Многоликий

      Тоска. Где-то вдалеке ворчит начинающаяся гроза. Ей вторит ошалевшая от многочисленных ударов муха, вновь и вновь штурмующая неприступное оконное стекло. Немногочисленные посетители, обычные крестьяне, негромко, но монотонно гудят, обсуждая свои житейские проблемы и происшествия уходящего дня.       Глазу тоже не за что зацепиться. Бревенчатые стены, деревянный обшарпанный пол и такие же столы и лавки. Незатейливый каменный очаг был абсолютно пустым и холодным, и только слой сажи, бегущий от него по потолку, свидетельствовал о том, что иногда огонь в нем все же бывал. Солнце, способное немного скрасить обстановку, раньше времени скрылось за плотными, низкими облаками, а редкие масляные лампы не могли разогнать надвигающуюся темноту.       Зато при таком освещении не бросается в глаза качество принесённых напитков и снеди. Я мог бы представить, что в глиняной кружке у меня не мутное горькое, вроде бы, пиво, а вполне приличная пряная настойка из рябины. И вместо прошлогодних солений на закуску мне подали крольчатинку в сливочном соусе с черемшой и розмарином. А с другого конца стола на меня смотрит юная прелестница, а не портрет сорокалетнего мужика, на потрёпанной грязной жёлтой бумаге.       Хотя я был бы весьма рад, окажись передо мной вживую этот человек с рисунка. Просто счастлив! Но я опоздал. Опоздал аж на три дня, пропади всё в мракобесью пучину! Надо было взять задаток и залечь в убежище на пару месяцев. А теперь что? Большая часть суммы уже потрачена, а моя цель от меня все дальше и дальше уходит. Тоска. Предаваясь унылым мыслям, я не заметил подошедшего трактирщика, уже несколько минут мнущегося у моего стола. — Чего вам, любезнейший? — не самым вежливым тоном поинтересовался я у хозяина. — А... Ну так, это, вы не собираетесь переночевать здеся? - неуверенно промямлил мужчина. — Здеся? Бесплатно? — Э... Пять серебряных соколиков, милсдарь. — Нет, пожалуй откажусь, — спокойно ответил я. Не хило они дерут за ночлег. Надо бы одежду попроще прикупить, а то за богача, видать, принимают. А и ладно, все равно не хотел оставаться в этом захолустье. — Коня поменяю и дальше отправлюсь. К кому бы обратиться по такому вопросу, не подскажите? — А, это вам к Колоде Черному. Он на отшибе живёт. Обогнёте трактир, вдоль белого заборчика пройдёте, потом направо, и до конца. Евойный дом, считайте, развалюха, почти в ельнике стоит. Не промахнётесь. — Понял. А хозяина Колодой звать? — А как же! Все его так кличут. Вообще, не имя это его. Вроде как каторжник это бывший. В деревню в колодках к нам пришёл, вот и зовём Колодой. — И с чего вы взяли, что бывший? Может, беглый. — А так не искал его никто, не спрашивал. Уже десять лет прошло. Он мужик тихий, работящий. Никого не обижает. В прошлом году даже мост нам наладил. Мы о былом не интересовались. Так всем спокойней.       Ага, спокойней. Мало ли кто рядом живёт? Душегуб ли, вор, видать, легче не знать. Что ж, это дело не моё. Недвусмысленно попрощавшись с хозяином, я направился в указанном направлении, надеясь, что оно приведёт меня к желаемой цели, а не к прославленной части тела.       Дом упомянутого Колоды нашелся легко. Вросшая в землю изба внушала гостям трепет, как и владельцам: а вдруг крыша обвалится. Некогда просторный, двухэтажный дом почернел и покосился. На крыше, словно перо в причёске, умилительно торчала тоненькая, молодая берёзка. Жилым, по-видимому, был только нижний этаж, на втором же окна были внахлест заколочены досками.       Долго не решавшись постучать в ненадежную на вид дверь, я громко позвал хозяина: "Эй! Есть здесь кто? Хозяин! Колода! Я коня поменять хочу! Эй!" — слова будто тонули в пространстве вокруг, ни эха, ни щебетанья птиц, даже ветер совсем стих, отчего собственное шуршание одежды раздражало слух. Но наваждение спало так же внезапно, как появилось: позади дома что-то заскрипело, загрохотало, и из-за угла вышел медведь в мешковатой одежде. По мере приближения звериные черты заменялись более-менее человеческими. Ко мне подошел здоровенный детина, весь обросший жёсткими нечесанными черными волосами, в которых, точно в решете, застревали всякий мусор и остатки пищи. Впечатление мужик производил, надо сказать. — Чего надо? — кратко и весьма недружелюбно начал Колода голосом, вполне соответствующим внешности. — Коня бы сменить. Мне, — оторопелым голосом ответил я, гадая, удержится ли кусочек свеклы на краю бороды. — А то ехать надо, а мой устал совсем. — Четыре золотых Орла. — Для чего? — не понимающе уставился я на собеседника. — Накинь четыре полновесных, и по рукам. — Ополоумел совсем?! — вернулся ко мне дар речи. — А полцарства не надо? Какие четыре золотых?! Я тебе живого коня отдаю, а ты просишь сверху ещё за трёх добавить!? За тягловую клячу? — Это твоя животина — кляча, — спокойно продолжил Клода. — Ты думаешь, я в темноте не вижу, что твой конёк едва ли пару часов проскачет? Сколько дней ты коня гнал, а? То-то же. Так что надбавка, как за двух. — С половиной, — закончил я за Чёрного. — Даже так — слишком дорого. Скинь пару золотых, и, может, я подумаю. — Четыре золотых Орла и ни кобчиком меньше. Если не согласен — вали отсюда.       Я уже было собирался плюнуть на этого Колоду, желательно в лицо, но вспомнил невыполненный заказ, недешевый и удручающий трактир, и попросил для начала показать товар. Боги с ним, может там белоснежный единорог в стойле. Разумеется, сказочного существа мне не предоставили, но выведенного пред мои очи коня я тоже не ждал. Вороной, без единого пятнышка, поджарый, длинноногий жеребец смотрелся рядом с детиной, как позолоченная фарфоровая ваза, наполненная квашеной капустой, — теоретически возможно, но как-то неуместно.       Конь Королевского Гончего Отряда! Как он здесь вообще оказался? Скакуна такой породы не встретишь на улице, если только мимо тебя не промчится одетый в темно-синие одежды специальный посланец короля верхом на черном звере. Молниеносные гонцы доставляют монаршую волю по всей стране и за ее пределы максимально быстро, от чего коней в избытке у них не бывает.       За такого жеребца можно себе дворянский титул с минимальным наделом земли купить и, потеряв все на следующей день, загреметь в темницу, потому как продажа этих лошадей под запретом. Каждый рождённый жеребёнок — собственность королевской семьи, а воровать у монарха могут разве что самые приближённые, к коим Колода Черный точно не относится. — Ну вроде ничего, — начал я свой спектакль. — Только не объезженный же совсем. Под седлом небось не ходил? Не стоит он четырех золотых Орлов. — Брать будешь, или нет? — оборвал представление мужик. Ладно, зайдём с другого бока. — Беру, — махнул я рукой, — и даже золотого соколика сверху накину, — драматическая пауза. — Но с одним условием. — Каким? — недовольно пробубнил Колода, но все равно зацепился за очередную возможность поживиться. — Потешь мне слух своим рассказом о том, как попал к конокраду Королевский Гончий жеребец, и всё.       Бывший каторжник как-то сразу напрягся: тело неестественно распрямилось, а лицо на миг сморщилось на левую сторону. — Я передумал. Обмена не будет. — Отчего же так? Кому ты ещё сможешь сбыть такой товар? — Э-э, найду, — нашелся Чёрный. —Ни один местный ни в жизнь столько золота не даст за коня, — ответил я на свой же вопрос, — а с приезжими тут сложно, да и опасно, не ровен час донесут. А я, так уж и быть, избавлю от возможной опасности, да за твою цену, и все потому, что неимоверно тороплюсь. Но мне нужно знать, откуда этот конь здесь взялся. Кто его оставил, и при каких обстоятельствах? И я сразу же уеду, словно меня и не было никогда.       Колода довольно долго размышлял, загибал и разгибал пальцы, бормотал что-то себе под нос, но с места не сходил, все ещё держа коня под уздцы. Лицо мужика, доселе закрытое, теперь выражало эмоции не хуже детского. Сомнение, раздражение, тревога, решимость — все эти чувства сменяли друг друга, словно волны — сверху вниз, начинаясь в густых бровях, и опускаясь под своей тяжестью к скрытому в бороде подбородку. — Хорошо. Я согласен, — наконец снизошёл до ответа Колода Чёрный. — Я этого вороного выменял, кхм, то есть, купил второго дня у мужика одного заезжего. — Так выменял или купил? Какого мужика? Имя его знаешь? Или приметы какие во внешности запомнились? — Не. Не назвался он. Да и внешность я не запомнил, неприметный мужичок был. — Что совсем-совсем ничего не припомнишь? Да, кстати, выменял или купил? — А! Вспомнил! Невысокий такой, лысина на пол башки, и ещё одежды храмовничьи, чёрные. — Каким он тебе показался? — В смысле, — растерялся мужик, — каким? Не тощий. При деньгах. А может и нет... — Как вел он себя? — перебил я собеседника. — Нервничал, может? Или радовался всему подряд? — А, он как вы торопился. Впряг моего Хрыча в телегу свою и сразу — фьють — укатил из деревни, — махнул рукой на север Колода. — А он точно в этом направлении укатил? — уточнил я. — Да-да. На север уехал. Ну а как за лесом скрылся — так мне неведомо, куда дальше. Может, и свернул. — Ладно. Спасибо. Вот держи, — отсчитал я обещанные золотые, — как уговорились.       Сняв с уставшего пегого все ценное, нужное и дорогое, я поручил заботу о нем новому хозяину, и водрузив всю поклажу на вороного, запрыгнул в седло. Почти выехав на дорогу, вспомнил кое-что и выкрикнул обернувшись: "А всё же, обменял или купил?", но вокруг уже не было никого, чтобы ответить.       Наверняка, купил. Если это тот, о ком я думаю, то в спешке, стремясь отправится в путь как можно скорее, он сам доплатил за обмен, а обрадованный Колода ни о чем не спросил, да и зачем: удачу только пугать. Зорик, это ведь ты?       Направление, в целом, верное. Получив заказ поймать и доставить живым некоего храмовника Зораина, в миру известного как Зорик, я два дня кружил вокруг столицы, петляя по следам беглеца, словно обычный охотник, который бродит по свежему снегу вслед за добычей. К тому моменту, когда мне, наконец, стало понятно, что цель уходит на север, я отставал только на день. Спустя седмицу разрыв увеличился до трёх. Теперь ясно почему: ни один скакун не сравнится с Королевским Гончим. Но теперь это лошадиное чудо у меня, а с телегой быстрой езды не стоит ждать. Но всё же, с чего чего бы вдруг Зорику так обременять себя? Может, это всё-таки не он?       Пока я предавался размышлениям, вороной жеребец лёгкой рысцой бежал по освещенной полумесяцем дороге, приближая меня все ближе к заветной цели.       За ночь мы с моим новым другом Быстриком одолели дневной переход и ближе к полудню въехали в ворота Желтоземья. Полугород-полупоселок встречал гостей огромными кирпичными вратами, по бокам которых простирался саженный забор шагов на двадцать в обе стороны. Подобные сооружения встречались мне в давно покинутых деревнях, где под штурмом времени досчатый забор пал раньше добротных ворот. Но это не тот случай. Интересно, а какая была задумка? Достраивать ограждения по мере поступления денег в городской бюджет, или, быть может, планируется и дальше расширять этот человейник?       Ещё каких-то пятьдесят лет назад на этом самом месте был пустырь, весь заросший сизыми колючками, кстати, на моей старенькой карте он числится до сих пор, но потом надел этой земли перешёл во владения молодого, смекалистого и скаредного маркиза. Он и начал выращивать особый сорт винограда, алкоголь из которого изготавливают здесь же. Вот за вином, точно пьяница вечерком, и вильнул северный тракт. Маленькое сельское поселение раздулось от приезжих купцов, среди деревянных изб выросли громадины кирпичных и каменных домов, среди которых петляли мощенные, а иногда и просто грунтовые дороги-тропинки. Два всадника с трудом разъедутся, не то что две повозки.       Тем не менее, на улицах было весьма оживленно. По камням мостовой то там то здесь барабанили деревянные колеса тележек купцов и торговцев, сопровождаемые хулиганистой детворой и голодными собаками в надежде на поживу. Почти в каждом переулке висела вывеска какого-нибудь питейного заведения, и хоть сейчас желающих опрокинуть стаканчик набралось немного, наверняка, вечером начнется самое веселье. Желтоземье — проезжее местечко, а значит, постоялых дворов здесь должно быть несколько. Отлично! Будет из чего выбрать.       Поплутав по городу около часа, проклиная плотную, беспорядочную застройку, я, наконец, нашел место для ночлега. Не то чтобы результат поисков был неприемлем, но восторженного вздоха это заведение вряд ли удостаивалось.       Высокое трехэтажное кирпичное здание вызывало недоумение: отсутствие крыльца компенсировал высокий порог — место преклонения местных выпивох; над входом висела огромная, на всю длину этажа, вывеска "Еда, вода, кровать и конюх" (любопытная последовательность), в жертву размерам надписи принесли окна, которых попросту не было на втором этаже, по крайней мере, с фронтальной стороны; и довершали картину две высоченные квадратные в сечении башни по бокам, таинственного назначения.       Я начал с конца, с конюха. Вообще, стоило бы как-нибудь изменить масть моему Быстрику, дабы избежать ненужного внимания и распросов, но пока нечем. Оглядев своего подуставшего скакуна, я решил, что с окрашиванием сегодня можно повременить: от пыли жеребец выцвел, став скорее серо-бурым. В темноте конюшни вряд ли кто-нибудь опознает в нем Королевского Гончего, но вот по улицам ходить с ним средь бела дня точно не стоит. Отдав Быстрика в руки мальчишке-конюху впридачу с серебряным кобчиком, я направился в мое новое однодневное жилище.       Трактир с длинным названием "Еда, вода, кровать и конюх" встретил меня темной прохладой и гостеприимным ароматом чего-то жаренного. Напротив входа почти вплотную к двери начиналась лестница на второй этаж, справа находилась интригующе закрытая на висячий замок дверь, а притягательный запах съестного тянулся из длинного неосвещённого коридора, убегающего влево, по-видимому, прямо в трапезную. Там я нашел хозяина, снял комнату, заказал обед и заодно поинтересовался насчёт бывших постояльцев. Никого похожего на моего дорогого знакомого в последние дни здесь не встречали. Что ж, это ещё не значит, что Зорик не почтил Желтоземье визитом. Расправившись с едой и поднявшись наверх, я запихнул свой скарб за дверь отведенной мне комнаты и отправился на улицы искать проводника среди местных мальчишек. За пару медных соколиков меня по очереди препроводили ещё к трем постоялым дворам. Но и там ничего узнать не удалось.       Кое-как вернувшись в "Еду-воду", я завалился спать. Через несколько часов, ближе к закату, можно будет поспрашивать местных завсегдатаев, авось всплывёт чего-нибудь.       Под вечер обеденный зал заполнился на половину, и судя по вновь приходящим, мне могло места и не найтись, проспи я на час-другой дольше. Подсаживаться за столики к другим гостям не хотелось, поэтому я приземлился на лавку за большой общий стол, раскинувшийся вдоль всей залы, на всякий случай поближе к хозяйской стойке.       Разговоры вокруг обрушились на меня бурным потоком, сбивая с нужного курса и затуманивая разум. Бедный урожай, прогнившие бочки, высокие цены и плохие дороги обсуждались чуть ли не за каждым столом, но никто не упоминал странного храмовника, разбрасывающегося деньгами направо и налево.       Устав прислушиваться к чужой болтовне, я решил насладиться оставшимся в кувшине вином и простым, но вкусным ужином, когда на краю слышимости проскользнуло имя Зорика, ударив кувалдой по моему сознанию. Словно охотничья собака я пытался отыскать говорящего. Звуки снова затопили меня, но чем больше я силился услышать что-то ещё, тем больше погружался в шум, отдаляясь от источника.       Черт! Так не пойдет! Сделав несколько глубоких вдохов и отрешившись от реальности, я постарался вспомнить, направление и интонацию, услышанного голоса. Мягкий, высокий, негромкий тембр не мог принадлежать мужчине, значит, это женщина или ребенок.       Из детей в зале был только один юнец, но говорил он сипловатым басом, а вот женщин было несколько: разносчица, видимо дочь трактирщика, сновала по трапезной, разнося заказы, за одним из столов вечер двух хорошо одетых молодцев скрашивала пара дам фривольного вида, на них недовольно косилась старуха, сидевшая неподалеку в окружении мужа и сыновей, да за стойкой спиной к залу сидела брюнетка в черном балахоне, самая вероятная обладательница нужной мне информации.       Легко выскользнув из-за стола, я неторопливой походкой направился к девушке, по мере приближения изучая и оценивая незнакомку. Длинные распущенные волосы непроницаемым плащом укрывали спину, пряча от взора такую же черную рясу храмовницы. На руке блеснул серебряный браслет, перед тем как скрыться в небольшой кожаной сумке вместе с бумажным свертком (где-то я такой уже видел), зажатым в изящной белой ладони. Большие темно-синие глаза встревоженно распахнулись, заметив мое приближение, отчего и так миловидное лицо стало почти детским. — Рад нашей встрече, сударыня, — обратился я к девушке, присаживаясь на соседний стул за стойкой. — Откуда, если не секрет, вы к нам пожаловали?       Вместо ответа храмовница отвернулась и увлеченно принялась поглощать оставленный ранее ужин. — Вы не подумайте ничего плохого, — слегка отодвинувшись подальше продолжил я, — мне просто кажется, мы уже где-то встречались. Возможно, вы бывали в "Голове Лошади" — на мой взгляд, самый лучший кабак в столице, а то и во всей Горундии, не согласны? — Мне не дозволено разговаривать с мужчинами, — безэмоционально и четко проговорила девушка в пустоту перед собой. — Да? — переглянулись мы с трактирщиком, но он лишь пожал плечами. — Мне казалось, ранее вы с хозяином беседовали, или я ошибся?       Но больше я от этой особы не услышал ни слова, ни даже вздоха, хоть бы и укоряющего, наоборот, меня демонстративно игнорировали, не удостаивая даже мимолётным боковым взглядом. Что ж, ладно... Для меня это не проблема, но вызов.       Я поднялся с места и направился к неприметной, обшарпанной дверце в другом конце залы. Я мог бы и до своей комнаты дойти, но боялся потерять слишком много времени, и тогда, возможно, девушка уйдёт, а искать такого вороненка впотьмах будет делом нелёгким. В первую очередь, следовало закрыть вход, но засовом нужник почему-то не наградили, пришлось застопорить дверь ножнами с кинжалом, благо открывалась она вовнутрь. Проверив прочность получившейся конструкции, я оглядел помещение: небольшая комнатка — шага на три-четыре в обе стороны, деревянный помост с дырой, а рядом со входом наполненная водой бадья и позеленевший медный таз на табуретке, вот он-то мне и был нужен.       Наполнив ёмкость до краёв, я взглянул в отражение. В тусклом свете масляной лампы лица было почти не разглядеть, но поднеся поближе светильник, мне удалось различить знакомые черты молодого, не очень опрятного мужчины с взъерошенными темными волосами, ехидной полуулыбкой и серьезными серыми глазами, словно взятыми с другого лица. Но вот изображение неразличимо сменилось, и ранее каштановый цвет волос стал отливать красным, а заострённые кончики ушей врезались в опоясывающий голову кожанный шнурок. Пришлось его снять, а ещё куртку, ремень и обувь. Брюки, сшитые специально по моему заказу, следовало расшнуровать по бокам, и опять затянуть уже по новой фигуре.       Закончив все приготовления, я снова сосредоточился на отражении. Когда-то давно, чтобы перенести образ из мыслей в реальность у меня уходило много времени и сил, бывало, проводил по полдня у зеркала и практически выползал в новом обличии из комнаты, а теперь это происходит в мгновение ока — хлоп — и из глубины на меня глядит довольно привлекательная, хоть и не юная женщина. Светлые волосы и яркие голубые глаза должны были сделать лицо открытым и располагающим к общению, но тяжёлый проникновенный взгляд никуда не делся. Ладно, лёгкая улыбка сгладит впечатление, особенно в полутьме корчмы. Подтянув одежду и заплетя удлинившиеся волосы в косу (да-да, и не такое умею), я, наконец, вышел обратно в зал, где у двери уже мялась пара посетителей, встретившие меня возгласом: "О, баба!", видимо, как и я, знали всех посетительниц наперечет. — Извините, вы не поможете мне? — обратился я к черноволосой девушке, когда она уже собиралась уходить. — Я не местная, не знаю к кому обратиться. Вот, — протянул я храмовнице давешний портрет, — вы не встречали этого человека?       Девушка неловко взяла пергамент и недоверчиво на меня посмотрела своими бездонными глазами, в которых читалась скорее растерянность, а не настороженность. Я немного засмотрелся, и не сразу заметил свою оплошность в созданной ранее внешности. Рост. Я абсолютно про него забыл, и теперь, стоя рядом с невысокой девчушкой, явственно ощущал направленные на нас взгляды окружающих. Не то чтобы я считался великаном, но для женщины все же высоковат, а в сравнении с мелкой храмовницей, не достающей мне и до подбородка, привлекал излишнее внимание. — Почему вы ищете этого мужчину? — неожиданно спросила девушка, возвращая мне портрет. — Мы с ним знакомы, поэтому мне нужно знать, кто его разыскивает и почему. — Это мой муж, — ляпнул я первое что пришло в голову. У меня была заготовлена правдоподобная легенда, но она абсолютно не подходила к женскому образу, а долгие раздумья вызвали бы ещё больше подозрений. — Правда не законный, но у нас есть дочь. Зоря не знал о ее существовании. Он ушел на войну, и только потом я узнала о том, что жду ребенка. Прошло несколько лет, но Зорик не вернулся домой. Я не знала, жив он или мертв, вырастила Маришу сама, вот выдаю ее замуж этой осенью. А отца нет. Не по правилам это, да и приданное маловато. Написала письмо в храм Бога Отца, не надеясь на ответ. Но оказалось, что Зоря жив и служит в Конхунте в главном храме. Я отправилась в столицу, но не застала его в городе. Мне сказали, что он неожиданно уехал. Я поспрашивала в округе, и узнав направление, отправилась за ним. Вы знаете, где Зорик сейчас? — Не знаю, — кисло ответила храмовница. — Не имею понятия, где он сейчас. — Но вы сказали, что знакомы с Зорей. Вы встречались с ним здесь, да? — продолжил я свой допрос, —Он сказал куда направляется? Не поверю в такое совпадение, что просто встретила его знакомую как раз в том городке, где его видели. — Его здесь кто-то видел? — осторожно поинтересовалась девушка. — Да, торговка на рынке сказала, что кто-то очень похожий купил у нее фураж и еду, — невозмутимо соврал я. — Это было пару дней назад. Он расплатился золотом, поэтому она запомнила. — А что-нибудь ещё она помнит? Куда направился, масть лошадей, одежду? — Нет. Больше она ничего не знает. Милая, вы ведь тоже ищете Зорика, — участливо обратился я к девушке, — тогда давайте продолжим поиски сообща. Вдвоем дорога веселее, и раз мы ищем одного и того же человека, то так или иначе все равно встретимся снова. Прошу вас, мне иногда бывает так страшно одной в пути, — жалобно, с лёгким испугом в голосе обратился я к храмовнице, про себя решив всеми правдами и неправдами выудить у нее информацию об этом странном деле. — Нет. Вы ошиблись, я не преследую Зорика. Всего доброго, — быстро попрощалась девушка и почти бегом покинула трапезную.       Проследив за ней, я в своем прежнем обличии вернулся в обеденный зал и договорился с трактирщиком подготовить мне к рассвету коня и провизию в дорогу. С чувством победного воодушевления я поднялся в свою комнату, где во сне скоротал ночь в ожидании новой интересной и в то же время плодотворной забавы.       Лёгкий утренний туман стелился по земле, все ближе подползая к северным вратам города. Ночной, холодный воздух, ещё не согретый солнцем, неприятно студил незакрытую ничем шею, отчего хотелось распустить длинные волосы и поднять повыше воротник.       Но вот из тени домов вышла невысокая фигурка с ног до головы одетая в чёрное. Под уздцы девушка вела сонную игреневую кобылку, норовившую остановиться, а то и вовсе повернуть назад. Заметив меня у ворот, храмовница замерла на месте, чем не приминула воспользоваться коварная животинка, самовольно сменившая курс на юг. Укрощение лошадки позволило девушке, не обращая на меня внимание, пересечь линию ворот, после которой обе красотки помчались прочь бодрым галопом. Мы с Быстриком играючи догнали беглянок, но только после получасовой скачки храмовница наконец сдалась и осадила лошадь, позволив ей перейти на неторопливую рысь. — Я Фейсиона, — представился я попутчице. — А тебя как звать? — Дана, — неохотно и не сразу, но все же ответила девушка.