Считая шаги к океану

Уложив последние вещи, как-то нечаянно зацепился ногой о спинку лавки. Про себя выругался и старательно, не подавая виду, перетерпел колющую боль. Вышли мы поспешно, засыпав едва тлеющие угли в бочке землей — воду нужно экономить. Начало зимы — сулило начало новых проблем. Сколько помню себя, всегда это время было печальным. Утром мороз губил урожаи и приходилось голодать. Мария как-то говорила, что было время, ещё до падения, когда в трубах замёрзла вода: тогда это вылилось для города большой паникой. Что уже говорить за сейчас, когда и днём с огнём не сыщешь этой воды. Случалось, что приходилось собирать расу — настольно порой всё было плачевно. Единственное, что пробуждало внутри какие-то позитивные эмоции — снег, но он выпадал нечасто. Хотя в детстве мы радовались каждому дню. Особенно когда взрослые пытались нам эти дни продлить. Нагребали кучу из земли и на ночь поливали её водой, к утру был замечательный каток для получения новых синяков на седалище. Долго мы пробыли на одном месте и, всё же я считаю, что сугубо по моей вине. За месяц мы бы уже были на полпути к цели, хотя кто знает, может и нет. Обернулся, смотря на отдаляющуюся церковь. Казалось, что с леса смотрят строгие глаза, может показалось, а может за ними кто-то и следил. — Как нога? — Хакон заботливо пытался держать размеренный шаг. — Нормально, — Эйден постарался меньше прихрамывать. — Если будет сильно тяжело, то… — То что? — Эйден улыбнулся, — снова меня понесёшь? — Не язви, мышонок, — в его голосе была усталость. В общем-то, я и не собирался, просто накаляло — такое вот моё положение. Шли они спокойно, но всё равно, то и дело, Эйден пытался прибавить шаг. Хотелось поскорее сбежать с этого леса — сбежать от воспоминаний. Но его одёргивали, заставляя идти медленней. — Здесь свернуть нужно, — парень остановился, указывая направо. — Чего это? — Хакон осмотрелся. Там не было ни тропинки, ни единого следа. — Так быстрее выйдем к дороге, — уточнил парень и первым пошёл мимо деревья да лысых кустов. — Ты, что уже бывал здесь? — догоняя, спросил мужчина. — Нет, — с некой грустью ответил тот, — по карте посмотрел. Эйден нахмурился, что-то переваривая у себя в голове и выдал. — Я знаю, о чём ты думаешь… какой же хреновый попался тебе пилигрим. — С чего бы мне так думать? — сравнявшись с парнем, едва не падая — запнувшись об оголённый корень, спросил Хакон, — ёбаный лес. Парень пожал плечами. — Я так не думаю, — настаивал Хакон. — Я повёл тебя по той дороге, которую сам не знал, — ответил парень, — знаешь, я искал где только можно эти лаборатории ВГМ, и когда узнал про Вилледор, мои знакомые пилигримы советовали именно этот путь, как безопасный. Хакон внимательно слушал, не смея перебить парня. — Но разузнав побольше, я так и не нашёл за что здесь зацепиться. Для меня было хоть в огонь, хоть в воду, только бы найти Мию, — говорил спокойно, но в сё равно слышалась грусть в его голосе, — и когда Спайк нашёл Дилана, я не задумываясь рванул к Вилледору и уже было неважно какими путями. Он замолчал, потупив взгляд. — Я повёл тебя этой дорогой, только потому, что слышал от кого-то, что тут безопасно, хотя должен был вести уже проверенными путями, — он тихо добавил, — прости, я просто надеялся, что тут будет безопасней. — Малыш, — протянул Хакон, — да насрать где, хоть в жопе мира …- он приобнял парня притягивая к себе, — с тобой мне безопасней — чем когда-либо и с кем либо. Потёр озябшее плечо и стало так тепло. — Я полностью доверяю тебе, — он сказал тише, — и я знаю, мы скоро будем там… Он выставил руку вперёд и показал ладонью волны. Он просто хочет осесть и просто жить, чего теперь и я также желаю. Путь к дороге был, что ни на есть тернистым. Сквозь сухие навалы веток, которые хрустя проваливались и ноги увязали в перегной из листьев и того же дерева. Всё же вышли на ровный асфальт, ну как ровный, потресканный и поросший, но всё же это была твёрдая опора, нежели ухабистый лес. Солнце в зените пропускает свои лучи сквозь клубящиеся серые облака. Ветра нет, но всё равно холодно. Пальцы на руках уже начинало щипать, от чего прятали их в карманы. Хакон каждые пять минут спрашивал о состоянии парня и о его ноге, от чего Эйден уже раздраженно повторял: «всё нормально». Как говорил Бари — эта дорога вела не только к его поселению, но и к Виллидору. Машин на ней толком не было, только гнильё — ржавые скелеты иногда стояли на обочине. — Когда проезжали колонны военных, — рассказывал Хакон, — впереди ехал таран, расчищая дорогу. С одной из покорёженных машин, сквозь зияющее окно, прижатым к рулю сидел скелет. На расколотой черепушки уже порос мох. — Он уже был мёртв, — заметив взгляд парня, поспешил успокоить Хакон. Парень кивнул. — Много военных прибыло в город? — Эйден повернул голову на мужчину. — Дохуя, — поджав губы, ответил тот, — они словно зараза заполонили улицы… которые в итоге так и не спасли. — Я помню, только когда нас забрали от Вальца и посадили в закрытый грузовик, — начал Эйден, — нас привезли в какой-то лагерь беженцев и какое-то время держали, чуть ли не в загонах. Он говорил так, словно это было только вчера. — Около трёх месяцев нас вечно проверяли; брали кровь, ставили какие-то уколы… Я каждый день видел тех, кого по итогу выносили в чёрных мешках. При лагере, на улице, была большая бетонная ванна, где сжигали трупы, но не один из тех кто там оказался, не умер собственной смертью. — Нечто подобное было и в городе, — с грустью сказал Хакон, — что было потом? — Потом нам стали давать всё меньше еды и всё больше брали крови, — Эйден замолчал, метясь по воспоминаниям, — начался мятеж, многие из взрослых сплотились против армии и они не жалили ни учёных, ни даже обычных людей… тогда я уже был под опекой у Марии. Когда всё началось — было утро, к вечеру лагерь горел и она, вместе с ещё несколькими взрослыми забрали нас и мы сбежали. Как много стоит поддержка и даже не на словах. Тёплая ладонь легла на его шею, пальцами поглаживая затылок — Эйден почувствовал себя в полной безопасности. — Мы долго скитались, выживали как могли, пока не нашли новый приют, — парень выдохнул всю боль, что скопилась от воспоминаний, — поселение тогда ещё только строилось, но через пол года это уже был полноценный дом. — Мне жаль, что тебе пришлось столько пережить, малыш, — Хакон остановился и притянул парня к себе, обнимая. То в чём он никак не был повинен, а столько сожаления в голосе и в объятиях. Я растворялся в нём как никогда и ни в ком. Такая боль, а вмиг уходит от тепла, его тепла. Время уходило быстро, но это никак не нагнетало. Теперь день не стремился долго задерживаться — ещё один минус зимы. Когда-то много кто говорил, что я наивен. Доверяю, стремлюсь помогать — как мало люди обо мне знают. Ни один человек в этом мире не знает обо мне столько, сколько теперь и за такое короткое время Хакон. — …мы зашли в какой-то сарай и она просто задрала юбку, — пытаясь сдержать смущение, Эйден прикрыл глаза рукой. — И сколько это было вам лет? — сквозь хохот спросил Хакон. — Мне лет 12, ей 14, — Эйден тоже посмеялся, — я же не думал, что именно это — «интересное», она мне хочет показать. — И что сделал? — не удержался мужчина. — Сбежал, — уже не сдерживал смех парень. — Сбежал? — Ну да, там какой-то открытый мясной пирог, — он всё смеялся, — я то думал она ранена или заразилась — откуда мне было знать? — Это пиздец, малыш, — Хакон щёлкнул пальцем по носу парня, от чего тот ещё больше залился хохотом. — А ты? — успокаиваясь, задал вопрос, — когда прелести познал? — 14 лет — первый сэкс, до этого; порнуха, журналы, рассказы старших братьев, — он всё улыбался. Эйден замер. — У тебя были братья? — немного опешив, спросил парень. — А, да, я же тебе не рассказывал, — он немного помялся, — да и нечего рассказывать то толком, я их почти не знал, оба меня старше на 12 лет. От такого у Эйдена чуть не отвисла челюсть. — И где они сейчас? — аккуратно поинтересовался. — Мертвы, — он развернулся, смотря парню в глаза, — ещё в начале падения, оба служили в армии, оба там и кончили. В его голосе не было трагедии или печали, он говорил довольно сухо. — Дело в том, что у нас были разные отцы, — он добавил, — за что они вечно издевались надо мной. Великовозрастные дебилы, которым я был как игрушка — которого привела мама. Было печально такое слышать. — Мы толком никогда и не общались, но ей Богу, они любили меня в подобный изврат посвятить. — Это жёстко, — констатировал Эйден. — Ну, имеем — что имеем, — он кашлянул, — я перестал с ними общаться, когда по пьяни, один клеился к моей первой жене, потом только я узнал, что их больше нет. Поверь, малыш, чем иметь таких родственников — лучше быть одному. Я не мог, с ним не согласиться. Оба замолчали, что ещё добавить: мир не меняется, нет — мир изменился, люди остались прежними, нет — стали даже хуже. — Я как-то примёрз языком к воротам школы, — вдруг начал Хакон, скорее даже, чтобы разрядить обстановку. — Чего? — Эйден не понимая уставился на мужчину. — Ага, на спор, — он хохотнул, — карточный долг, либо пробежаться голым по холлу, либо облизнуть на морозе ворота. — Выбор очевиден, — улыбнулся парень. — Конечно, — он указательным пальцем покрутил у веска, — что сказать — ум он ведь с возрастом приходит. — Ладно, — Эйден немного помялся, съёжившись, — на откровения меня пробиваешь? — Может быть. — Чтобы откосить от уроков я ковырялся карандашом в носу до крови, — Эйден захихикал. — Я пил корень аиры, чтобы вызвать рвоту, так и косил, — Хакон пнул парня плечом в плечо, — времена идут — методы откосить от школы не меняются. — Уверен, ты ещё той был занозой, — Эйден шатнулся в бок, врезаясь в мужчину. — Был — и ещё какой, — он притёрся ближе к парню, приобнимая, — да и сейчас ничего не изменилось, да? Улыбнулся, ничего не отвечая. Он уникальный человек. Никогда раньше подобных не встречал. В нём было столько качеств, как хороших, так и отрицательных — это просто ураган из чувств и эмоций. Прежде встречались только, либо чересчур мразей, либо святош которым только нимба не хватает. Он даже не середина — отдельный вид эмоциональных качелей. С такими, всегда просят не связываться, но кто это говорит? Гавнюки? Которые в своей жизни дальше собственного хуя ничего не видят. Он идеален по своему, не потерявшей былой искры и приобретший — все прелести и негативы современности. Мало кто может похвастаться подобным. Вся наша жизнь строиться на лжи и жестокости, но никто не может это сочетать с искренностью и жертвенностью как он. — Знаешь, я помню всю свою жизнь и, больше в ней было плохого… я помню, как впервые убил человека в 15 лет, — ошарашил Эйден. — Малыш, — Хакон сильнее прижал к себе, сжимая плечо парня, — не стоит… — Я вышел за стены поселения — поразвлечься, — не останавливался он, — он просил всего лишь воды и я поверил, доверился, решил провести его в безопасное место, но он напал на меня. Эйден остановился и под умоляющие глаза Хакона переместил его руку на свою шею — заставляя прощупать пальцами серьёзный шрам. — И я убил его, — он отпустил руку мужчину, но то всё продолжал держать её на рубце — словно успокаивал давно ушедшую боль, — без сожалений, без страха. И знаешь, так было всю мою жизнь — лишь боль. И я хочу… я хочу, чтобы ты знал, что такое продолжалось вплоть до встречи с тобой. Мой так долго затаённый мир врывался наружу. — Тогда в Вилледоре, в церкви, мне ещё никогда не было так больно, мне так было страшно потерять тебя, — глаза Эйдена блестели, но скорее даже не от слёз, а от чувств, что вырывались через это зеркало души, — всё потому, что я настолько… я просто так… просто потому что, — заикнулся, пытаясь сдержать дрожь голоса, — потому, что ты стал таким дорогим для меня. Как часто я вижу испуг в его глазах — с того момента как Лоан его подстрелила и вплоть до этого дня. Эти глаза наполненные надеждой и отчаяньем. Это не игра опытных губителей душ, что стоят в закоулках претворяясь умирающими, чтобы убить и ограбить. Это жизнь, которая понемногу утекает и ты из последних сил хватаешься за единственный волосок надежды. Этот страх, неподдельный, пропитывающий до костей, он был в нём. Возможно, я также был человеком, которому он впервые захотел довериться. Может, я приношу ему боль, но этого вовсе не желаю. Мы стали друг для друга тем самым волоском, незримой нитью, что со временем сплетались в крепкий канат. — Я люблю тебя, солнышко, — прервав всё это, сказал Хакон и как-то изменился в лице. Пальцы, что поглаживали шрам на шее парня — задрожали. Его дыхание стало тяжёлым и он, то и дело сглатывал, скорее всего — ком, что подошёл от слов Эйдена. Поддался вперёд и обнял мужчину, вытирая об его плечо скопившиеся росинки на глазах. — Я тоже тебя люблю, — хрипя, вжимаясь в Хакона, простонал парень. И бетонный груз упала с плеч, оставляя в душе лишь цветущее тепло. Как же стало легко от его слов, от собственного признания. До мелкой дрожи в коленях, до таяния глыб, что проклятый мир нарастил на сердце. К чёрту этих людей современности. Нахуй ту прежнюю жизнь — жизнь без этого, моего спасательного круга. Что же я за гандон такой? Клялся, сам себе, что не буду, не позволю ему вспоминать, и нарушаю клятву. Вижу, как он жалеет об ошибках, что совершил, в особенности за случай в церкви. Вижу, что ему плохо от всего, что он когда-то сказал и сделал. Я снова вбил его в эту пучину самобичевания. А он ведь сто раз уже извинился, хоть сам себя и не простил. А я ведь простил, но на кой хуй тогда напомнил ему? Теперь он идёт поникший, но всё же не выпускает из своей руки мою. Я просто сам, будучи растерзанный своими мыслями и чувствами, творю какую-то дичь. Нужно просто было сказать, что люблю его, без всех этих разглагольствований. Я же раньше никого не любил. Что вообще это чувство для меня? О, оно распирает. Всё внутри набухает, словно жабу, что надули через соломинку — неудачное сравнение. Всё же, всё внутри ломается, падает и возвышается, нарастает и просачивается в самые потаённые уголки. Мария как-то сказала, что когда подрасту, то пойму почему люди влюбляются. Наверное, она тоже не смогла дать этому правильное пояснение. Никто, наверное, не сможет трактовать любовь верно — она для каждого своя. Любовь — убийственная штука, похуже войны, пули или заразы. Просто видимо так выходить, мы парные создания, не можем без этого, как ключ без замка — не имеет ценности. Помню одну сказку от старика, что всегда сидел в кресло-качалке на крыльце своей хибары. Он пожил много и явно знал много сторон этой косящей под золото монеты — мира. «Два голубя на крыше ветхого дома, клубились и вили гнездо. Голубка наседкой мостила свои перья, а голубь травинки и листья таскает домой. И близко зима и холод колышет озябшие крылья. Но твёрдо голубка сидит, грея маленьких деток в скорлупе тонкой. И всё носит соломинки голубь и кормит голубку свою. И дни идут, сменяя солнце луной. Голубка одна сидит, грея чада свои. Но не летит муж, уже третью луну, не кормит, не греет бочком своим оперенным. И видит голубка глазами-бусинками, как по ветру носятся сломанные пёрышки. И сходит голубка с места нагретого, и подходит к краю уставившись вниз. А коты; облезшие, ободранные, худые и злые, облизываются, стирая лапами с морды кровь. И знает голубка, что ждут тепла детки, но шагает вперёд. Шагает, не расправив крылья». В детстве было жалко птиц, но смысл рассказа приходит только через года. Вот так и я, если с ним, не дай Бог, что-то случиться, я не переживу. Поэтому меня всё больше и больше мучает недоверие к себе — к своему состоянию. Когда только заразился, было по большей мере насрать, не было ради кого жить, только разве что ради Мии. Даже так я знал, что когда найду её, она будет жить, а что будет со мной — уже не важно. Теперь меня всё больше и больше гнетёт этот вопрос. Хочу жить, но боюсь сделать непоправимое. Я боюсь навредить самому главному для меня. Эти глаза Бари, мне кажется, они навсегда будут мне сниться. Такое отвращение и в то же время жалость. Словно он видит прокажённого и, с этим виденьем он напрочь забыл о том, что я убил его сына. Чёрт, а Катрин. Она не заслужила такого. Она же была таким светлым лучиком. Ненавижу себя. — Хватит думать о том поселении, — тихо перебил мысли Хакон. — Да, ты, блять издеваешься? — прифигев, парень покосился на мужчину, — как ты это делаешь? — Что? — Хакон повернулся на парня. — Откуда ты взял, что я об этом думаю? — По выражению твоего лица, — он слабо улыбнулся, погладив пальцем сверху вниз по носу парня, — ты хмуришься и бубнишь себе под нос. — Блять, — сдался парень, крепче сжимая его руку, — хорошо, больше не буду. Очередное обещание, которое вряд ли исполню — хотя бы даже из-за снов.