Мия

November 5.   Утренние новости. Сегодня в городе YY местные жители нашли подростка, повешенного на детской площадке. Это оказался Тогами Фудзита –    восемнадцатилетний парень, студент ТГУ. Нашли его ранним утром, но по показателям следователей, повешен был днём раннее. Родственники погибшего уже оповещены. По предварительным показаниям, парень совершил самоубийство, но ясных мотивов не было найдено: не было ни предсмертной записки, ни другого способа сказать о своих проблемах. Берегите своих родных и близких!   «Боже мой, – я подошел к окну и в ужасе наблюдал за полицейскими машинами, приехавшими к площадке, – я мог сообщить об этом раннее, но не стал...» Значит, все-таки его не убивали.. Но зачем он это сделал, совсем было не понятно мне. Да ещё и Мия трубку не брала. Все это странно. Мне было интересно, что там творится, я оделся и пошел на улицу. У площадки было много полицейских, одни что-то записывали, другие рассматривали труп Тогами (его уже положили на землю, а верёвку сняли). Среди них стояла женщина зрелого возраста, скорее всего его мать. Она плакала, вытирая лицо белым платочком, рядом с ней стоял его младший брат. Он же был холоден, как айсберг, ни единой слезы он так и не выронил. Долго стоять здесь я не мог. Окинув взглядом беднягу-Тогами, я пошёл к фонтану. Тут как всегда было тихо. На бордюре теперь сидеть было некомфортно: он был ледяной. Я смотрел вдаль этого пасмурного неба, видел в нём что-то знакомое, что-то новое. Я погрузился в самые разные мысли. В том числе, я думал об обязательной человеческой смерти. «Зачем, – думал я, – людям трудиться для успешного будущего, если мы все умрем. Папа умер, мама умерла, Тогами умер: все они трое буквально пол года назад были счастливы, у них был свой смысл жизни. Никто не знает, когда ты умрешь, так и зачем это все... Что совсем непонятно – это суицид. Разве может быть весомая причина для того, чтобы покончить жизнь самоубийством.. Мне не совсем понятны мотивы Тогами» Так я сидел и думал, пока не почувствовал снежинку у себя на носу. Я осмотрел все вокруг, и, о чудо, пошёл первый снег. Снежинки легко приземлялись на землю, моментально тая на холодной земле. Совсем не замечал раньше всех красот наступающей зимы. Лето мне открыла Мия, как и осень. Неужели, зиму я открыл самостоятельно. Вспомнив о ней, я взялся за телефон и набрал ей. Пошли гудки.. – Алло, – послышался её голос. – Мия, ты взяла трубку! – я завопил от счастья. – Прости, что не беру, – она говорится хриплым слабым голосом, – просто мне нельзя напрягать зрение, телефон забирают. – Мия, родная, скажи мне, какая у тебя больница? – я разговаривал оживленно, расхаживая вокруг фонтана. – Номер твоей больницы. – Двадцать четвертая... – сказала она тихо, – приходи, буду рада тебя видеть! – Скоро увидимся, обещаю! – сказал я подбадривающе. – Люблю тебя! Она резко сбросила трубку. «Что за ад у них такой, что телефоны отбирают...» Двадцать четвертая больница была в конце города, я знал, гда она находится. К счастью, у меня ещё оставалась мелочь, как раз на проезд. Не думая, я рванул к ближайшей остановке. Она была у филиала с моими занятиями. Я быстро добежал до неё и сел в нужный автобус. Было не так много свободных мест, и я сел рядом с пожилой женщиной. Так я и ехал где-то пол часа. – Эй, Марти, – сбоку ко мне подошёл Тоби. «Опять!? Он меня преследует!?», – смотря на него, говорил я мысленно. – Ты же с Тогами рядом живешь? – Ну, – отвечал я холодно. – Остановка LL! – прозвучало из колонок автобуса. «Это моя остановка!» – быстро среагировал я. – Передай Тогами, что мы не “снитчи, которые нападают группой”, как он нас назвал, передай, что в следующий раз.. – Тоби, да-да, окей, – я встал из-за своего места и подошел к двери. Автобус остановился. – Передай что... – Остановка LL, следующая остановка NN, – прозвучала колонка. Двери открылись и я поспешил вниз, вдруг меня схватил за шиворот Тоби. – Марти, стой черт подери! Передай этому уроду.. – Отвали от меня, – я сгрубил ему, мне было не до этого. – Сам бы мог поговорить с ним, но он уже мертв! – Чего!? – он резко отпустил меня, так что я чуть не плюхнулся на землю, но я не оглядываясь побежал к больнице. Я был уверен, что он сильно удивился от моих слов. В больнице меня встретила женщина лет тридцати. – К кому вы, молодой человек? – Мия Хэндлер, – отсчетливо сказал я. – Кем ей являетесь? – Брат, Марти Хэндлер. – Брат значит.. Хорошо, проходите в 4 палату. Вперед, и при первом повороте направо. Я рванул по коридору вперёд. Людей не было от слова совсем. Я будто находился в каком-то фильме ужасов. Нашедши нужную палату, я без раздумий зашёл в неё. Мия лежала на белой кровати и смотрела в потолок. Окно было занавешено шторами, в углу комнаты стоял не менее пугающий белый шкаф с различными приборами за стеклом. В одностороннем к нему углу стояли две кровати, вплотную прижатые друг к другу. На одной из них как раз была Мия, а вторая кровать пустовала. Она лежала под капельницей, это выглядело пугающе для меня. Я медленно подошёл к ней. – Здравствуй, милая, – сказал я тихо, поцеловав её в лоб. Она повернулась ко мне, и на лице появилась читаемая радость. Я так счастлив, что мне кто-то рад в этом мире. Без неё он снова становился тусклым, но я разглядывал во всем только плюсы: так меня учила Мия. – Марти, – она улыбнулась, – что нового у тебя? Я посчитал нужным не говорить про сегодняшние ужасы с Тогами. – Ничего, все прекрасно, как всегда! – сказал я, успокаивая её. – Что с тобой, Мия? – Просто.. Давление – Ничего, все наладится, Мия, я каждый день буду навещать тебя! Дверь открылась и вошёл один из докторов. – Ты ещё кто такой? – спросил он, устремив взгляд на меня. – Брат её, – быстро соврал я. Мия улыбнулась ещё сильнее и повернулась обратно, чтобы не спалить эту аферу своей улыбкой. – Хорошо, но у вас не так много времени, у Мии процедуры! – сказал он твердо. – Доктор, на пару слов, – я вышел за дверь, следом и он. – Что с ней? – Вам ли не знать, если вы её брат, – хитро улыбнулся он. – Я знаю: гемофилия, только вот сейчас она совсем неважно выглядит, – сказал я. Доктор замялся, будто что-то требуя. – У неё произошло сужение тромбов из-за обильного кровотечения. Каждый день её самочувствие ухудшается, мы делаем все, что в наших силах.. – У меня есть деньги, много денег! – сказал я громко и отсчетливо. – Тут не в деньгах дело, парень. Лекарства конечно нужны, но у нас все для этого имеется. Остается только надеяться на её сильный дух, на её силы и способность организма бороться дальше! Правда с врожденной болезнью бороться не так просто... – Бред! – вскрикнул я. – С помощью денег можно купить всё! – Нет, парень, – сказал спокойно доктор, – за все визиты в эту больницу её состояние никогда не было таким. Здоровье ты не купишь.   Я пообещал Мие, что вернусь на следующий день и поехал обратно к себе. Теперь все крутилось вокруг слов этого доктора, я надеялся на то, что с Мией всё будет хорошо. Мне было страшно, как никогда. Перед тем, как лечь спать, я вспомнил о Тогами: «Его нашли только через сутки, как он повесился, повесился на видном месте... Понимаю, там не так много людей ходят, но все же будь он с кем в ладах, о его пропаже сразу бы заметили... Даже мать и младший брат толком не поволновались за него». Я, будучи на грани надежды и отчаяния, уже понимал, что Тогами остался без друзей и любви. К тому же его несколько раз избивали, заставляя забыть о девушке, которая ему вроде как нравилась. Но как у человека можно отобрать чувства? Это невозможно. Бедный.. Бедный Тогами, парень, у которого не было выбора. Если подумать, я похож на него, единственные наши отличия в том, что у меня был один человек, заменивший мне весь мир, а у него не было такого надежного человека. Только в том ему и не повезло: не имел он верного друга за спиной, думал, что все вокруг его будут поддерживать вечность, но нет. Общество избавилось от него, и он вскоре тоже избавился от себя. » Эти печальные раздумья заставили мои глаза закрыться. Так, ворочаясь туда-сюда, я заснул крепким и неприятным сном с тревожными мыслями обо всем окружающем меня ужасе.   November 6. Day.   Вот я уже еду в двадцать четвертую больницу, сняв некоторую сумму денег с карты и прикупив Мие большого плюшевого медведя. Надо сказать, хоть на меня кидали странные взгляды при видя этой огромной игрушки ростом с 8 летнего ребенка, мне было совершенно все равно. Я надеялся, что Мия ещё сильнее обрадуется моему приходу. Конечно, я бы купил ей что-то вкусненькое, но все-таки ей нельзя было есть сладкое, поэтому я решил порадовать её по-другому. В этот раз автобус был почти пуст. Вчерашний снег весь растаял, осталась только тусклая пасмурная погода, все также украшаемая мыслями о моей любви.   – Кто? – на этот раз на вахте сидела другая женщина. – Марти Хэндлер, брат Мии Хэндлер, – сказал я, будто проговаривая выученные наизусть слова. – Секунду, я проверю кое-что, – она медленно опустила голову, надела очки и стала искать что-то в большом журнале пациентов. «Меня же спалят сейчас!» – я растерянно посмотрел на коридор и аккуратными шагами пошёл прочь от вахты. Когда я уже был в трех метрах от неё, я рванул, что есть мочи, волоча за собой этого громадного медведя. И вот опять эта белая дверь, какую я видел вчера. Я отворил её. – Тук-тук, – улыбаясь сказал я, вошедши. Она повернулась ко мне и улыбнулась. Её полузакрытые глаза и слабая трясущаяся рука, которую она протянула ко мне, заставляли меня испугаться не на шутку. Видно было, что её самочувствие значительно ухудшилось. – Это тебе! – я протянул ей медведя, но, поняв, что она не в состоянии взять его, положил медведя на соседнюю пустующую кровать. Она все так же пристально смотрела на меня, и я заметил, что с её глаз стали течь слезы. – Мия, ты чего? – я растерянно посмотрел на медведя, затем на неё. Я не понимал, что сделал не так. Она только молчала, искренне улыбаясь, и качала головой, будто бы хотела сказать: «Да всё нормально у меня, дурачок!» Дверь отворилась, и в комнату вошёл тот самый вчерашний доктор. – Опа, вот и попался аферист, – сказал он, хитро скаля зубы. Я подошёл к нему вплотную, чтобы Мия ничего не заметила за моей спиной, и отдал ему несколько тысяч иен за молчание. Он сразу же успокоился. – Обознался я, извините, – сказал он уже без фальшивой улыбки, – извините, Марти Хэндлер. Он попятился назад и вышел из палаты. Когда я повернулся, на Мие уже не было слез. – Круто я его! – сказал я, улыбаясь. Я сел на той же кровати, где сидел плюшевый медведь, и все ждал, когда она заговорит со мной. – Вчера снег был, видела? Она покачала головой. Действительно, в палате окна были занавешены толстыми белыми шторами. По всей комнате распространялся белый больничный свет. Эта обстановка была не по мне, представляю, как все это раздражало Мию. Она все так же смотрела на меня, бедняжка не могла вымолвить и слова. Меня уже пугало это молчание вместе с ней. – Этого медвежонка зовут Марти, – я взял медведя на руки. Он был бежевого цвета, и на нем была красненькая повязка на шее. Я уже не знал, как развлечь её, просто взял и стал развлекать её плюшевым медведем, как ребёнка. – Когда ты будешь одна в этой палате, Марти всегда будет с тобой! Да, Мия, я тоже, как этот медвежонок, всегда буду рядом с тобой, мысленно. Даже если ты не видишь меня. Я спрятал своё лицо за медведем, а потом опять высунул её, будто показывал фокус дошкольнику. Все так же в ответ я получал молчание. – Да-да...– я уже досадно говорил сам с собой, – не брошу... – Марти, – тихо шёпотом сказала она, – окно. Она показала взглядом на шторы. Я обернулся на них. – Убрать шторы, чтобы в окно можно было смотреть? Она слабо кивнула. Я вскочил с кровати и подошел к окну, принялся раздвигать массивные шторы в разные стороны. Наконец палата залилась серым светом улицы. Даже больничный белый свет палаты выглядел намного лучше, чем эти оттенки темных туч за окном. Я взглянул на Мию. Она смотрела на это серое небо, на эти лысые деревья, на асфальт, пропитанный грязью. Мне только сейчас стало ясно, что Мия хотела увидеть солнышко, увидеть ясное небо, увидеть снежок, который шёл ещё вчера, но нет. Она не видела ничего яркого и насыщенного. Все то, чему она радовалась свою недолгую, отстраненную от квартиры жизнь, покинуло Мию. То, чем она восхищалась, сидя со мной у фонтана, те краски, в которые она верила всем сердцем, вся эта любовь ко всему окружающему – всё это она уже не видела. В её состоянии она и не могла найти во всем этом свои плюсы: ей было плохо, желтое пламенное солнце – казалось, единственное, что могло поддержать её. Она смотрела туда, затем на меня. На свету я увидел её слезящиеся глаза. Вскоре она повернулась на бок, чтобы не видеть такую пасмурную преисподнюю, заливаясь горькими слёзами. Я не знал, что дальше делать, я совсем не чувствовал, что поддержал её своим визитом. – Закругляйся парень, – в палату резко ворвался этот доктор, – ей нельзя перенапрягаться! – Но я... – Все, не спорь. Я посмотрел на Мию, которая тихо хныкала, съёжившись под одеялком. Она все также была под капельницей, поэтому даже удобно лечь она не могла. – Мия, держись! – я сам чуть было не заплакал, стоя у двери, – люблю тебя, милая. – О-хо-хо, – засмеялся доктор, – из тебя брат не очень получился, ты хотя бы подыгрывай! К чему так резко заговорил со мной, если уже понял, что мы с Мией не родня друг другу, я даже дал ему взятку за молчание. Я закатил глаза и не обратил внимания на его бесполезные слова. – А вы, доктор, – сказал я ему тихо, выходя из палаты, – постарайтесь спасти её.   Не помню точно, как я провел оставшийся день. Я перечитал всю доступную информацию об этой болезни, пытался чем-то помочь. То, что было невозможным помочь ей финансово, затуманивало мои мысли. Толком я не соображал в биологии, поэтому не углублялся в статьи интернета. Я в очередной раз убедился в неизлечимости её болезни. Что будет, если её не станет вдруг?... Я же потеряю свой главный смысл жизни после поступления в университет. Нет, я старался не думать об этом. Надо было просто проведывать её ежедневно, тогда может ей станет хоть чуточку лучше. Вот уже поздняя ночь. Я сижу на холодном бордюре уже не работающего фонтана. Ещё с октября месяца его больше не включают из-за температуры воздуха вокруг. Я то и дело вставал и ходил вокруг фонтана, чтобы немного согреться, садился около двух "М" и проклинал все вокруг. «За что меня оставили без выбора?, – кричал я на всё поле. – ЗА ЧТО!?» Мне кто-то позвонил.. Это Мия! – Алло, Мия, привет! – завопил я. – Здравствуй, Марти, это врач, лечащий твою подружку, – это был голос того самого доктора. – Я вас слушаю, док, – сказал я, переходя на холодный тон. – Её показания ухудшаются в арифметической прогрессии. 8 ноября мы будем использовать плазмаферез, чтобы спасти её – это единственный способ... – Насколько это опасно!? – спросил я твердо. – Это довольно эффективный способ для очистки крови, только вот, собственно зачем я и звонил, хочу предупредить тебя, как единственного близкого ей человека после отца, от этого единственного доступного нам способа все же есть ряд побочных эффектов. – Какие..? – я отчаянно мотал головой, не веря в то, что мне говорят. – Артериальная гипертензия, повышение кровоточивости, и ряд других схожих с этим болезней, – тяжело сказал доктор. – Боже... – я замолчал буквально на секунд десять, обдумывая все происходящее, – её отец, вы звонили ему? – Он запил, как только Мия попала в больницу, неважный отец, – говорил доктор, – единственный, кто ей близок – это ты. Кем являешься ей, Марти? – Знаете, – я уселся на бордюр, и меня охватили те счастливые воспоминания, когда я веселился вместе с ней, – мы лучшие друзья, которые любят друг друга! Звучит странно, но это так, хах. – Любовь значит, – протяжно сказал доктор. – Я постараюсь спасти твою любовь, Марти! Главное, чтобы она сама справилась с тяжелыми нагрузками, которые мы ей предоставим 8 ноября. – Я понимаю, док, спасибо. – Только перед другими врачами ты её брат, ясно? Я кивнул, и вспомнив, что разговор идет по телефону, громко ответил:«Да!»   November 7. Day.   Я стоял у фонтана, глядя на пустующий серый город. На мне висел рюкзак, а в руках была камера. Я решил снять минифильм для Мии, как она хотела на первых наших встречах. Я открыл камеру нажал на кнопку записи и поставил камеру на бордюр фонтана. – Здравствуй, Мия! – начал я, следуя сценарию. – Я – твой друг Марти. Я глубоко вздохнул, встал у склона холма и начал говорить. – Я давно уже хотел сказать тебе, что ты для меня что-то особенное. Ещё бы, ты же подарила мне жизнь, подарила мне яркие краски окружающего мира. Мы уже с тобой разъяснили всю ситуацию.. Мы любим друг друга, ты любишь меня и я люблю тебя! В силу всех трудностей, которые мы с тобой преодолели, я предлагаю тебе быть моей девушкой. Я хочу прожить эту жизнь вместе с тобой, вместе с моим солнышком! Этот поцелуй у тебя дома заставил меня потерять дар речи тогда. Я просто не могу поверить в то, что меня поцеловала такая девушка, как ты. Я понимаю, что ты стесняешься своей болезни, но напрасно. У всех и каждого есть свои минусы и плюсы! Напротив, я люблю тебя такой, какая ты есть, Мия. Когда ты вырастишь, я попрошу твоего сердца и мы будем вместе до конца нашей насыщенной жизни. Мы победили твою болезнь, мы сделали все, что смогли и мы победили! Сейчас, когда мы будем смотреть это видео вместе, мы с тобой должны будем поцеловаться снова. И это обязательно, хах. С любовью, твой Марти! Я, весь запыханный от такой до крайности отточенной речи, подошел к камере и остановил кнопку записи: «Вот это видео покажу ей, если операция пройдет удачно, ох, как она обрадуется, что такой холодный парень, как я, пронзаю её уши горячими словами!» Доктор ещё звонил мне в этот день, он попросил не навещать Мию сегодня, ведь ей надо хорошенько отдохнуть перед операцией. Трудно было смириться с этой мыслью, но все же я остался сидеть у фонтана. Было все так же пасмурно. Вдруг я увидел поднимающегося на вершину Такаши. Его клонило из стороны в сторону, он опять был пьян. Я залился яростью. На Мию значит время найти не смог, зато выпивает. – Марти, здорово, – он, наконец, подошел ко мне. – Не стыдно выпивать, когда дочь в больнице лежит? – спросил я резко и достаточно серьезно. Он недоуменно посмотрел на меня. – Побудь отцом ребенка сначала, щенок, потом указывай, – рявкнул Такаши. – Да я лучше с этим справляюсь, чем ты, – я вскочил к нему вплотную, – дочь еле дышит, а ты пьёшь! Последний ублюдок так не сделает! – Ты как меня назвал!? – он замахнулся и дал мне сильную оплеуху. Я взялся за горящую щёку, моя ярость к нему возросла. – Я думал ты нормальный пацан, М.. Ой.. Марти. Он развернулся и грузно, раскачиваясь из стороны в сторону, пошёл своей дорогой к дому. – Долбаный алкоголик! – крикнул я. У меня полностью пропало уважение к нему, он вел себя, как подонок, причем с собственной дочерью. Так я и сидел, проклиная все вокруг. «Такаши, ну зачем ты это делаешь?» – думал я, растекаясь в слезах. Казалось, Мия была дороже мне, чем ему. Вдруг из-за кустов вышли двое мужчин в аккуратных пиджаках, выпираемых из-под теплых курток и в темных туфлях. Никогда здесь не видел таких вот важных людей. Они внимательно осмотрели все вокруг, а потом подошли к фонтану, не обращая внимания на меня. – Этот? – спросил первый. – Да, завтра же приступим! – второй вытащил блокнот и стал что-то записывать в него. – Что вы делаете? – я грозно спросил у одного из них, моя ярость все не уходила. – Фонтан под снос, парень, завтра снесем его. – Зачем!? – я отчаянно посмотрел на фонтан. – Не смейте! – Успокойся! – вскрикнул тот, что был с блокнотом. – Приказ свыше! – Да как же... – я огорченно взглянул на мой родной фонтан. Он казался уже моей собственностью. – Не позволю! Они только рассмеялись и продолжили осматривать фонтан. Я стоял, как будто мальчик, провинившийся в чем-то. Я был весь покрасневший, злой. В этот момент я проклинал весь мир за смерть Тогами, за болезнь Мии, за смерть своих родителей и за снос моего любимого места. Мою обитель фактически уничтожают, я не смогу описать, как я был расстроен и зол одновременно. Когда они закончили, пошли обратно туда, откуда пришли: со стороны города. – Ищи себе новое место отдыха, парень, – сказал один из них перед тем, как уйти, и когда их уже не было видно, я сел на бордюр и заревел. – Иди к черту! – даже не зная кому, сказал я. Проревевшись вдоволь, я поднял глаза на небо, уже темнело. – Боже, дай силы Мие, дай ей силы.. Господь, молю, покажи яркое солнце завтра! Она так любит это всё, так дай ей шанс порадоваться! Боже мой... Единственный человек, она единственный человек... Я встал и нервно стал ходить вокруг фонтана. Где-то вдалеке послышались раскаты грома, не уж то опять!? «Ну и за что мне такое наказание...» Я вытер кофтой слезы и побежал к себе домой. Проходя мимо площадок, я больше не видел полицейских машин. Там стоял только тот самый мальчик, который, как я понял, брат Тогами. Все словно забыли о его смерти, как же это несправедливо. Я подошёл к тем самым качелям, на которых уже висело сиденье, и встал около этого мальчика. – Как зовут? – спросил я у него. Он не поднимал глаза, просто смотрел в землю. – Вакуми. – Брат? Он кивнул. Спустя молчание я решил с ним поговорить. – Он не был идеальным человеком, – сказал спокойно я, – но он был не по зубам остальным. Вакуми молчал. – К слову, – продолжил я, – абсолютное большинство победило, я понимаю, почему он повесился. – Почему? – спросил Вакуми, все так же смотря в ноги. – Не было смысла жить с запретом на дружбу и любовь, он не смог бы вечно бороться с ними. Раньше надеялся на них, как на друзей, а при смерти проклинал их небось... – меня понесло в различные размышления. – Зато сейчас он счастлив, без всех этих попусков общества. Я жалею, что так и не поладил с твоим братом, просто только сейчас оказываюсь в подобной ситуации. Я опять остановился, в ответ лишь молчание. – Только не делай ничего подобного, как он, – сказал он мрачно после долгой паузы. Вакуми немного постоял и пошёл прочь с площадки. Я же ещё осматривал эти несчастные качели и думал о всяком разном: «Какой же у него брат.. Не похожий на самого Тогами. Такой холодный, несмотря на такую потерю, даже ни разу не взглянул на меня...»   November 8. Earlier Morning.   Было где-то 7-8 часов утра, и уже тогда я собрался в путь! Выходя утром из дома и добравшись до фонтана, я увидел огромный экскаватор. И как он только туда добрался? Я не хотел видеть, как разрушают мою часть обыденной жизни, и я пошёл дальше, утирая еле выступавшие слезы. Город был пустующий, серый. Все было мрачно и нехорошо вокруг. Я был обязан помочь моей Мие. Я был обязан поддержать её, придать ей стимул жить. Купил ей самые разные цветы, собирая в один прекрасный и большой букет. Я буквально раскидывался наличкой, снятой с карты: мне надо было собрать цветы всех возможных цветов, каждый из них – ассоциация Мии. «Представляю, как она обрадуется», – думал я, выбирая очередной цветок уже в третьем цветочном ларьке. Наконец, я собрался с духом. Даже сесть в автобус было для меня чем-то невозможным. С одной стороны, я очень хотел помочь ей, с другой, я боялся. Я проклинал себя: после всего того, что сделала для меня Мия, я боялся идти к ней. Я видел себя, как жалкого труса, да так и было! Пока я был в автобусе, я с любопытством разглядывал серые тучи и голые кроны деревьев. Когда я уже почти дошел до больницы, её вдруг осветило солнце. Номер «24» был в желтых оттенках лучей, облака начинали растворяться, открывая голубое небо. Я тогда бы встал посреди территории, да поблагодарил бы от всей души Бога за то, что дал шанс хорошенько обрадовать девочку. Только вот я очень спешил тогда, аккуратно бежал к входной двери, чтобы не испортить цветы при тряске букета.   – Кто? – на этот раз сидела та самая девушка лет 30, которая была здесь при первом моём визите. – Марти Хэндлер, брат Мии Хэндлер, – тускло протараторил я. – У неё нет братьев, – она противно улыбнулась. – По правилам больницы, больной не может придти кто-то помимо родителя, родственника или опекуна. – Я только занесу цветы.. – Извините, но вы не можете, – сказала она холодно, но поспешно привстала и протянула мне руку. – Цветы могу передать я. – Нет! – я крепко схватил букет, не собираясь отдавать его ей. – Что ж, мне очень жаль, – она уселась на место и принялась заниматься "ничего-не-деланием". Я проигнорировал её и пошёл по коридору. «Ты что, не понимаешь, стерва, что я спешу проведать подругу?», – подумал я. – Куда пошёл!? Куда охрана смотрит? Охрана! – она кричала противным голосом мне вслед. Я дошел до палаты. «Как волнительно», – я все не мог собраться. Наконец я расположил букет перед собой и открыл дверь. Окна были настежь открыты, внося в комнату холодный воздух, чему я удивился. Сам же больничный свет был выключен, оттого комната освещалась лишь светом солнца. На кровати Мии сидел доктор, и когда увидел меня, то сразу встал, будто только меня и дожидался. Самой Мии в комнате не было. Я уже было хотел спросить про Мию, и доктор, словно прочитав меня насквозь, сказал мне: «Она в другой палате» Он вышел из комнаты, и я последовал за ним. Что я у него ни спрашивал: когда операция, как там Мия, почему её перевели?я ничего не услышал в ответ. Доктор, молча, шёл по коридору, будто не слушая меня. Он завернул направо, там коридор был не отбелённый, весь серый. Потом он повернул налево, там уже коридор совсем не отличался своей красотой: даже света там не было. И в конце этого буквально черного коридора располагались две палаты, раположенные друг напротив друга. В одну из них и повел меня доктор. Я зашел в это помещение, тут пахло какой-то сыростью, подвалом. Посреди комнаты стояли носилки, а на них лежала Мия. Носилки освещала единственная белая лампа, висяща прямо в центре комнаты. Мебели никакой не было, это выглядело, как тюрьма. – Мия! – я кинулся к ней с букетом цветов. Она не двигалась, просто спокойно лежала с закрытыми глазами, будто наслаждаясь подвальным запахом. – Спит чтоли? – растерянно спросил я и посмотрел на доктора. – Почему она здесь? Доктор глубоко вздохнул. – Что вы молчите? – мой голос уже казался осипшим из-за поступающего к горлу кома. – Мне жаль, Марти, но она не дождалась операции, – сказал он, опуская глаза. Я посмотрел на неё: действительно, она была мертва. Единственное, что на ней оставалось живое, так это её милая улыбка, застывшая на ней. – Она покинула нас сегодня в 5:40, умерла от инсульта в связи с появлением внутричерепных тромбов. Да и крови она потеряла много. Надо сказать, эта девочка долго сражалась за свою жизнь... – Вы могли сделать ей плазмаферез вчера и вы этого не сделали, – я начал трястись от ярости, слёзы подступали к глазам, но я старался удержать их. – Плазмаферез делают в исключительных случаях, такой случай и произошёл вчера, но мы никак не могли сделать операцию в этот день: надо делать все утром, когда организм полон сил.. – Да ты выдумываешь на ходу, – я не верил этому и просто смотрел на неё. – Марти, мне... – ТЫ МОГ СПАСТИ ЕЁ, НО НЕ СТАЛ, – я подошёл к ней и положил букет на её грудь. Никак я не думал, что для этого и понадобятся разноцветные цветочки. У меня с глаз полились слезы рекою прямо на её белую больничную пижамку. Доктор подошёл ко мне и положил руку мне на плечо, я же быстро сдернул её от меня. Как же я хотел тогда провалиться сквозь землю, исчезнуть, попасть к Мие. Я не знал, что мне делать, даже думать я толком не мог, облокотившись на носилки и роняя бесконечные слезы. Доктор отошел к двери и молча смотрел на меня, мне тогда казалось, что он все сделал специально, но это казалось только от нервов. – Мия, я так и не показал тебе фильм, – я, рыдая, гладил её волосы. – Этот фильм я посвятил тебе, Мия. Я будто утешал её, как ребёнка, но, скорее, я утешал себя. – Ты, на выход! – из-за двери вышел какой-то худощавый мужичонка в форме охранника. Я даже не обратил внимания на него, пошёл он! Охранник же, поправив свою форму, подошёл ко мне и взял на локоть. – На выход я сказал! – сказал он твердо. – Стойте-стойте, он со мной! – доктор моментально вмешался. – Не положено! – сказал упрямо охранник. – Разве запрещено приводить грузчика в здание больницы? – хитро улыбнулся доктор. – Был бы грузчик, предупредили бы! Они буквально спорили в комнате, где покоился мертвый человек. Как же они богохульствуют, как же не простительно это всё, ведь ей нужен вечный покой, она его заслужила. – Отвали, – я стряхнул его руку с моей. – Гуляй! Я отвернулся от этого недоохранника и встал около Мии. Мне совсем теперь не хотелось уходить. – Как ты смеешь, – он бросился на меня, оттянув от носилок так, что те покатились за мной. Я моментально среагировал, развернулся к нему и со всей своей накопившейся силой, со всей своей злобой, что накопилась во мне в течении этих ужасных дней, ударил этого подонка в район челюсти. Хорошо, благодаря мой точности, я ударил точно в цель. Охранник покосился и чуть было не упал на пол, сразу же отпустив меня, только его поддержал врач. – Тихо-тихо, давай мы с тобой позже поговорим насчет этого, – сказал он, улыбчиво смотрев на растерянное лицо охранника и оттаскивая его за пределы палаты. Я установил носилки на старое место, аккуратно прикрыл Мию одеялком и поцеловал её в лобик. «Как же ты намучалась, бедная, как же ты натерпелась», – при таких мыслях я опять залился слёзами, на этот раз слёзами ярости. Я был зол на то, что так просто я упустил её. Так просто упустил свою спасительницу, которая сама же и утонула в серых лучах сего мира. При всем этом состоянии – белые носилки, темная комната с тусклой белой лампой, отсутствие окон, гробовая тишина – Мия выглядела как живая, просто спящая девушка. Она и вправду улыбалась, будто живая, только отсутствие дыхания и бледный цвет кожи показывал признаки мертвого тела. Несколько позже пришёл запыхавшийся доктор. По нему было видно, что времени у нас не так много, все таки уже должна быть заказана перевозка в морг, да и охранник навел уже шуму вместе с вахтершей. Но доктор молчал и смотрел на меня, оставляя для меня минуты проведения вместе с подругой. Он понимал, что больше никто и не придет к ней, никому она больше и не нужна, как мне. Успокоившись, я взял букет цветов с её груди и как бы подложил ей в руки. Теперь точно, как живая... – Док, – говорил я заплаканными голосом, – понимаю, что говорю, словно девка... – Людям свойственно плакать, – спокойно сказал он. – Её отец.. Знает? – Это ему конечно сказано мной по телефону, но врядли он что-то вообще принял всерьез, все-таки алкаш со стажем.. Не первый раз он так напивается, как дочь в больницу ложиться. То ли слишком волнуется, то ли черт его знает. – И раньше она была здесь одна? – спросил я, утирая последние слёзы. – В больнице? Да, – сказал он, смотря на разноцветные цветы в руках девочки. – Марти, как вы с ней познакомились? – Я познакомился с ней у фонтана, каждый день встречал её там, вот и подружились, – я опёрся на стену, припоминая те счастливые моменты. – Док, почему окна были открыты? Не уж то.. – Да, она рано утром позвала меня, чтобы посмотреть в окно. Она захотела открыть их, но я не сразу позволил сделать это: все таки можно простудиться. Она долго смотрела в окно, еле стоя на ногах, вдыхая холодный воздух. Потом я уложил её в кровать, где-то через пол часа она скончалась. – Как она выглядела? – я посмотрел на доктора, тот недоуменно хлопал глазами. – Ну её состояние было очень уж неважное... – Нет, я про то, какие эмоции она испытывала, как посмотрела в окно? Плакала? – Нет, она выглядела достаточно воодушевленно, мне даже показалось, будто это придало ей бодрости! – С утра было солнечно, Док? – улыбнулся я. – Достаточно солнечно, да. Я закрыл глаза, и меня охватило лёгкое облегчение: ну хоть покинула наш мир под яркие лучи солнца. – Так и не научился я писать стихи, – подошёл я к ней в очередной раз, – она пыталась научить меня. – Красивые? – Оо, у неё чудесные стихи, – я разговаривал с ним о Мие, это придавало мне ощущение, будто она до сих пор со мной. – Прекрасная творческая натура... Все же я понимал, что просто успокаиваю себя. Я был в таком отчаянии, что никто не смог бы себе представить, я был как Тогами, от которого все отвернулись. Вскоре доктор посоветовал мне поскорее уходить, так как уже должены были приехать за Мией, чтобы отвезти в морг. Я собрался с мыслями, будто разговорился с Мией у себя в голове, и поцеловал её ещё раз в лобик. – Доктор, – я протянул ему конверт с бумажными купюрами (все таки я должен был отдать их за какие-никакие докторские старания) – Не глупи, – он благополучно отказался от них. Перед выходом я окинул взглядом эту невзрачную комнату, посмотрел на Мию, держащую букет цветов, как спящая красавица. Последняя, казалось мне, добрая и светлая энергия буквально расщеплялась в воздухе. «Ангел ушёл и забрал с собой все краски», – думал я. От таких грустных мыслей снова наворачивались слезы, но я сдержал их и покинул палату. Проходя мимо вахты, меня оббранила та женщина. – Нахал! Больше не пущу! – Мне уже и не надо, – холодно сказал я. – Ишь ты! – завопила она противным голосом. – Молчи, стерва. – это были плохие, но такие приятные слова, которые, казалось, я хотел кому-то сказать ещё давно. Охранник сразу подключился, огораживая мне путь. – Тебе ещё раз треснуть? – я злобно взглянул на него, и этот худощавый дистрофик быстро отступил. На улице было солнечно, но так скудно, ясное небо, но такое мрачное, прохладный ветерок, но такой противный. Все так же не было ни единой души, только впереди, за калиткой, виднелась больничная машина быстро ехавшая в мою сторону, сторону больницы. Я прошёл мимо остановки, бессмысленно смотря вперед, я не видел ничего перед собой. Я почему-то решил пройтись до дома пешком. Если раньше мир был для меня серым, то сейчас он был чёрным. Я думаю, это потому, что человек, увидевший все хорошее и потерявший это, больше нуждается, чем человек, не видевший ничего хорошего в этом мире. Так и я не видео ничего хорошего, более того, все было таким грозным и бесполезным. Теперь уже я никого не проклинал, просто думал о чем-то своем. Не сказать, чтобы я винил кого-то в своей несправедливой судьбе. «Я молил Бога, чтобы он показал ей солнышко, Господь услышал меня, – раздумывал я, – сам я навещал её, приносил подарки, пытался подбодрить. И доктора винить нельзя, все таки сама операция – сплошной риск для пациента, это как случайный выбор, где положительный результат только один, а может и вообще нет» Только я отрекся от мыслей, заметив на себе чей-то взгляд сзади, я обернулся. Действительно, там была Санни и её подруга. И куда я дошёл к этому времени, я не знаю. – Че надо, – я холодно спросил у Санни. – Фи, какой грубый, наверное на Тогами тренировался, – она захихикала вместе с подругой и прошла мимо меня. – Что имеешь ввиду? – я быстро среагировал. Подруга пуще прежнего захохотала. – Верёвку наверное сложно было натянуть? – она издевательски хихикнула. До меня мигом дошло. – Это самоубийство, дура, – сказал я. – Ой, не разговаривай со мной, – сказала Санни, ускорив шаг. – Маньяк! «За эти два дня ещё успели слухи пустить, черт знает что здесь», – вздохнул я, не сбавляя шаг. Через часа два я прошёл мимо филиала и вспомнил: сегодня же должны были огласить результаты! Мне, конечно, было не так интересно, что да как, но я должен позвонить профессору. Пустые мысли в голове то утихали, то возвращались: «Что бы хотела Мия? Она бы хотела, чтобы я поступил!» – Здравствуйте, профессор. – Аа, Марти! Вынужден огорчить тебя, не поступил ты... Набрал неплохие баллы, 367 из 400, но, как мы все знаем, в эту школу поступают короли коррупции. Ты был смещен на последние ряды, последним претендентом на твоё отстранение оказался очередной взяточник, ты пролетел... Но не огорчайся, Марти, я уверен, что с твоими знаниями... Я сбросил трубку: «Даже это я не осилил...» Я конечно мог кинуть заявки на поступления в другие вузы, но смысл? Теперь уже со мной рядом не было того светлого человека, который поддержит в моих начинаниях. А прежние начинания, к которым я стремился, стимулируясь Мией, уже погасли в грязи взяточничества. Дойдя до фонтана я вовсе потерял дар речи. Меня будто подстрелили со спины, как маленькую беспомощную птицу. Я так и грохнулся на колени, заполняя глаза слезами. Стараясь не моргать, чтобы не заливать лицо, я смотрел на обломки некогда стоявшего фонтана. Ни бордюра, ни самого сооружения не было. Две буквы "М"навсегда остались в моей памяти, но я навсегда потерял частичку самого себя, следом за Мией. Вот теперь можно было сказать, что я все потерял. Я потерял единственный доход денег и советов – своих родителей, я потерял своё родное местечко – этот белоснежный фонтанчик, я потерял будущее – не поступил в этот университет, я виновник в убийстве, если верить слухам подростков, начинавшийся, скорее всего, с Тоби, я потерял краски, красящие мир, потерял стимул жизни, потерял себя – потерял Мию. Да я просто не имел мотивов жить дальше. – Пошло все к чертям! – кричал я, пенал и раскидывал маленькие обломки. – Ненавижу! – Чего шумишь? – крикнул мне мужчина, стоявший за кустами. Я его даже сразу не заметил. Это был Такаши, но уже, видно, отрезвевший. – ТЫ! – я озлобленно посмотрел на него. – Что же ты не пьёшь до сих пор, козел? – Что? – он хломал глазами, – Марти, что с тобой, я тебе чего-то наговорил лишнего? – Ты знаешь, что твоя дочь умерла? – сказал я с большим комом во рту, – ты понимаешь, как она мучилась? – Она умерла..? – Тебе же говорили, чертов алкоголик, – я готов был поливать его грязью. – Не говорили мне.. Не помню.. – он смотрел на меня так же искренне как смотрела на меня всегда Мия. Его глаза наполнились жидкостью. Я сообразил, что он был выпившим или проснувшимся с больной от алкоголя головой, оттого и не принял слова доктора всерьез. – Да, она умерла сегодня рано утром, умерла от инсульта, умерла тогда, когда её отец пил эту алкогольную дрянь. – Нет... – Да! – я уже начинал давить его до конца, – её уже увезли в морг, папаша. Иди теперь и узнавай, где твоя дочь, хотя надо было раньше об этом задумываться. Слушай, неужели этот алкоголь так лечит раны, что ты забыл о собственном ребёнке? – Нет, Марти, просто... – Я не хочу тебя слушать! Я был единственным близким, который её навещает, и скорее всего буду единственным человеком на похоронах, кто, приходя в жёлтом пиджаке, положит ей на могилу единственный букет из таких же жёлтых цветов. Единственный! – я покраснел ещё сильнее. – Пойду-ка напьюсь, чтобы "залечить раны", Такаши. Я, не дожидаясь его слов, покинул холм и направился к ближайшему бару. Такаши все так же стоял у разрушенного фонтана и пытался осмыслить все, что я ему сказал. Заходя в ближайший бар у моего филиала, я громко подошёл к столику с барменом. – Виски! – сказал я с ходу. – Паспорт, – сказал тот. – Нет, виски! – До 18 не продаем. – Ничего себе, – один из парней, который сидел за столиком обернулся ко мне. Это был Тоби. Ну опять он! – Убийца Тогами объявился. – Вот-вот, – я обратился к бармену с таким злобным и озверевшим видом, будто невменяемсый. – Если ты мне не продашь, я тебя повешу, как старину Тогами. Бармен быстро закопошился в своих бутылках, а я самодовольно посмотрел на Тоби. Тот смущенно посмотрел на меня, явно не ожидая того, что я так просто "сознаюсь". – Ну что ты так смотришь, – я обратился к Тоби, – словно крыса смотрит на кошку. – Ты сам себя слышишь? Первый раз алкоголь небось пробуешь, кошка? – усмехнулся он. – А ты наверное первый раз распускаешь слухи, крыса? – усмехнулся я в ответ. Тоби привстал и подошёл вплотную ко мне. Я спокойно сидел, будто ничего и не видел. – Ваш заказ, – бармен протянул мне стакан виски. Я залпом выпил содержимое и почувствовал жуткий пожар у себя во рту. И зачем люди это пьют? Мне срочно надо было чем-то закусить, но я не подал виду, что мне некомфортно. Покраснев, как рак, я привстал и взял Тоби за плечи, говоря прямо ему в глаза: «Ты хочешь подраться с убийцей, который повесил твоего старого друга? И тебя повесить, щенок?» – Да ты не... – он посмотрел на друзей, которые смотрели на него из-за другого столика, и быстро отошёл от меня, пристроившись в кругу таких же крыс, как он. Забавно, как человек держит себя в рамках, которые сам же и построил. После этого я выпил ещё стаканов пять или шесть и далее не помнил, что со мною было. Одно скажу, теперь алкоголь я не так презирал как раннее, он действительно залечил мне раны на некоторое время. Но Такаши, который променял алкоголь на Мию все же казался мне таким подонком, что я старался забыть о таком подобии на человека. Всё вокруг кружилось, было показано мне совершенно под другим углом, что я видел раннее. Всё было лучше некуда, я больше не думал о несправедливой жизни, спустив на виски свыше десяти тысяч иен.   November 9. Late Morning.   Только на утро я пришёл в себя, просыпаясь в своей кровати. Я даже толком не понял, как добрался до дома. Голова раскалывалась, те яркие впечатления превратились в черные головные боли. Совсем уже не хотелось брать в рот алкоголь, раз от него такие вот эффекты на утро... Попробовал с глупости, с горяча, так сказать. Я встал и подошёл к окну. Теперь, вдобавок к черному невзрячному солнцу, лысым страшным деревьям, голубому, оттого и рябившему глаза небу прибавилась жуткая головная боль. К тому же я все думал о смерти моей любимой девушки, отчего опять накатывались слёзы. Так вот я встретил и закончил свой день рождения. Я и дальше встречал таким образом каждый день своей жизни, скрывая литры слёз за холодным каменным лицом. Больше я не видел ничего хорошего в окружающей меня природе, а фонтана, лучика света в темном мире, и вовсе я больше никогда не видел. На холм я больше не ходил, и уже на следующее лето тропинка к нему была заросшая травой. Была отведена другая тропинка, окружавшая этот холм. Не знаю, хорошо ли это, ведь больше никакой разницы я не видел. Под каким углом я не смотрел на этот мир трезвым, все было серым и черным.