До линии горизонта

Они действительно взяли кабриолет. Шевроле Импала 1961 года выпуска была вызывающе красной, роскошной и броской. Она приковывала к себе взгляды, но это, по большому счету, не имело для Ганнибала никакого значения, просто потому, что она нравилась Уиллу. Лектер здраво рассудил, что они в любом случае покинут сегодня Даллас, и их попросту не успеют заметить. Когда же они достигнут Лас-Вегаса, то и вовсе перестанут выделяться. В городе греха броскими были даже трусики монашки, что уж говорить об автомобиле. Разумеется, до Вегаса еще нужно было добраться, но по дороге к нему их ожидала только цепь раскаленных пустошей штата Нью-Мексико, где они могли привлечь внимание разве что грифонов, койотов да ящериц. Ганнибал выложил нужную сумму на стойку профессионально нелюбопытного продавца, и они немедля покинули Даллас, направляясь к границе штата по пустой в этот час двадцатой автомагистрали. Было раннее утро, они не успели позавтракать, и не было ничего удивительного в том, что на въезде в Нью-Мексико Уилл заметил на обочине закусочную и тут же попросил Ганнибала свернуть. Эта была их последняя возможность поесть, заправиться и купить воды в дорогу, прежде чем они въедут на безлюдные просторы пустыни Чиуауа. — Ты будешь доедать? — спросил Грэм, когда Ганнибал отодвинул от себя нетронутый яблочный пирог. — Нет, там восстановленные сливки, — брезгливо протянул Лектер, и Уилл тут же забрал его тарелку себе. После прекрасного уикэнда в Далласе, эффектного убийства и утреннего минета в профайлере проснулся зверский аппетит. Он с удовольствием пил кофе, заедал его фирменным яблочным пирогом и смотрел за окно на разогретый асфальт, от которого уже поднималось липкое марево зноя. Когда они доберутся до пустыни, на улице будет настолько нестерпимая жара, что им придется опустить крышу и включить кондиционер. Впрочем, в данный момент у них не было иного выбора. Они должны были уехать как можно быстрее и дальше, пока Джек Кроуфорд не спустил абсолютно всех собак им на хвост. Судя по тому, что Уилл слышал в машине по радио и того, что узнал сейчас в кафе из хрипящего помехами телевизора, их маленькое ночное приключение взбудоражило абсолютно всех. Теперь и Уилл вслед за Лектером перешел в высшую лигу. Теперь он тоже сделал себе имя, ведь Джек наверняка очень быстро поймет, кто именно и из чего стрелял. Интересно, каким прозвищем его наградит Фредди Лаундс? Может быть, Техасский стрелок? «Техасский стрелок и Чесапикский Потрошитель — мужья-убийцы». А что, это звучит. — Поздравляю тебя, Уилл, — прервал размышления профайлера Лектер. — Нами заинтересовалось Агентство Национальной Безопаности. Это не считая полицейского управления и ФБР. — Хочешь сказать, что теперь мы крупная рыба? — спросил Уилл с искренней улыбкой заядлого рыболова, но Ганнибал его восторгов не разделил. — Хочу сказать, что нам давно пора покинуть США, — серьезно произнес он. — Это становится опасным, а я не люблю неоправданный риск. Мы уже не можем улететь отсюда самолетом, остается только судно или сухопутный пограничный контроль. Впрочем, по земле мы тоже сможем попасть только в Мексику или Канаду, а меня, откровенно говоря, не устраивают оба эти варианта. Я бы предпочел Кубу. — А я — Вулф Трап, — многозначительно произнес Уилл. Они переглянулись и замолчали, не желая портить хрупкое равновесие, снизошедшее на них в Техасе. Уилл первым отложил вилку. — Прости, я погорячился, — тихо произнес он, поднимая на Ганнибала глаза. — Я знаю, что ты хочешь как лучше, но я просто не могу. Не сейчас. Лектер вздохнул и протянул ему руку. — Я тоже погорячился. Приношу свои извинения, Уилл, я не собирался на тебя давить. Напряжение растаяло, словно его и не было, и после паузы они неторопливо продолжили завтрак. Уилл жевал свой пирог и думал о том, что, может быть, для них все же еще что-то возможно. Что они с Ганнибалом смогут найти общий язык, если действительно захотят, если смогут продолжить общаться в том же духе, как в последние дни в Техасе — открыто, искренне и без купюр. Да, им обоим было сложно открываться друг другу, но короткая остановка в Далласе показала, что у них есть на это шанс. Главным было просто никогда друг другу не врать. — Возьми с собой пару сэндвичей и бутылку воды, — попросил Уилл, вставая с места, — не хочу заезжать в национальный парк, чтобы раздобыть лежалый бургер, лучше будем ехать всю ночь. Ганнибал кивнул головой и отошел к барной стойке, Уилл скрылся в туалете, чтобы помыть руки. Когда он вышел, Лектера в кафе уже не было, он явно сидел в машине и поджидал нерасторопного Грэма. Уилл усмехнулся и уже двинул было к выходу, когда его взгляд случайно упал на пачку свежих газет при входе. Он моргнул, а затем присел, вытащил самую верхнюю и замер, не веря своим глазам. На передовице, под броским заголовком авторства Фредди Лаундс, красовалось изображение двух мертвых тел из Шривпорта. Трупы на картинке были совсем свежими, и, судя по фонарям у них над головой и блеску свежепролитой крови, фото было сделано в считанные минуты после того, как привязанных к столбам мужчин покинула жизнь. В тот момент вокруг не было никого, кроме Уилла и Лектера. А фото явно было сделано на телефон. Ярость, волной поднявшаяся в Уилле при осознании этого факта, была горячее, чем лава у центра Земли, и ослепительнее, чем ядерный взрыв. Уилл сжал зубы, чтобы не заорать в голос и стиснул газету в руках так сильно, что бумага лопнула по краям. Первый вдох дался с трудом. Второй тоже. Уилл медленно, почти через силу наполнял легкие воздухом, стараясь смирить клокочущие в нем ярость и гнев, каленым железом жгущие его изнутри. У него ушло немало времени, чтобы найти в себе силы выйти из закусочной, пересечь полтора метра раскаленного асфальта и сесть в автомобиль. Газету он просто сунул в карман. — Что-то случилось? — участливо спросил Лектер, моментально отмечая изменения в настроении Грэма, но Уилл сдержался и не вывалил все сразу. Он только едко ухмыльнулся и ядовито произнес: — Все просто заебись. — Ты в порядке? — А что, снова на психа похож? Или ты учуял энцефалит? — с неприятной улыбкой поинтресовался Грэм. — Хотя о чем это я... Ты ведь, разумеется, мне бы об этом не сообщил! К чему делиться со мной тем, что меня не касается? Не правда ли, Ганнибал? Глаза Лектера стали опасно острыми, челюсти сжались. Ему понадобилось около минуты, чтобы вернуть себе привычный самоконтроль, а затем он просто положил руки на руль и тихо произнес: — Нам пора. — Нам давно пора. Это ты маринуешь нас здесь, дожидаясь, очевидно, пика жары! — злобно выдохнул Уилл и отвернулся к окну. Лектер воткнул рычаг коробки в передачу, и они медленно выкатились с пустынной парковки на не менее пустую автомагистраль. За окном простирались бесконечные километры раскаленного песка и асфальта, а вокруг не было ни единой души, кроме, разве что, кондоров, безмятежно кружащихся в высоте. Они въезжали в бесконечные безжизненные пустоши, полные жухлой травы, камней и оврагов, и рядом не было никого, на ком они могли бы спустить пар. Только жар высокого солнца, обжигающий ветер да редкие перекати-поле, до странности напоминающие ежей. К обеду мир раскалился до адского пекла, небо выцвело до мутной белизны, все звуки стихли, и в салоне автомобиля было слышно только мерное шуршание шин по занесенному песком асфальту да мерное дыхание двух человек. Уилл молчал, Ганнибал отвечал ему тем же. Тишина, висящая в салоне, была вязкой и удушающей, несмотря на кондиционер. Эта поездка должна была пройти совершенно иначе. Она должна была стать приятным приключением, способом провести немного времени наедине друг с другом после того прорыва, что они пережили недавно, но сейчас она почему-то ощущалась дорогой в ад. Они ехали, час за часом отравляя тишину тягостным молчанием, и линия горизонта удалялась от них с каждой пройденной милей, скрывая в вязком мареве и без того недостижимую черту. — Хочешь, я включу радио? — спросил доктор. — Нет, — резко ответил Уилл, и Лектер снова замолчал. Утренние единение, симпатия и доверие испарились, будто капля влаги в окружающей их пустыне, и теперь они снова сидели рядом, словно чужие — знакомые незнакомцы, попутчики поневоле, заклятые враги, связанные общим грехом. Минуты медленно утекали сквозь пальцы, и ни один из них больше не предпринимал попыток что-либо изменить. Они устали от этого оба, они устали друг от друга и от самих себя. Ганнибал, будучи высококвалифицированным психотерапевтом, мог бы предположить, что именно сейчас происходит с Уиллом и помочь ему. Но не хотел. Не хотел в очередной раз нянчиться с Грэмом, потакая его слабостям и капризам, и делать вид, что на нестабильность можно списать отсутствие манер, несдержанность или дурной нрав. Пришло время истины, пришло время расставить все точки над «i» и узнать, готов ли к нему Уилл. Уилл, в свою очередь, будучи высококвалифицированным профайлером и профессиональным педагогом, мог бы сделать шаг назад, сдержать свою резкость и дать Ганнибалу шанс объясниться, но не хотел этого точно так же. Не хотел в очередной раз слушать многочасовые эскапады, насыщенные метафорами, образами и отсылками к греческому эпосу, и имеющие под собой единственную цель — доказать слушателю, что он идиот. Уилл устал терпеть самоуправство Лектера, выдаваемое им за рациональность, его доминантность, выдаваемую за заботу, и самодурство, выдаваемое за умение видеть перспективу. С него было довольно, пришло время расставить все точки над «i». Ни один из них не был готов к примирению. Ни один из них не хотел делать шаг навстречу или поступаться хоть чем-то, а значит велик был шанс, что завтра утром эту пустыню покинет только один из них. Крик кондора, звонко разлетевшийся в пылающих небесах, поддержал эту мысль, и Уилл устало откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза. Гнев и обида жгли его изнутри. Ему было так хорошо в эти последние несколько дней, что было практически невыносимо все это терять. Он почти поверил, что между ними еще что-то возможно, он почти решился дать им еще один шанс, но нет. Ганнибалу было просто необходимо все это похерить. Снова. Опять. Лектер уже угробил дружбу, зарождавшуюся когда-то между ними, он предал его доверие, он искалечил внешность Эбигейл и чуть не убил его самого. Сколько Уилл должен все это терпеть? Проглатывать обиды и молчать, как мальчик, которым Лектер так часто его называл. Это его «милый мальчик», «умный мальчик», «славный мальчик» — звучало порой крайне мило, но не меняло сути — Ганнибал считал его сопляком, мальчишкой, который не заслуживал даже честности и доверия, не то что собственного мобильного телефона. Уилл сухо сглотнул, проглатывая ком в горле, и выложил из кармана газету, разворачивая ее на приборной доске. Он не стал говорить ничего вслух, слишком боясь, что ему изменит голос. Ганнибал бегло взглянул на измятое фото и продолжил как ни в чем не бывало вести автомобиль. За окном вечерело. — Я все ждал, когда ты догадаешься. — Почему? Почему ты это сделал, Ганнибал? — с отчаянием в голосе спросил Уилл, но флегматичный доктор и бровью не повел. — Ты сам меня об этом попросил. Если мне не изменяет память, ты сказал: «Я бы хотел, чтобы она опубликовала эти кадры. При всей моей нелюбви к Фредди, она всегда умела хорошо нас подать». — Ты понял, о чем я, — прошипел профайлер, и Лектер снизошел до того, чтобы обернуться и посмотреть на него. — Ты и сам знаешь ответ. Уилл поперхнулся воздухом, скомкал газету и порывисто отвернулся к окну. Врочем, его нежелания разговаривать хватило всего на пару минут. — Тогда скажи мне это прямо в лицо, Ганнибал! Я хочу услышать это от тебя! — Потому что ты несдержан, Уилл, в чем мы можем еще раз убедиться прямо сейчас. А еще потому, что ты никогда по-настоящему меня об этом не просил. — Я просил тебя тысячу раз! — Нет, Уилл, это неправда, — спокойно прервал его Лектер. — Ты тысячу раз говорил, что тебе неоткуда позвонить Эбигейл, что тебе пригодился бы мобильный, и о том, что ты чувствуешь себя некомфортно без средства связи. Ты ни разу не попросил меня дать тебе телефон. — То есть все было вот так просто? — едко рассмеялся Грэм. — Ну хорошо, давай попробуем. Ганнибал, пожалуйста, дай мне телефон. В ту же минуту Лектер сунул руку в карман, достал мобильный и протянул его Уиллу. Грэм взял его и с недоверием уставился на экран — полная зарядка, логотип мобильной связи и даже интернет — бери и звони. В следующую секунду он молча начал набирать тот самый единственный и заветный номер, что знал наизусть. — Что ты делаешь, Уилл? — спросил доктор, и Уилл посмотрел на него, как на идиота. — Звоню, конечно. — Кому? — Эбигейл! Вздох, прозвучавший в машине, заставил Уилла оцепенеть. Он редко слышал такое явное и яркое выражение неудовольства со стороны Ганнибала, поэтому прервался и посмотрел на него. — Значит, я все же был прав в своих опасениях. Если бы я не сдерживал твои порывы, ты давно бы выдал Джеку нашу связь с Эбигейл. — Что? — нахмурился Уилл. — Благодаря твоему постоянному навязчивому вниманию и регулярным звонкам, телефонный номер твоего дома и мобильный Эбигейл опять прослушиваются. — Ты не можешь знать этого наверняка! — резонно усомнился Уилл, и Лектер посмотрел на него так, что Грэму тут же захотелось взять эти слова обратно. — Об этом мне сказала сама Эбигейл, когда звонила в последний раз. Равно как и о том, что ты предлагал ей сбежать. — Ты общаешься с Эбигейл? — недоверчиво спросил Уилл, ощущая новую вспышку боли от этого неожиданного предательства. — Разумеется, Уилл. Неужели ты мог подумать, что я брошу девочку без поддержки и отеческого совета? — Ну да, как можно.., – ядовито фыркнул Грэм. – Вот только после твоего последнего отеческого совета эта девочка потеряла ухо! — Зато сохранила свободу и жизнь. А что дал ей ты, Уилл? — холодно осведомился Лектер. — Дом, в котором она вынуждена жить, чтобы смотреть за твоими собаками? Неусыпную слежку Джека? Прослушиваемый телефон? С твоей стороны было крайне рационально составить дарственную именно на нее, сбегая с Чесапикским Потрошителем, но неужели ты действительно считал, что дядюшка Джек настолько глуп, чтобы поверить, будто эта необъяснимая щедрость только от чувства вины? — Она никогда не говорила мне об этом… — Достаточно того, что она говорила об этом мне, — отрезал Лектер, теряя терпение. — Но ей нравится, когда я звоню, — пробормотал Уилл, мало веря в собственные слова. — Я все еще нужен ей. — Нет, Уилл, это она нужна тебе. Эбигейл взрослая женщина, и она не нуждается ни в тебе, ни во мне, чтобы жить дальше. Ей нужны только независимость и свобода, чтобы наконец построить свою судьбу. Не уподобляйся Гаррету Джейкобу Хоббсу, не держи ее. Упоминание настоящего отца Эбигейл ударило Уилла наотмашь. — О, это мне говоришь ты? Ты, который сперва манипулировал моим чувством долга, а потом спрятал ее от меня, чтобы наградить, будто собачку, если я правильно себя поведу? Ты ставил на нас обоих опыты, Ганнибал, не тебе читать мне мораль! — Я не читаю тебе мораль, Уилл. Я просто передаю ее слова. Эбигейл хочет жить в реальном мире, она хочет использовать свой шанс — закончить университет, завести собственный дом, найти свою любовь. У тебя был шанс жить обычной жизнью, но ты выбрал иное. Позволь и ей решить самой. — Все вовсе не так! — сказал Уилл, понимая, что Ганнибал в привычной ему манере выворачивает все наизнанку, делая Уилла кругом виноватым. Несмотря на все старания, он так и не стал достаточно хорош для чертового Лектера, и теперь Ганнибал смел заявлять, что он недостаточно хорош еще и для Эбигейл. Утверждал, что она не нуждается в нем… — Все именно так, Уилл. Ты используешь Эбигейл как элемент стабильности в своей жизни. Ты цепляешься за нее и бегаешь кругами вокруг Вулф Трап, как пес вокруг будки. Но посмотри правде в глаза – никто давно не держит твой поводок. Ни Джек, ни Эбигейл, ни даже я. Ты больше не ручной псих ФБР, ты давно свободный человек… — Останови. — Что? – Останови машину! – Уилл, ты ведешь себя... — Останови! Останови!!! ОСТАНОВИ!!! — в ярости рявкнул Грэм и дернул руль на себя. Машина на полном ходу выскочила на обочину и заскакала по камням и кочкам, вынуждая Лектера сбросить газ. Завидев впереди крупный камень, доктор резко нажал на тормоз, и машина встала как вкопанная, резко кинув их вперед. Не успели они до конца остановиться, как Уилл порывисто отстегнул ремень, и вывалился из машины наружу, тут же разворачиваясь в сторону пустыни. — Уилл! — крикнул вдогонку Ганнибал, выходя из машины, но Грэм даже не обернулся. Он стремительно и целеустремленно уходил прямо в пески. — УИЛЛ! Уилл шел бессмысленно и бесцельно, желая только одного — оказаться как можно дальше от этого чертового шоссе, проклятого автомобиля и человека, которого он вожделел и ненавидел одновременно. Ему хотелось оказаться на другом конце света от Ганнибала. Сейчас он ненавидел Лектера, ненавидел со всей страстью глубоко зависимого человека. Так алкоголик ненавидит бутылку, а жена – мужа, что ее бьет. Уилл шел вперед просто потому, что не мог не идти, потому что кипучая энергия обиды и злости гнала его вперед, не позволяя остановиться даже на миг и не давая даже задуматься о том, что сейчас Уилл бежал вовсе не от слов Ганнибала. Он бежал от самого себя. Он шел так долго, что опомнился, когда вокруг остался один лишь сплошной песок. Автомагистраль давно исчезла позади, и вокруг во мраке ночи виднелось только безжизненное, белоснежное ничто, состоящее из дюн и сопок. Изменчивая неизменность белоснежной пустыни Уайт-Сэндс держала Уилла Грэма в своих ладонях и взирала на него единственным глазом полной луны. Уилл, наконец, осознал, что он остался совершенно один, и медленно осел на песок. Вокруг стояла абсолютная тишина. Ветер утих и больше не гнал за собой мелких пылевых смерчей, оставляя лишь едва слышный шелест медленно оседающих песчинок. В такой тишине ничто не могло заглушить гул мыслей, роящихся у Уилла в голове. Теперь он наконец-то остался совершенно один… Только вот что из этого? Что теперь? Что ему делать дальше? Как ему жить? Он совершил то, о чем размышлял целых два года, и не испытал от этого ни облегчения, ни радости. И дело было вовсе не в том, что он оказался в пустыне Уайт-Сэндс совершенно один среди ночи, и даже не в том, что он остался без колес. Бумажник с документами и банковскими картами, заботливо оформленными для него Ганнибалом, лежал в кармане и внушал уверенность в завтрашнем дне. Уилл знал, что с восходом солнца он сможет обнаружить дорогу к въезду на территорию национального парка и найти там воду, трансфер и других людей. Но только что ему с того? Нужны ли ему все эти другие люди, и как он будет жить среди них? Сможет ли он вернуться к обыденной жизни после всего, что успел понять, увидеть и испытать? И речь шла вовсе не о его тяге к убийствам, а к тому, что все это время, проведенное рядом с Лектером было единственным временем в его жизни, когда его понимали и принимали. Впервые в жизни Уилл был так близок к пониманию с другим живым существом, и это был не безмолвный доверчивый пес, а человек, и человек незаурядный. Что в сущности оставалось у Уилла без Лектера? У него самого не было ни цели, ни дома, ни семьи. Его некому было ждать, и ему совершенно не к кому было стремиться. Он спрашивал Эбигейл, готова ли она разделить с ним жизнь, но она ответила отказом, и теперь Уилл понимал почему. Ее отец готов был ее убить, лишь бы не расставаться, и Уилл не слишком-то далеко от него ушел. Он тоже хотел заполнить пустоту своего существования чужой жизнью, а это было куда хуже, чем смерть. Уилл хотел бы обвинить в своей слабости призрак Гаррета Джейкоба Хоббса, но в этот раз просто не мог. Это был его собственный маленький грех. Уилл хотел быть для кого-то важным, нужным и любимым, поэтому он подбирал бродячих псов, поэтому он хотел детей. Поэтому он так отчаянно пытался стать достойным Ганнибала. Он беспрестанно звонил Эбигейл, чтобы поддержать иллюзию собственной нужности. Он мучил ее своей опекой, в то время как другой, действительно нуждавшийся в нем человек, человек, который готов был для него на все, два года молчаливо терпевший его выходки и доказывавший, что он, Уилл, ценен и необходим, был прямо рядом. И он только что по глупости сам от него ушел. Сам. Идиот. Уиллу не нужны были призраки, давление Джека или манипуляции Лектера. Все дурное в свою жизнь он с успехом привносил самостоятельно. Грэм вздохнул. Песчинки вокруг пересыпались с мерным шорохом, словно в огромных песочных часах. Они считали минуты его жизни, заметали его следы, напоминая, что человек слаб и не вечен. Все в мире тленно, в том числе и сам Уилл. Профайлер мотнул головой, встал с песка, отряхнулся и тихо побрел обратно, беспомощно надеясь, что он не испортил все окончательно. Что Ганнибал еще его ждет. Что он будет достаточно великодушен, чтобы дать ему еще один шанс. Уилл шел обратно к машине, ориентируясь лишь на интуицию и чувство направления. Следы от его ног давно поглотил песок, и он брел в кромешной темноте, освещаемый только серебристым светом полной луны, словно Иисус, сорок дней блуждавший в пустыне, и казалось, что он никогда не вернется, никогда не сможет найти дорогу назад. Вокруг царил мрак, и для Уилла стало настоящей неожиданностью, когда за очередной дюной он внезапно увидел чуть в стороне стоящий на обочине автомобиль. Двигатель был заглушен, фары выключены, а сбоку, прислонившись поясницей к бамперу, терпеливо ждал человек. Уилл приблизился абсолютно молча и, поравнявшись с темной фигурой, со вздохом уткнулся в нее лицом. Он зарылся носом в шею Ганнибала, и теплый, привычный аромат Лектера накрыл его с головой. — Не уходи в себя, Уилл. Ты жаждешь уединения. Оно притягивает тебя, как блеск рельсов, когда ты слышишь звук приближающегося поезда, но не уходи. Оставайся со мной. — Куда еще я могу пойти? — Куда угодно. Мир достаточно велик, чтобы мы могли затеряться в нем, что вдвоем, что поодиночке. — Я думал, ты не хочешь меня, — выдохнул Уилл, все еще не желая покидать уютного тепла чужого тела, и Ганнибал, словно почувствовав это, запустил пальцы в его кудри, удерживая на месте. — Не хочешь меня таким. Я пытался стать лучше, желая быть равным тебе или хотя бы достойным, чтобы тебе не стало со мной скучно, чтобы я в итоге тебе не надоел. Тихий смех завибрировал в груди Лектера, но сейчас, когда они стояли, обнявшись, посреди пустынного безмолвия, это почему-то казалось уютным, а не обидным. — Ты никогда не сможешь мне надоесть. Знаешь, Уилл, из всех прочих качеств, я всегда больше всего ценил в тебе самодостаточность, — мягко пробормотал Лектер, задевая губами кудри у виска. — Сам придумал проблему, сам на нее обиделся, сам все выяснил, смирился и сам же простил. И для чего тебе я? — А для чего тебе я? — вместо ответа спросил Уилл, обращая к Лектеру едва различимое в тусклом свете луны лицо. — Чтобы визуализировать мои недостатки, — искренне произнес доктор, но Уилл отступил, недоверчиво мотнув головой. Он уселся рядом с Лектером на капот и уставился вдаль — смотреть не на Ганнибала, а на пустыню казалось легче и правильнее. Особенно сейчас, когда они были наедине друг с другом, одни посреди неизвестности, а окружающая их темнота не только скрывала секреты и тайны, но и манила исповедаться во всех накопившихся грехах. В таком месте и в такое время хотелось и, что самое главное, получалось говорить. — Знаешь, о чем я думал, убегая с тобой той ночью из Балтимора? — тихо произнес Уилл, но Ганнибал промолчал, потому что этот вопрос не нуждался в ответе. — Ни о чем. Я не думал вообще, я поддался порыву, уступил слабости и просто пошел за тобой. Я оставил за спиной бывшего начальника, подругу, так и не ставшую возлюбленной, и несостоявшуюся дочь, причем каждого из них в крови. Я оставил работу и карьеру, дом и собак, рыбалку и привычку гулять по лесу — я оставил позади все, что составляло мою жизнь, и сделал это, не задумываясь. Ради тебя. Уилл сбивчиво дышал, Ганнибал хранил молчание. — Но после эйфории и бездумности этих первых дней и недель пришло отрезвление… И вот тогда-то я по-настоящему все это осознал – что у меня больше нет дома, в который я могу вернуться, нет средств к существованию, нет репутации, которой я бы мог дорожить. Я поддался своей темной стороне и был этому рад, но во мне осталась и другая, светлая часть, та, что порой шептала, что я выбрал неверный путь. Тогда-то я и задумался, правильно ли я поступил. — Фрустрация из-за сокращения возможных жизненных вариаций? — Именно. Но, к сожалению, знать определение происходящего и принимать его — это совершенно разные вещи. Я начал обдумывать варианты и гадать, что было бы, если бы все сложилось иначе: если бы ты убил меня, если бы я тебя арестовал. Если бы мы сбежали, забрав с собой Эбигейл, если бы я сбежал с ней вдвоем, бросив тебя в твоем же доме, если бы я ушел сейчас и начал свой собственный путь. Это вовсе не значит, что я не ценю то, что у нас есть. Мне нравится ездить с тобой в машине, сидя на соседнем сидении, нравится убивать и заниматься с тобой сексом — это все слишком похоже на бесконечную вечеринку, на поздний затянувшийся пубертат, но я все равно наслаждаюсь каждым моментом. Есть правда одно «но»… — Это я. — Это ты, — не стал отрицать Грэм. — Ты – тот, кто выманил меня из моей раковины, заставил рискнуть всем и отказаться от стабильности ради абсолютной свободы. Но, сам посуди, кто такой ты, и кто я. Ты — талантливый хирург, блестящий психотерапевт, непревзойденный убийца и утонченный интеллектуал, и я был уверен, что быстро тебе надоем. Я пытался стать резче и жестче, чтобы казаться тебе достойным. Я убивал особенно часто и изощренно, я сам предлагал тебе секс, чтобы казаться развязнее. Но в этом всем был именно я, а не ты. — Уилл… — Нет, дай мне закончить. Это был я, Ганнибал, это были мои тайные фантазии и желания, которые я наконец-то смог реализовать, прикрываясь тем, что это все именно то, чего ты от меня хочешь. Ведь ты был рядом, совсем под рукой, и был такой удобной кандидатурой, чтобы свалить на тебя все свои грешки. Бывший друг, оказавшийся предателем, которого потом чуть не предал я сам. Мы начали наше путешествие на очень шатком основании, так не искупив вину друг перед другом, так и не обретя и не даровав прощения, подсознательно виноватясь и обвиняя. И все это время абсолютно во всем, что произошло со мной, с нами, с Эбигейл за последние два года, я винил только тебя. — И поэтому хотел меня убить. — Разумеется, — Уилл запрокинул голову и посмотрел на звезды, не зная, что еще ему сказать, и стоит ли говорить еще что-нибудь вообще. — Мне казалось, что без тебя мне, наконец, будет легче, и я смогу стать самим собой. Исчезнет это зудящее под кожей ощущение, что мне чего-то не хватает, хотя у меня все есть. Я хотел от тебя избавиться, но не мог. Так ведут себя алкоголики – выливают содержимое бутылки в раковину, чтобы через час сорваться и побежать в магазин за другой. Ганнибал повернул голову. — Что ж, это отчасти даже лестно – быть тем, без кого ты не можешь. — Знаешь, Ганнибал, сравнение с алкоголем – это не такой уж и комплимент. Это говорит только о том, что ты меня разрушаешь, и я от тебя зависим, а значит итог нашего союза будет печален для нас обоих. — Не обязательно, — мягко сказал Ганнибал. — Скажи, за что именно ты больше всего ценил своих собак? — За любовь, — тут же ответил Уилл, не удивляясь перемене темы, — за преданность, за понимание и доброту. Они дарили мне все, что у них есть — верность, абсолютное принятие, привязанность и самоотверженную любовь. Они не судили меня, не оценивали, они просто нуждались во мне. Рядом со своей стаей я чувствовал себя кем-то значимым и важным, я обеспечивал им питание и комфорт, я гарантировал им саму жизнь. — Ты хочешь быть значимым и нужным, хочешь, чтобы тебя ценили и понимали, ты жаждешь любви, мой дорогой Уилл. Эти желания абсолютно типичны для любого человека. И для меня в том числе. — В смысле? — недоуменно переспросил Грэм. — Я хочу сказать, что все это время я, как и ты, находился на неизведанной для себя территории. Я никогда не строил отношений, я никогда ни с кем не жил, я никогда не брал на себя ответственность за другого человека, никогда искренне ни о ком не заботился и еще очень много других «никогда». Я прагматичный человек, Уилл. Даже с Эбигейл это было в первую очередь расчетом. — А как же Алана? — Ты действительно полагаешь, что мое отношение к ней превосходило профессиональную солидарность и дружескую стимпатию? Поверь мне, это не так. Мне просто нужно было алиби для Джека и требовался союзник в борьбе против твоих обвинений. Я пытался выжить, только и всего. Сейчас я, точно так же, как и ты, не знаю, что ждет нас впереди. Я не знаю, сколько все это продлится и чем в итоге закончится. Ты так непредсказуем, Уилл, что в отношении тебя у меня нет совершенно никаких прогнозов и планов. — Это, знаешь ли, тоже нифига не комплимент, — фыркнул Уилл, но в его голосе слышалась улыбка. — Я не знаю, как я отношусь к тебе, Уилл. Это сложные чувства. Я уже ошибся однажды, приняв их за простое любопытство и дружбу, и все это время боялся ошибиться во второй раз. Я тяготею к тебе — это я могу сказать точно. Мне нравится смотреть, как ты расширяешь свои границы, как пробуешь что-то новое и не боишься рисковать. Я горжусь твоими успехами, восхищаюсь умом, наслаждаюсь беседами. Ты как-то очень быстро вобрал в себя все – стал моим другом, единомышленником, соратником и даже любовником, но, несмотря на все это, я до сих пор до конца не знаю, что именно между нами происходит, и сколько это еще продлится. Ганнибал замолчал, и они оба молча уставились в разные стороны. — Это мои первые искренние отношения, — внезапно добавил Лектер, и Уилл обернулся к нему, несмотря на темноту. — Как и мои… — Ты не совсем понимаешь, что я имею в виду, Уилл, — терпеливо продолжил доктор. — Я прекрасно умею ухаживать, когда это действительно нужно. Я могу быть внимательным и заботливым, обходительным и галантным. Могу соблюдать все правила этикета и быть таким, каким меня хочет видеть мой нынешний спутник, ведь я действительно хороший психотерапевт. Но... не с тобой. С тобой я становлюсь искренним, а в своей естественной ипостаси я не самый эмоциональный человек. — Вот это я как раз таки могу понять, — сбивчиво пробормотал Грэм, нервно растирая шею. — Я всегда веду себя не так, как хочу я сам, а так, как от меня ожидают другие. Зеркальные нейроны срабатывают, и вне собственного желания я подстраиваюсь под своего партнера так сильно, что через некоторое время уже не понимаю где он, а где я. Где мои желания, а где его, и от того часто злюсь и веду себя невпопад. Сложно построить хоть какие-то отношения, когда у тебя нет личных границ, и ты просто «зеркалишь» другого. Но с тобой почему-то даже это пошло не так. — И теперь я понимаю почему, — флегматично произнес Лектер, — ведь я тоже «зеркалил» тебя. А если отразить зеркало в зеркале, ты увидишь не другого человека и даже не самого себя, а только бесконечный зеркальный коридор — оптическую иллюзию, вызывающую у большинства людей подсознательный дискомфорт. — Хах, значит мы изначально были обречены? — невесело рассмеялся Грэм. — Черт возьми, а ведь я просто хотел тебе понравиться. — Чтобы нравиться мне, тебе достаточно просто быть самим собой. — Серьезно, Ганнибал?! — запальчиво произнес Уилл. — Да ты только посмотри на нас! У нас же нет совершенно ничего общего! Ты любишь вино, а я виски. Ты любишь оперу, а я старый рок. Ты носишь стильные костюмы и классику, а я немаркую фланель и брюки с миллионом карманов. Ты ишешь ресторан высокой кухни, а мне сойдет любой хот-дог с заправки. Мы отличаемся друг от друга, как день и ночь! — И все-таки день и ночь вместе составляют сутки, — резонно возразил Ганнибал. — Чему меня действительно научила жизнь, так это тому, что в единстве противоположностей куда больше гармонии, чем может показаться. — Серьезно? Да ты оптимист! — Я реалист, Уилл. И в этом реальном мире я хотел бы попробовать поухаживать за тобой, если ты позволишь. Не как твой друг или партнер по убийствам, а как мужчина, как человек. Уилл промолчал. Он безмолствовал, гипнотизируя взглядом пустыню, искренне не зная, что на это сказать. Вопрос Ганнибала казался глупым, как предложение встречаться от одноклассницы в младшей школе, но несмотря на очевидную странность, Уилл все же понимал его суть. Озвученное желание, высказанная просьба, произнесенный вопрос — все они были определенным способом устного договора, вербально озвученных намерений, гарантирующих не только обязанности, но и права. Лектер в этом смысле был педантичен и просто хотел, чтобы все было правильно и по согласию, хотел быть наверняка уверен в том, что его поймут и примут. Только вот сам Уилл не был таким. Он любил двусмысленности и неопределенности, любил формулировки, которые можно неоднозначно трактовать. Это заставляло его чувствовать себя свободнее, потому что у него всегда была лазейка, в которую он мог ускользнуть. Был шанс отыграть назад. Поэтому Уилл просто не мог на это ответить. По крайней мере, не сейчас. Он нарочито демонстративно посмотрел на часы и глубоко вздохнул. — Черт, сколько времени мы потеряли? — Лучше спроси, сколько мы приобрели, — усмехнулся Ганнибал, приобнимая Уилла за талию. — Примерно три часа, не считая твоего побега. — Три часа! — простонал профайлер. — Я помню Ваш прейскурант, доктор Лектер, это чудовищная сумма! Боюсь, мне совершенно нечем ее оплатить. — В твоем случае, милый мальчик, я бы обратился к сказке Ганса Христиана Андерсена. — И отдал поцелуями? — Именно так. Уилл зарылся пальцами в волосы Лектера, приводя их в полнейший беспорядок и притянул его ближе, целомудренно целуя в лоб, потом в висок и уголок глаза, в острую скулу и колкую поверхность щеки, усыпанную отросшей за ночь щетиной. Когда Уилл добрался до губ, Ганнибал уже стоял к нему лицом, прижимая к себе Грэма, словно величайшую драгоценность, и окружающая бесконечная песчаная пустота придавала им сходство с первыми людьми, изгнанными гневливым Богом из Рая. Уилл с трудом оторвался от губ Лектера, но не стал отстраняться совсем. Они продолжали стоять невыносимо близко, соприкасаясь носами и лбами, деля одно дыхание пополам. — Нам пора ехать, Ганнибал, — тихо сказал Уилл, но не сделал ни единого движения, чтобы отодвинуться. — Я знаю. Но, Уилл, ты согласен хотя бы попробовать? Уилл замялся, но у него не было шансов. Они стояли слишком близко, так близко, что влечение между ними было просто невозможно отрицать. — Да, — одними губами выдохнул Уилл, но у Лектера был прекрасный слух. — Что ж, — сказал он, отступая на пару шагов назад, чтобы наконец занять водительское сидение, — если что-то не заладится, у тебя всегда будет шанс попробовать убить меня в третий раз. — В четвертый, — фыркнул Уилл, занимая пассажирское сидение. — Ты забыл наш последний вечер в Балтиморе. Я шел к тебе именно за этим. — Неважно, сколько раз, Уилл, главное, что я никогда не пропущу это событие, — легко согласился Лектер. — Разумеется, нет, — в тон ему подколол Уилл, — я обязательно тебя позову. — Зарезервируешь мне место в первом ряду? — Разве я смогу поступить иначе после всего, что у нас было? — А после того, что будет? В ответ Уилл просто захохотал. Они опустили крышу, чтобы впустить в салон остывший за ночь воздух пустыни, и, вырулив обратно на запыленную автомагистраль, поехали дальше, словно огромное перекати-поле. И пусть вокруг них еще царил полумрак и приходилось держать включенными фары, и Уилл, и Ганнибал отчего-то чувствовали себя куда легче и свободнее. Уилл даже сказал бы, что у него стало светлее на душе. Может быть, это было связано с их разговором, а, может быть, с тем, что над простором штата Нью-Мексико занимался рассвет… Кто знает. Но пока окончательно не рассвело, машина еще несколько раз съезжала с дороги на обочину, просто для того, чтобы они могли еще раз поцеловаться, а когда засушливый штат Нью-Мексико плавно перешел в не менее жаркую Аризону, Уилл первым протянул руку и коснулся руки Ганнибала, чтобы переплести с ним пальцы. Финикс они проехали насквозь, держась за руки, как новоиспеченные влюбленные. У них не было планов останавливаться там, впереди их ждала совершенно иная цель — ослепительный Вегас, где их точно никто никогда не найдет.