не вязались с августом, как ни пыталась я себя убедить, что на той высоте явно холоднее.       — Моё мнение, и чувства, как вы понимаете, значения не имеют. — Горькая усмешка, чуть диковатая, вздёрнула уголки моих губ, — женщина в этом мире должна действовать только по предназначению. Рожать наследников и быть тенью мужа. Вот только у меня странное стечение обстоятельств, вы не находите?.. Я знаю, что бесприданница. Знаю, что в ближайшие годы у меня нет и не будет ничего, кроме собственных рук и головы, которая упорно отрицает всю праведность навязанного брака. Пусть он даже тысячу раз будет для моего блага. На деле же выглядит как попытка избавиться от опостылевшего домашнего животного, отправив его в чужой дом. К людям, которых я возненавижу в итоге не меньше тех, кто отдал меня, ничуть не смущаясь. Что до любви… — Я прикрыла глаза, осаживая нервный грохот внутри, — вы были правы — единожды её встретив, уже не спутаешь ни с чем. И мне невероятно жаль, что в этой ситуации она погибнет, так и не получив права на существование.       В повисшей тишине я лишь устало прислушивалась к шелесту листвы и трав, к стуку сердца, чуть зачастившему после моих слов. Его ладонь всё так же бережно скользнула по моему плечу, чуть поглаживая через рукав платья. От прикосновения по телу побежали знакомые мурашки. Хотелось закрыть глаза, позволить себе забыться, растаять, просить большего, но всё это было запретно. Честь — не выдумка. Как и совесть, как и праведность. Любовь может быть обманкой, остальное же… Да пусть хоть тоже окажется ложью. Если этот разговор будет последним — всё утратит значение.       Мягкое гипнотизирующее движение пальцев опустилось чуть ниже, чертя невесомые символы на моём предплечье, на запястье. Он обвёл фаланги, успокаивающе поглаживая. Перевернул мою руку, чуть щекотнув прикосновением внутреннюю сторону ладони. Знакомый жар свернулся в груди, мешая дышать и мыслить трезво. Я нетерпеливо развернулась, прижавшись лбом к его шее, почти растекаясь на груди, пытаясь словно пролезть под кожу, с единственной мыслью: «Будь что будет».       Чуть участившееся в биении сердце в груди Кристофера набирало ход.       — Каков же ваш идеал, мисс О’Нил? — Почти неразличимым шёпотом поинтересовался он.       Я задумалась, хотя ответ был всего один. Понятный нам обоим и не требующий очередного подтверждения. Что ж, я завела этот разговор, отвергнув на подлёте даже не начавшиеся толком переговоры о помолвке между своей семьёй и констеблем. Вполне закономерно, что любопытство требовало пояснений — что же тогда идеал? Кто будет рядом как спутник, а не как балласт.       — Мне сложно судить… В одном матушка права: опыта жизни у меня почти нет, но и её опыт внушает множество сомнений. — Ладонь размеренно скользила по моей спине, поглаживая и успокаивая уже оседающий в душе шторм обид. Только тепло и накатывающее чувство умиротворения. — Мне бы хотелось видеть мужем человека, которого не испортили статус и чины. Который может работать и руками, и головой, умеет не только слушать, но и слышать. Не праздного, не того, который имеет вес в обществе только за счёт имени и средств. — «Рискнуть?..» — вздох в подсознании, и я продолжила почти шёпотом: — Он может быть кем угодно в происхождении, если у него есть душа. Любого возраста. Любой внешности. Любого рода и совершенно любой фамилии. Мне важно, чтобы он понимал, что все мы всего лишь… люди. Смертные, слабые, но имеющие силы, чтобы стремиться к лучшему. Стать лучше. Но это выдумка и идеализация, верно?..       — Возможно. — Спокойно ответил он.       — А каков ваш идеал?       Снова тишина. Лишь пальцы, чуть задевающие ленты корсета моего платья. Лоб обжёг вздох, и я прикрыла глаза, невольно улыбнувшись от того, что внутри стало так жарко. Все книги о любви и романы, выходит, не так уж обманывали. Хотя бы в той детали, что удивительное чувство заставляет тебя гореть, вспыхивать, будто свечу. И лишь бережные руки, способные укрыть огонёк от ветра, не дадут ему затухнуть. Я горела в этом чувстве, капая восковыми слезами где-то внутри, но радуясь каждой краткосрочной передышке.       Кристофер чуть отстранил меня, и я привычно зажмурилась. Тихий смех в дюймах от моих губ. Я не умела целоваться, не знала ничего, кроме общих слов об отношениях мужчины и женщины. Только самое необходимое, чтобы сохранить честь. Но вкуса и теплоты мужских губ, касающихся моих, я не испытывала никогда. И сейчас это хотелось исправить. Словно самая насущная проблема — закрыть эту, казалось бы, маловажную деталь собственного восприятия. Хотя бы потому, что именно ему будет отдан первый из них, даже если всё сегодня завершится.       Шёпот, снова заставивший голову закружиться:       — Мы ведь оба знаем ответ на ваш вопрос, милая мисс Сара. Если бы реку времени можно было повернуть вспять и сохранить моё прошлое, я бы не искал вам подобий, всеми силами стараясь завоевать благосклонность семьи и чёртова общества, которому до всего есть дело. Но ломать вашу судьбу связью с калекой у меня нет желания. — Мягко скользит пальцами от виска к подбородку, убирая встрепавшуюся прядь с моего лба, — ваша юность притягательна, заставляет быть живым и снова творить, верить в лучшее, но обрезать едва расправленные крылья себе в угоду я не желаю…       — Неужели вы не понимаете, что их иначе не только обрежут, но и сломают для надёжности?! — Горячечно прошептала я, — чтобы небо, которое вы для меня открыли видеть только с земли, и никогда не взлететь снова! Уже сегодня последует наказание за побег… А дальше всё оборвётся. Запрет на выход из дома, и мы больше не увидимся.       — Не думаю, что ваши родные столь строги. По крайней мере, мистер О’Нил показался мне весьма разумным джентльменом… — мистер Грант умолк, — в чём-то вы правы, моя милая мисс. Мы изыщем возможность встречи так или иначе. В этом я уверен…       Перед закрытыми глазами не первую секунду мелькали цветные пятна. Эйфория и страхи мешались с волной внутреннего жара, заставляя вспыхивать всякий уголок, каждую частичку тела. Он мог говорить о чём угодно. Мягкий уверенный тембр, успокаивающие интонации… Они словно убеждали, что всё выйдет. Но верить в это было невероятно сложно. Решить проблему не было шансов и оставалось только уповать на старуху Судьбу, бросающую в отбой своего расклада пасьянса карту за картой.       Я сглотнула, замерев, всё ещё чувствуя, как поглаживает лицо его дыхание.       — Сделайте мне последний подарок на случай, если эта встреча будет последней, мистер Грант.       — Какой, Сара?       — Поцелуй. Всего один поцелуй. Я не буду просить большего…       Ласково скользнувшие по щеке пальцы после короткого вздоха чуть склонили мою голову, и поцелуй последовал. Тёплые губы прижались к моему лбу, скользнули дальше, касаясь виска. В их прикосновении чувствовалась улыбка. «И всё же джентльмен остаётся джентльменом…» — с горечью подумала я, снова подавшись вперёд и вжимаясь лбом в его шею, глотая готовые вот-вот снова побежать слёзы. Этот трепет, эта забота, которой прежде я не видела в таком проявлении…       «И всё же, имея выбор, остановился бы на мне…» — шумело в голове признание, заставляя улыбаться. Скользящие по спине ладони, удобное положение и тепло чужого тела, мешающееся с собственным безумным жаром, убаюкивали. Кажется, я всеми силами старалась растянуть этот день, но нервы и страхи сделали его выматывающим и долгим. Сон, повлечённый умиротворением, обрушился на разум незамедлительно.       Я услышала только спокойный шепоток в макушку:       — Отдохните, ангел. Ваш первый поцелуй я сейчас забирать не в праве…