"Если бы не обстоятельства"

       «Шерсть была заготовлена. Овцы, успевшие обрасти, отправлялись на пастбище. Те же, кто шерсти лишился недавно, оставались в загоне, завистливо блея товаркам вслед. Требовалось немного восстановить шерстяной покров до холодов и перехода на заготовленный силос, сено и дополнительные корма. В противном случае скот может заболеть и начнётся падёж.       Руки быстро приноровились к работе за станком с утра до вечера. Я позволяла себе только перерывы на обед, приходя к началу работы с отцом и покидая мануфактуру только с закатом. Первое время он удивлялся, что привычных моим прежним визитам побегов в сторону развалин больше не случалось. После начал задавать наводящие вопросы и пытался хоть как-то растормошить. Однако уже на третью неделю моего добровольного ареста в пределах амбаров только вздыхал и уговаривал взять хотя бы один выходной. В какой-то мере я уже готова была согласиться на отдых. Но стоило подумать о том, что в этом случае придётся остаться в четырёх стенах, в тишине, снова провалиться в свои приторные до безумия воспоминания, как идея откладывалась до срока полного истощения.       По совету Эммы я взяла в библиотеке несколько книг на французском и вчитывалась в строки почти бездумно. Стоило обнаружить хоть какой-то намёк на любовную линию, как томик возвращался в хранилище Сентфора. Попытки отвлечься зачастую становились абсурдными до одури. Я не выходила в город, визиты в церковь по воскресеньям проходили быстро и лаконично. Минимум встреч, прогулок, общения. Только труд да бесполезные попытки выдрать из себя засевшие репьём в сердце образы и воспоминания.       Записки и целые письма мне в комнату приносили каждые несколько дней. Я не решалась заглянуть в исписанные убористым почерком бумаги, складывая их в обложку своего дневника, поскольку библию пришлось вернуть матери. Периодически руки тянулись за тем, чтобы распечатать их, окунуться в понимание хотя бы части из происходящих за пределами особняка событий. Почувствовать хоть каплю тепла от строк с… Я не знала, что в них скрыто. И не была уверена, что желаю знать. Лишь очередное раскрытие едва затягивающихся ран в груди.       Частыми гостями в доме стали Эмма и Кэнди. Как правило, в дни их визитов я освобождала какую-то из половин дня, чтобы не показаться окончательной затворницей. Иногда показывала им, как всё устроено на мануфактуре. Если гувернантка к этому была привычна, то у Кэнди всё вызывало восторг. И ягнята, и собаки, и даже полный горшочек сливок, который отец со смехом вручил ей в благодарность за визит. Я могла лишь натянуто улыбаться, и едва за ними закрывалась дверь, возвращалась либо в амбары, либо уходила как можно раньше спать.       Периодически взгляд всё же смещался в сторону небольшого окошка, рядом с которым я облюбовала своё рабочее место. Руины, политые дождями, затянутые белёсой туманной дымкой, казались всё более призрачными. Думалось, будто одно дуновение ветра и последние напоминание о некогда творившемся в моей душе чуде рассеется и улетит прочь.       Всего раз я рискнула побывать там — рано утром, чтобы наверняка не встретиться с Кристофером. На скамейке, придавленные камнем, меня дожидались ещё несколько конвертов с расплывшимися чернилами, которые я не тронула. Любопытство иссякло и улетучилось вместе с остатками интереса к этой лживой жизни. Впрочем, увязавшийся со мной Чип, невзирая на пасмурную погоду, по нюху определил, «с какой стороны» принесли послания. Щенок радостно рванул в сторону губернаторского поместья, словно желая отвести меня туда. И всё же, с трудом выловив его в траве, я, побрела домой, не оборачиваясь на выглядывающее из-за порядком облысевших деревьев поместье. Глотая слёзы, я радовалась, что дождь скроет, смоет их с моего лица.       Пару раз Мэри интересовалась, нет ли у меня каких-то «особых» поручений, встревоженно принося чай и пироги в комнату, когда я отказывалась от ужина. Получала отказ, пыталась вывести на диалог, но я упрямо молчала, не желая снова бередить раны. Где-то внутри боль и обида скребли остатки души. Молодость, которая бурлила в крови, так смущавшая мистера Гранта, застыла, будто вулканическая лава, и не желала отогреться, заставлять сердце стучать.       Кажется, чем сильнее я отдалялась от прошлого, тем меньше причин жить у меня оставалось в конечном итоге…»              В ушах всё ещё стоял перестук станка, но отдых ведь только начался. Впрочем, стучали в мою спальню. И, видимо, уже не первую минуту. Разлепив глаза, я взглянула на часы, потом в окно — темень. Уже не разберёшь: семь часов вечера или семь утра. Таким было начало ноября в Сентфоре. Промозгло и холодно. Усиливались заморозки, превращавшие лужи в корку льда. Такой же коркой покрывался подоконник моей спальни снаружи. Оттаивал он лишь к обеду, только если изредка пробивалось солнце.       Стук повторился, и я потянулась к халату, выбираясь из постели. Из коридора второго этажа доносились топот и встревоженные голоса. Стало уж слишком неуютно. Что-то происходило, и едва ли я хотела знать.       В приоткрытой двери показалась Эйра.       — В чём дело? — Я зевнула, прикрыв рот рукой.       — Чип пропал. — Коротко сообщила она.       «Дьявол!» — Я судорожно отпрянула от двери и кинулась к шкафу, вытягивая домашнее платье. Быстро управившись с тесёмками, подвязала чулки и сунула ноги в довольно тёплые ботинки, выскакивая из комнаты.       — Который час?       — Восьмой час вечера, мисс. Мы уже всё проверили. Его нет нигде. — Помощница нахмурилась, — может, конечно, где-то уснул, но с таким шумом уже бы появился.       Я заметила Мэри, снующую в поисках из комнаты в комнату. Разделились для ещё одной проверки всего дома. Я поднялась даже в отцовский кабинет, где Чип не бывал никогда. Тишина, которой с появления пса под крышей почти не бывало, давила на нервы. Второй этаж: из комнаты в комнату, проверяя каждый угол, заглядывая под мебель и за шкафы. Первый… От кухни до уборной, холл, кладовки. Гостиная, в которой безучастно вышивала матушка, не реагируя на суету, происходящую в нескольких шагах от себя.       В голову закралось подозрение. Я хмуро покосилась на мать и внимательно осмотрела комнату. Вторая лежанка Чипа, которую он самолично притащил к тёплому камину в гостиной, была сдвинута куда-то в бок. И явно не им самим. Деревянный брусок, который отец принёс ему для укрепления зубов, исчез. Точкой в заключении, что щенок испарился не просто так, стала зацепившаяся за стеклянную дверь штора. Её даже не потрудились снять. Но лая за стенами особняка не раздавалось.       — Матушка, что вы сделали с Чипом? — Хмуро спросила я.       — Ничего. — Певуче ответила она, — сдалась мне ваша собака, юная леди.       — Матушка… Ответьте.       Она развернулась, оторвавшись от батиста, натянутого на пяльцы, с усмешкой посмотрела на меня:       — Иначе что?       — Ничего. Совсем. Я жду ответа.       — Он снова выл под дверью вашей комнаты. Потом пришёл сюда, начал носиться, сбил мою шкатулку с пряжей с колен. — Она презрительно сморщилась, фыркнув: — У меня сдали нервы, и я вышвырнула его на улицу, где собакам самое место.       Коротко рыкнув от таких известий, я побежала в свою комнату под ошарашенными взглядами Мэри и Эйры. Выдернутый из шкафа жакет, торопливо запахнутый на бегу, подхваченные со столика перчатки. Я нервно стиснула зубы, снова сбегая по лестнице. Выход из кухни отпадал. Он с той стороны почти не бывал. Чёрный ход тоже. Оставалось идти и начинать поиски с того места, где он был последний раз.       От темени за окнами отчаянно хотелось поёжиться. Я сдёрнула с комода в холле масляную лампу под стеклянным колпаком и выскочила обратно в гостиную, устремляясь к закрытой стеклянной двери. Матушка поднялась с дивана, бросаясь наперерез и хватая меня за плечо.       — Вы никуда не пойдёте, юная леди! Ночь на дворе.       — Об этом вам следовало подумать, когда вы выкинули Чипа на холод. — Я попыталась сбросить её руку: — Отпустите немедленно!       — Какая-то шавка не стоит вашей жизни и безопасности.       Презрительно прищурившись, я улыбнулась:       — А с каких пор вас это волнует? Вас, которая не умеет любить никого, кроме себя и собственных надуманных страданий. Себя и бестолковых идей, которые никогда не реализуются, как это необходимо… — рывок в сторону, и ухватившие плечо пальцы разжались, позволяя мне подбежать к двери. Напоследок я гневно прошипела: — Молитесь, чтобы Чип не замёрз. Если он всё же не доживёт до утра, запомните — это наш с вами последний разговор. Я больше не хочу иметь с вами ничего общего!       Рывок щеколды и дверной ручки. Дверь скрипнула, пропуская в тёплую гостиную холодный ветер ноябрьского Сентфора.       — Сара, немедленно вернитесь!       — И не подумаю. — Отозвалась я, понимая, что она даже не слышит, — я скорее на паперть пойду, чем буду жить с вами под одной крышей, если мой пёс погибнет.       Беглый осмотр ближайших окрестностей ничего не дал. Попытки позвать тоже. Чип точно знал только один путь к теплу, если домой не пускали — в амбары. Там можно было согреться с колли или в яслях с ягнятами. Помолившись, чтобы моя надежда оправдалась, я подобрала юбки и побежала в сторону производства. В сумерках света лампы не слишком-то хватало. В ботинках быстро начало хлюпать из-за подтаявших луж, но ноги несли всё дальше от дома. На душе было тревожно, и страх за питомца подгонял всё быстрее.       Примерно на середине пути нашёлся погрызенный брусок; он извалялся в грязи и раскрошился с одного угла. Словно наступили чем-то тяжёлым. Подобрав находку, я отметила на отсыревшем дереве отпечаток гвоздя. И дугообразную продавленную отметину. Подкова, судя по всему. Чип перепугался от вида лошади, бросил игрушку, и… Склонившись над землёй, подсвечивая себе путь лампой, я огляделась — след лап свернул со знакомой дороги в облысевший кустарник. Чип от испуга удрал в лес — совершенно в другую сторону от производства.       Стараясь ориентироваться по следам, я снова подобрала одной рукой платье и побежала следом. «Только бы ещё не замёрз… Я ведь даже не знаю, когда его выгнали. С производства я вернулась в обед слишком уставшая, чтобы продолжить работу. Выходит, от пары часов и дольше!» — мельтешило в голове. Бег по прелой листве, оскальзываясь и молясь, чтобы не потерять следы, и без того почти не различимые в темноте. Всё дальше от дома, всё глубже туда, в непроглядный мрак. Молилась я, пожалуй, второй раз в жизни, боясь лишиться искренне любящей меня души. Единственной, которая с первого дня своего появления в особняке ждала меня без оговорок о поведении и недоверия к взаимности.       Деревья становились всё плотнее, за края юбки цеплялись облысевшие ветки кустарников. В боку начало колоть от долгого бега, но я продолжала нестись вперёд, останавливаясь каждые несколько минут, пытаясь дозваться, докричаться. В ответ только шелест ветвей и предательская тишина. Сдавливающий страх усиливался с каждым шагом: «Не найду, потеряла, погибнет…». Наворачивающиеся слёзы смахивала, опасаясь, что пропущу хоть какую-то зацепку.       Начал моросить мелкий дождь, взвесью оседающий на волосах и одежде. Бег стал ещё более тяжёлым из-за влажности. Уже не разобрать было, где волосы липли от пота, а где от сырости вокруг. В какой-то момент я поскользнулась, падая на колени. Лампа почти свалилась в грязь, но я успела поднять её выше, рухнув в лужу. И, нет… Самым страшным было не падение, а то, что, оказавшись ближе к земле, я различила следы, но явно не принадлежащие моему щенку. Более широкие, глубокие, … когтистые.       — Чёрт! — я вскочила на ноги, подняв лампу выше, — Чип! Чип, где ты?!       «Почему я не удосужилась за полгода поинтересоваться о местных хищниках у кого-нибудь?!» — подумала я, сорвавшись вперёд с новыми силами. Юбка уже была почти неподъёмной от влаги, как и ботинки, порой по щиколотку увязающие в грязи. Понимание, что по утру, возможно, в лесу найдут и Чипа, и меня, уже мёртвых, пришло быстро. Я лишь отмахнулась: «Теперь не важно». От страха начало слегка мутить. А может, и от голода. Но опять же, значения этому я не придала.       Лампа начала гаснуть. Масло заканчивалось… Ещё несколько десятков минут, и темнота сомкнётся вокруг. Пути назад я не помнила, а, оскальзываясь, могла поменять направление несколько раз за всю дорогу, которая, кажется, длилась уже не меньше часа с лишним.       Последний проблеск света закончился падением. В овраг. Я выпустила держатель лампы, и, нелепо взмахнув руками, скатилась вниз. Овраг, на дне которого протекала мелкая грязная речушка, скалился трухлявыми сырыми сучьями и колючками на кустах. Они замедлили падение, но синяков и царапин я заработала по меньшей мере сотню. Нога за что-то зацепилась, остальное тело продолжило лететь вниз. Раздался короткий хруст, который изнутри буквально оглушил, и я вскрикнула, чувствуя дикую боль в щиколотке.       Короткий плеск, и земля перестала вращаться. Зато под спиной усилились холод и сырость. Кое-как подобравшись, я сумела отползти в сторону, дрожа от холода и глотая злые слёзы. На языке вертелись тысячи ругательств в адрес матери и несчастного всадника, спугнувшего собаку. Попытка подняться на ноги кончилась тем, что я завопила от боли и снова рухнула, будто подкошенная, понимая, что на этом мой путь закончен. Сил не было, зато боль растекалась от щиколотки вверх, заставляя скулить.       Откуда-то спереди раздался хриплый лай, и в перемазанную щёку уткнулся мокрый холодный нос, следом шершавый язык начал радостно слизывать горячие слёзы.       — Чип… Глупый… Ты жив!.. — Я улыбнулась, всхлипывая, поглаживая знакомую холку щенка, радуясь хотя бы тому, что умирать в одиночестве мне не придётся. — Господи, ты весь вымок и дрожишь. Иди сюда…       Наплевав на чистоту и все предрассудки, я расстегнула жакет, с трудом запихнув Чипа за пазуху, чтобы согреть. По правде, не знаю, кто кого грел больше в итоге. Однако дрожь ослабла, и пригревшийся малыш тихо заскулил в мою шею. С трудом удалось сфокусировать взгляд и обнаружить прогнившее поваленное дерево, способное хоть как-то укрыть от мороси, которая всё сильнее начала смахивать на дождь. Придерживая щенка, я поползла в нужном направлении, стараясь не вопить от боли.       На здоровых ногах я бы добралась до сомнительного укрытия за десяток шагов. Но с довеском в виде пса за пазухой и поврежденной щиколоткой на путь ушло около получаса. Наконец получив право на передышку, я подтянула больную ногу в груди, сжалась в комок, пытаясь согреться и молясь только о том, чтобы нас смогли найти до того, как случится непоправимое. Заслышав малейшие шорохи, я начинала кричать в надежде, что это кто-то из спасителей. Но… тщетно…       Чип скулил за пазухой, дрожа от страха не меньше меня самой. Пожалуй, его во всей этой истории было жаль больше всего. Ещё такой маленький, глупый, игривый, а погибнет из-за чьих-то жестокосердия и мстительности. Ненависть к матери переходила в едва сдерживаемое отвращение. Ещё через время в откровенную жалость. Она была и осталась человеком, привыкшим быть ведомым и не готовым к ответственности. За меня, за пса. Проще избавиться. Выгнать, выдать замуж, чтобы освободиться от… балласта?..       Сырость пробрала до костей, и я прикрыла глаза, чувствуя, что устала. Обещание себе, что это всего на несколько минут, чтобы унять головокружение, стало фатальным. Сил открыть глаза больше не было, хотя разум отчаянно вопил, что спать нельзя ни в коем случае. Сон в холоде — смерть почти наверняка.       — П… П-помогите… — хрипло сорвалось с губ из последних сил, и сознание провалилось в бездну.       Память издевательски подбрасывала напоследок крепкое объятие, взгляд серых глаз через прорези белой безликой маски, смех, ласкающий слух, умение утешить даже самое острое отчаяние. Бережное удержание от падения, стремление показать больше, дать узнать больше. Такой была его любовь, которой он боялся дать честное определение. Искренней, надёжной и опасающейся предательства из-за увечий. Его страх не был банальным и глупым. Он был оправдан всеми событиями, что произошли после того, как случился пожар. А я… Я так бестолково боялась отказа, что предпочла отпустить.       Вспоминалась стопка писем на скамейке в заброшенном парке. Не меньшая в моём дневнике, который всё ещё был спрятан в столе. И я не прочла ни единой строчки из-за своей дурости. От этого становилось ещё более горько. Я заплакала во сне, вздрогнув от скользнувшей за шиворот струйки ледяной воды из лужи. Зубы выщёлкивали какой-то странный мотив, мешая забыться окончательно. Руки крепче обвились вокруг тела Чипа, высунувшего голову из ворота жакета, и положившего её на моё плечо.       По щеке, словно прощаясь, прошёлся шершавый язык. Попытка разбудить — безуспешная. Я дрогнула, расслабляясь и заваливаясь набок. Вокруг убаюкивающе шелестел дождь, журчала речушка в овраге, пахло затхлостью и гниением последнего осеннего месяца. Но в памяти… там только тепло, касающиеся лица и рук губы. Совершенно другой запах. Тёплый, уютный, чуть горький, словно кожу пропитала гарь давно сгинувшего в пламени дома. И вкус его кожи, едва уловимый, смахивает на соль давнишних слёз, разбавленную едва уловимой улыбкой благодарности.       И так по кругу: всё, что довелось испытать за отпущенный срок; всё, что довелось ощутить, вкусить… И всё, что так быстро оборвалось только потому, что обстоятельства, сыгравшие нам на руку в самом начале, под конец стали испытанием, которое мы провалили. Я провалила… Где-то в голове выстраивался совершенно иной итог последнего разговора с мистером Грантом, завершающийся либо побегом, либо счастьем остаться здесь, в Сентфоре. Больше не прощаясь под покровом обгоревших стен и разросшихся деревьев.       «Я люблю, моя милая мисс»       — К-кристофер… — спёкшиеся губы едва раскрылись в попытке позвать.       «Как же хочется спать…»       Дождь, бегущая по дну оврага речка, дыхание Чипа в шею…       — Мисс О’Нил!..       Грохот копыт, шелест листьев, голос, знакомый до дрожи в каждой частичке тела, зовущий меня, шелест ливня, вода… Холод, боль, темнота… Оглушительный лай щенка, который я уже толком не различаю. Губы растянулись в судорожной улыбке — галлюцинации.       Рывок под колени и лопатки, словно взлёт с сырой промерзшей земли, которая под моим телом едва ли не хлюпает. Мир покачивался, но сил собраться и открыть глаза, взглянуть на такую желанную смерть, не было. Чип шевельнулся, но я лишь ощутила, что от его веса стало тяжелее дышать. Нога задела какое-то дерево, и я вскрикнула, всё же очнувшись ненадолго. Движение вперёд к знакомому звуку, к перестуку копыт, который сейчас больше похож на чавканье грязи.       — Милая, последний рывок, умоляю… Я подсажу, только продержись пару секунд, пока я окажусь в седле. Сара, ты слышишь?       — Д-да… Нога. Болит…       — Потом. Держись за седло. — Меня подняли, кажется, на пару метров над землёй, и стоило труда сохранять положение хотя бы несколько секунд, но вот лёгкий толчок в бок, и притянувшая ближе рука: — Молодец. Ты справилась. Теперь всё будет хорошо. Обещаю…       Я всхлипнула, чуть повернув голову, пряча замёрзшее лицо в изгибе знакомой шеи, которую не спутала бы ни с чем. Ни с кем.       — Кристофер…       — Да, милая?       — Я… тебя люблю.       — И я тебя люблю… Не трать силы. Скоро будет теплее.       «Сон…» — я улыбнулась, проваливаясь в темноту окончательно.              Забытье длилось вечность, как мне казалось. Сознание возвращалось клоками из белого тумана пролетающих в голове воспоминаний. Краем глаза цепляя то ванную в особняке, то мою комнату. Первые сутки казалось, что кто-то пытается оторвать все конечности, которые промёрзли, и тупая боль в левой щиколотке не позволяла поверить в то, что я замёрзла насмерть. Попытки вывернуться из нескольких пар рук, растирающих тело чем-то спиртовым раз за разом, словно вгоняя под кожу иголки с огнём. Бормотание, что нужно проветрить комнату, прерывающееся руганью: «Нельзя!.. И так перемёрзла!».       Снова что-то рассказывающие голоса, пробегающие по щекам чуть прохладные пальцы. Мокрая голова, завёрнутая в пару полотенец, снова тёплая вода в ванне, смывающая жуткую застоявшуюся вонь спирта с кожи. Опять постель, но уже в другой комнате. Здесь чистые простыни и очень тёплое одеяло. Закапываюсь носом в подушку, пытаясь перевернуться на бок, но потревоженная щиколотка до мозгов отдаётся болью. Положение не меняется. Горячее питьё, которое заставляют принимать хотя бы по четверти чайной чашки раз в пару часов. Иногда это глинтвейн, иногда грог, иногда горячий терпкий бульон. Но сорванное кашлем горло обжигает, будто я пытаюсь пить живой огонь.       Снова растирание до боли в суставах и полыхающей кожи, готовой вот-вот слезть лоскутками с тела. Холодный компресс на лбу, который, кажется, готов раскалиться докрасна и прогреть весь особняк и остаток Сентфора в придачу. Всё затихает на пару часов, позволяя перевести дух, и повторяется заново. Лишь фоном слышится ругань и истерический плач, который срывается на не менее истерический визг после гневной тирады грохочущего голоса… отца? Я не помнила, чтобы он кричал хоть когда-то, но сейчас, видимо, нервы сдали.       И снова забытье, в котором то сладко, то больно, то стыдно… Попытки позвать срываются на хриплый крик, который перебивается шёпотом почти у самого уха: «Тише, мисс… умоляю». Тишина, смена компресса, шаги и щелчок дверной ручки. Понятие времени давно уже утратило рамки. Слипшиеся ресницы не позволяют открыть глаза, и мне отчаянно хочется, чтобы всё закончилось, но в голове проносится просьба не торопиться. Ведь ещё слишком рано.       Раздражающе яркий свет бил в глаза, и я едва нашла в себе силы поднять руку, чтобы укрыть от него лицо. «Кто-то поставил лампу, так ярко… До рези» — проносится в голове. Но вот, шорох сбоку, и свет приглушается до приемлемого. Хочется поблагодарить, вот только сил хватает лишь на хриплое бульканье пересохшим горлом.       Звучит тихое, почти неразличимое:       — Секунду, маленькая мисс…       По лицу скользит влажное полотенце, собирая испарину, корку с глаз от высохших давным-давно слёз. Состояние непонятное, и всё тело затекло до одури. Попытка пошевелиться — судороги от пальцев ног до шеи. В левой, словно сдавленной тисками, что-то болезненно колет. Чуть приподнимают за затылок, и к губам прижимается горячий бок чашки. Хочется прохладной воды, но снова отвар — кисло-сладкий, терпкий и даже вкусный. Не раздражает горло. Чувствуется нотка мёда. И совсем не чай…       Силы восстановились лишь чуточку, но их уже хватает, чтобы попытаться открыть глаза дольше, чем на пару секунд. Чуть вздрагиваю от неожиданности при виде белой маски, но улыбаюсь.       — Миссис Баркли… Ж… Жозефина… — узнаю только за счёт чёрных, будто вороново крыло волос, обычно уложенных, но сейчас встрёпанных, — как вы?.. Как ваши дела?       Она чуть рассмеялась, снимая маску и откладывая её на мою прикроватную тумбочку. Левая часть всё такая же неподвижная, словно способна только смыкать и открывать глаза. Зато правая отражает всю гамму облегчения и чуть подрагивающий от улыбки уголок губ. Жозефина чуть отклонилась, послышался звук наливаемой в чашку жидкости, которую снова поднесли к моим губам. Напиток, кажется, успел настояться и сейчас обволакивал сорванное горло, позволяя нормально дышать и говорить без лишних усилий.       Миссис Баркли вздохнула:       — Вопрос следовало бы мне задать… Как вы себя чувствуете?       Я прислушалась к себе и ответила:       — Словно меня по меньшей мере год били палками.       — Палок не было. — Снова усталая полуулыбка: — Обморожение и переохлаждение. Мы опасались, что вы не выкарабкаетесь, но Господь всё же милосерден к своим ангелам. Вас успели найти до того, как случилось непоправимое.       Снова прикрыв глаза, я чуть слышно спросила:       — Чип… Жив?       — О, да! Ставит на уши особняк, дежурит под дверью, и едва находит время, чтобы спуститься поесть, прерывая своё бдение. По понятным причинам мы не пускаем его к вам. Жар только сутки как сошёл. Сейчас стоит немного окрепнуть. — Она отвела пальцами мои волосы: — Голодны? Попросить разогреть что-то посытнее бульона?       — Было бы неплохо. — Я чуть улыбнулась, пытаясь подняться на локтях и отползти к изголовью, чтобы прислониться лопатками к нему, но едва попыталась, как снова шлёпнулась на подушки, — не помню, когда последний раз себя до такой степени плохо чувствовала.       Жозефина встала с края моей постели, и я обратила внимание, что она в какой-то простой домашней одежде, словно последние дни жила с нами. Судя по всему, так и было. Она подпоясала тёплый халат и открыла дверь, собираясь позвать Мэри, но пятнистая шумная стрела ворвалась в комнату прежде, чем её успели остановить. Чип залился оглушительным лаем, запрыгнув на постель и радостно облизывая моё лицо под не слишком довольное ворчание губернаторской экономки.       Она всё же отрицательно качнула головой и ушла отдать распоряжение, чтобы приготовили пищу. Я же улыбалась, поглаживая щенка непослушными пальцами. Безумно хотелось смыть с себя усталость, попытаться встать. Вот только сил пока не хватало. В памяти проносились последние события и становилось интересно, как долго я провалялась в бреду. Кто же всё-таки нашёл нас с Чипом? Не сделала ли я хуже, раскрыв тайну, которую уже успела похоронить вместе с собой? Оставалось надеяться, что мне не приснилось последнее прикосновение горячих губ к виску.       Спустя десяток минут Чипа всё же согнали с постели, отправив на лежанку в углу комнаты, а на мои колени водрузили поднос с наваристым супом, почти перетёртым, чтобы легче было глотать. Ложка за ложкой, но осилить удалось не всё. От горячей пищи лоб покрылся испариной, и я опасалась, что жар возвращается. Жозефина терпеливо смахивала пот, объясняя, что тело восстанавливается, оттого и такой эффект. Остатки переохлаждения, и ничего более.       Когда голод был утолён, я всё же тихо проговорила:       — Плохо помню, что было после того, как упала в овраг. Было очень-очень холодно и сыро. Дождь пошёл. А ещё мне показалось, что я видела волчьи следы. — Я удивлённо покосилась на экономку: — Кто меня нашёл? И, главное — как?..       — Когда вы убежали искать пса, в особняке началась суматоха. Миссис О’Нил устроила скандал, но Мэри и Эйра не послушались. Первая побежала в губернаторское имение, предупредить о беде, вторая на производство, чтобы поставить в известность вашего отца. Не знаю, что было на мануфактуре, но, когда мы прибыли на поиски, лес уже прочёсывали. — Она чуть улыбнулась, снова смахнув пот с моего лба: — Вас нашёл мистер Эммерсон. Как именно — я не знаю, но, когда лошадь буквально вылетела из леса с двумя наездниками, кажется, все выдохнули… Мисс О’Нил, что с вами?..       «Господи, это же провал!» — Я зажмурилась, спрятав лицо в подрагивающих ладонях. Не так мне представлялось знакомство с губернатором города. Сквозь туман беспамятства вспоминались обрывки разговора, которые вгоняли в краску. Назвать его Кристофером, ещё и в любви признаться, думая, что я до утра не доживу… Вот уж воистину — бессознательное порождает откровения. Казалось, что жар пошёл уже не от горячки, а от такой волны стыда, что не потушить и в снежном сугробе.       Я прочистила горло:       — Всё в порядке. Просто… Не думала, что первая встреча с мистером Эммерсоном будет такой… нелепой. — «Судя по всему, мистера Гранта я обидела так сильно, что он не захотел помочь в поисках…» — панически пронеслось внутри.       Миссис Баркли странно посмотрела на меня, приподняв бровь. Удивление и недоумение мешались с подступающим смехом, но она сдержалась. Во мне же росло беспокойство с каждой минутой.       — Время уже было за полночь, когда вас нашли. Все начали суетиться, и пришлось брать ситуацию в свои руки. Отправив губернатора с прислугой в поместье, я осталась, чтобы проследить за вашим восстановлением. Мэри и Эйра могли бы справиться и сами, полагаю, но рисковать не хотелось. Городской лекарь оставил притирания и настои, объяснил, как делать компрессы на вывих и приходил ещё дважды, когда горячка усиливалась.       — Где миссис О’Нил?       Моя собеседница помрачнела и поджала губы:       — После ссоры с вашим отцом она временно перебралась на территорию монастыря. Как я знаю, ведёт переписку со своей семьёй, чтобы уплыть обратно в Англию или в другую колонию. — На искажённом шрамами лице отразилось явное недовольство: — Простите мне дерзость, но я плохо понимаю, как вы вообще с такой матерью выжили…       — У меня была гувернантка. Она сейчас тоже в Сентфоре. И наша кухарка в поместье… Шарлотта. Они заменили мать, когда меня отняли от груди. Воспитание, лечение, всё от мала до велика в моих потребностях. — Я прикрыла глаза, пытаясь понять: — Даже не знаю, что чувствую после таких новостей… Ведь кроме жалости я ней не питаю ровным счётом ничего, кажется.       Жозефина вскинула бровь:       — Милая мисс, жалеть человека, который в её годы не в силах держать себя в руках, кичится положением леди, но не соответствует ему даже на чахлый пенни, как минимум, нецелесообразно.       — Понимаю, но так вышло. — Я чуть улыбнулась, взяв её за руку и погладив немного жёсткие пальцы: — Думаю, теперь всё позади. Спасибо вам за заботу, но вы так же нуждаетесь в отдыхе, миссис Баркли.       — Полно, дитя… Я не устала. Спала в комнате Эйры, пока была возможность. Но, полагаю, пора действительно возвращаться в поместье. Мистер Эммерсон не торопил, но я не люблю оставлять тот дом без присмотра. Да и отдых сейчас вам больше необходим. Впереди предостаточно интересного… — Жозефина потянулась к своей маске, закрепляя её на лице.       Она поднялась с края постели, забирая поднос с использованной посудой, и покинула мою спальню. Я же после упоминания Эммерсона невольно покрылась гусиной кожей. Позор близился, и как смотреть в глаза этому человеку в дальнейшем, я уже не представляла. Благодарность мешалась со стыдом, а следом и с привычной горечью. «Может, губернатор просто успел раньше, а Кристофер искал в другой стороне?..» — думала я, глядя в окно, залитое удивительно яркими солнечными лучами. Не хотелось думать, что его обида настолько сильна, чтобы остаться в поместье, когда большинство отправилось на поиски.       Скосив глаза на стол, я подумала о том, что стоило бы передать с миссис Баркли письма обоим мужчинам. Одному с извинениями, второму с благодарностями, но дёргать её попусту я уже не стала. Особенно с учетом того, что на сытый желудок меня начало клонить в сон. Чип, поняв, что больше его отгонять некому, вернулся на постель и забился ко мне под локоть, грея, как совсем недавно его грела я. Голова с большими умными карими глазами устроилась на моём плече, глядя с искренней преданностью и благодарностью, словно бы обещая охранять грядущий покой.       На сей раз отдых удался. Видимо, голова настолько устала от жара и обилия произошедших событий, что сама решила оставить мысли на более удобное время. В следующий раз глаза открылись почти через сутки от звона колокольчика, возвещающего о завтраке. Кое-как выбравшись из постели, я поняла, что одеться сама не смогу, а звать кого-то не получится хотя бы потому, что попытка повысить голос приводила к жуткому, будто чахоточному кашлю. Нога болела от каждого шага, но лежать уже было равносильно самоубийству. Умывшись, я набросила на плечи халат и побрела в сторону уборной, а после и в столовую.       За столом пустовали оба родительских места. Отец, возможно, уже на производстве… На стул матери я смотрела, ещё не совсем понимая, что чувствую после событий полуторанедельной давности. Жалость, да. Но в остальном… Пока я этого не осознавала, да и не была уверена, что хотела бы знать. Однако, если она вернётся в Англию, может погибнуть. Чума ещё властвовала в тех краях, судя по новостям, приходящим из Старого света, и едва ли ближайшие годы пойдёт на спад.       «С другой стороны, каково будет видеть её в доме или в городе всякий раз, когда я буду покидать производство или свою комнату?.. Видеть и вспоминать всю ту… историю?..» — подумала я, глядя в пустую тарелку.       Дверь распахнулась, и Эйра вскрикнула, едва не выронив котелок с кашей:       — Мисс О’Нил! Вы почему не в постели?! Лекарь строго-настрого запретил подниматься ближайшую пару недель!       — Здравствуй, — я тепло улыбнулась ей, подняв на уровень глаз свою тарелку: — Чувствую себя нормально, но голодна до безумия.       Помощница торопливо обогнула стол, поставив котелок на деревянную подставку, и живо налила мне овсянки с молоком. На столе появились сливки и творог, свежие яблоки. Я удивлённо покосилась на зрелые плоды:       — Откуда?..       — Из губернаторского дома две корзины передали. Миссис Баркли сказала предупредить, когда закончатся, и корзины вернуть, чтобы ещё отправили. Опять тот плечистый привозил на пятнистой лошади. — Она усмехнулась от того, как я вспыхнула, уперев руки в бока, — Моя юная леди, уж не…       — Дитя моё! — отец торопливо шагнул в столовую, застёгивая на груди жилет, — Сара, как вы себя чувствуете???       Я поднялась на ноги, и, чуть прихрамывая, шагнула в его объятия.       — В порядке. После завтрака, думаю, станет ещё лучше. Спасибо за вашу помощь.       Он погладил меня по голове, даже не понимая, что только что спас меня от необходимости объяснять Эйре положение своих сердечных дел. Отчего-то в этот момент я начала понимать, почему меня так тянуло к Кристоферу: точно такое же ощущение безопасности было в его руках. В руках старшего, мудрого, умеющего любить не из-за долга и необходимости, а потому, что таково его сердце. Неспособное оттолкнуть, если чувствует взаимность и искренность.       Тёплый поцелуй в лоб, и мне помогли снова устроиться за столом. Эйра уже наполнила завтраком тарелку отца и принесла чай, оставив нас наедине. Некоторое время тишину нарушал только стук приборов. Я не решалась открыть рта из опасений, что влетит примерно так же, как за предыдущий побег. Но в тот раз была нелепая попытка показать характер. Сейчас же… Я действительно хотела спасти Чипа. Вот только как этот поступок расценивал отец, я не знала.       Впрочем, он с едва скрытым довольством наблюдал за тем, как я уплетаю горячую кашу и осматриваюсь в поисках того, что ещё сейчас может наполнить бездонный, судя по ощущениям, желудок. За чаем потекла уже неспешная беседа. Мэри принесла из кухни баночку мёда, положив в мою чашку небольшую порцию, чтобы восстановить голос и горло. Отец рассказывал о том, что было на производстве, когда туда прибежала Эйра.       — Что будет с мамой? — Наконец не вытерпела я.       — Не знаю. Вопрос… деликатный. — Отец сморщился, — последние события вполне доступно показали мне её истинное лицо, и я бы не хотел впредь обретаться с ней под одной крышей, но закон едва ли учтёт это пожелание. Однако, терпению пришёл конец, это я могу сказать точно.       Я опустила голову, глядя в чашку:       — Понять бы, что ею двигало, когда она выбросила Чипа.       — Эгоизм и одиночество. — Он хмуро отпил чай, — в Англии она привыкла быть центром вселенной. В условиях эпидемии мы вынуждены были находиться под одной крышей почти постоянно, слушать истерики, срывы и припадки. Здесь это не сработало один раз, второй… Выплясывать вокруг неё стало некому. У вас своя жизнь и труд, у меня работа на мануфактуре, Мэри ей было допекать не с руки — чужая прислуга. Эйра, как единственная служанка вечно в хлопотах… Это и сыграло отвратительно злую шутку.       — Я не улавливаю логики… Так неоднозначно пытаться сосватать меня за сына констебля Никсона, но попытаться избавиться от их подарка? В чём смысл.       Отец закатил глаза, чуть сурово взглянув на меня:       — Милая, не ищите логики там, куда она даже не заглядывала. — Он усмехнулся, промокнув губы салфеткой: — После этого я в очередной раз утвердился в мысли, что вам принудительный брак противопоказан. Если лишённая разума Элен вытворяла такое, то с вашей находчивостью навязанного мужа можно будет спровадить в дом для душевнобольных через пару месяцев после венчания…       Щёки обожгло таким отчаянным румянцем, что впору было уже ждать лопнувшей головы. Отец расхохотался, лукаво поглядывая на меня. Пришлось занять рот пирогом от греха подальше, чтобы не ляпнуть чего-то лишнего. Смущение схлынуло, и я отодвинула опустевшую посуду, осоловело хлопая глазами от сытости.       — Мне нужно каким-то образом поблагодарить губернатора. Миссис Баркли сказала, что в лесу меня нашёл именно он. Думаю, это меньшее, что я на данный момент смогу сделать.       — Не переживайте, дитя моё. Мне назначена встреча с ним в конце недели. Я передам вашу благодарность. — Отец поднялся из-за стола, тепло тронув губами мою макушку, — если пожелаете поговорить, я буду в кабинете…