Многоликий

      Дана оказалась ужасной попутчицей, мало того что ни слова за весь день не сказала, так ещё и мои интересы ни во что не ставила: не посоветовавшись выбирала путь, устраивала остановки, когда вздумается, и без предупреждения отправлялась дальше. Хуже всего было то, что девушка молча меня игнорировала, даже комарам она уделяла больше внимания!       К вечеру я почти умирал от скуки, и всерьез стал подумывать о том, чтобы продолжить поиски самостоятельно. В конце концов есть и другие способы получения интересующей меня информации, но внезапно Дана начала разговор: — Мы не успеем добраться до ближайшего поселения к ночи, придется спать под открытым небом. — Ясно, — откликнулся я, подумав, что, если поторопиться, доберёмся в сумерках до деревеньки Ухарки, но вслух не сказал, обойдется. — Здесь неподалеку протекает ручей, предлагаю остановиться там. — Где это? — заинтересовалась храмовница, пытаясь углядеть на своей карте искомое место. — На карте его не найдёшь, — снисходительно ответил я. —Через полчасика слева будет овражек, проедем вдоль него вниз по склону и вскоре доберёмся до ручья. — Как-то все неопределенно. Вы точно знаете, куда ехать? — Конечно. Несколько раз там бывала. — Когда? — внезапно поинтересовалась храмовница. — А, — растерялся я от неожиданного вопроса, — к родственникам езжу в Вархухи, иногда.       Надо бы мне самому быть поосторожней. Откуда бы этакой Матрёне так хорошо ориентироваться на незнакомой местности? Ладно в этот раз вспомнил про Вархухи, расположенные к северо-западу от тракта, но брякни я название "Ухарка", про которое недавно вспоминал, и девчонка непременно захотела бы навестить по пути мою выдуманную родню. — Буду честна, — вырвала меня из раздумий Дана, — я вам совсем не доверяю, и предпочла бы и дальше передвигаться в одиночестве. Но вы в чем-то правы, так или иначе в своих поисках нам предстоит все время сталкиваться, поэтому путешествовать вместе вполне рационально, — убеждала храмовница, видимо, себя. Все верно: врагов держи ближе, чем друзей. — Но, тем не менее, у меня есть кое-какие условия. — Что за условия? — подался я вперёд, изнывая от любопытства: какие-такие способы обезопасить себя придумала эта девчушка. — Я не смогу уснуть, находясь рядом с тем, кому не доверяю, — неторопливо проговорила девушка, — поэтому предлагаю разделить место стоянки на две части, а костер развести по центру. Вы будете спать по одну сторону, а я по другую, пообещав не пересекать ночью черту. — И ты поверишь моему слову? Вот так просто? — Нет, не поверю. Поэтому вторым условием я ставлю добровольное ограничение на движение. — Не поняла, — задумчиво проговорил я, — что ты подразумеваешь под этими твоими ограничениями? — Я хочу, — неуверенно промямлила Дана, — чтобы вы позволили себя связать... — Подожди! — встрепенулся я. — Ты хочешь связать меня? Я правильно тебя поняла? Верёвкой? — Да, — твердо ответила храмовница, при этом трусливо отведя взгляд в сторону.       Как же интересно получается! Я буду связанный лежать на земле, а эта милая девушка по другую сторону костра, ограниченная одним лишь обещанием, собирается спокойно наслаждаться ночным отдыхом, если на слово поверить... И она думает, что кто-то согласится на такое? Ну, ладно, я соглашусь: все же не каждый день симпатичные девушки предлагают в такое поиграть, но на что Дана рассчитывает? Что, получив отказ, сможет под благовидным предлогом отослать меня, мол: "Не хочешь — не надо"? — Хорошо, — обречённым голосом вымолвил я, — я согласна. — Д-да? Ладно, — запинаясь произнесла девушка, явно ожидавшая моего отказа. — Но у меня тоже есть условие, — строго заметил я, — случись что, первым делом ты бросишься меня развязывать.       В ответ храмовница отчаянно закивала головой, как бы говоря: "Не сомневайтесь! Обязательно так и сделаю — в беде не брошу!", правда я в такое самопожертвование не особо верю, но мне и не нужно, на самом-то деле. Просто хотелось хоть как-то устыдить девицу, заставив понервничать и подумать над своим поведением. А так — нет особой разницы: в путах спать или без. Связывать меня — все равно что рыбу топить, — эффект нулевой.       Заветный ручеек протекал в лесной глуши по дну глубокого оврага, поэтому на ночь пришлось разместиться на небольшой прогалине в окружении высоких деревьев. По центру большими камнями кем-то был выложен круг костровища, но между валунами проросла трава, и слой сажи уже был неразличим. Видимо, им давно не пользовались. Позаботившись о своих скакунах, мы разбили лагерь: пока я разводил костер, Дана первым делом палками выложила заветную черту, старательно пятками впечатывая в землю каждую деревяшку. После скромного походного ужина пришла пора готовиться ко сну. Расположившись на теплом войлочном коврике, я стал ждать обещанной экзекуции. А храмовница меж тем совсем не торопилась: наготовила на ночь дровишек (кто только их подбрасывать будет?), тщательно умылась, заварила какую-то траву в котелке над огнем, принесла огромную гору сухих листьев и соорудила из них лежанку, — в общем, оттянула действо до того, что совсем стемнело, и только костер позволял разглядеть друг друга. Наконец, откопав в своей бездонной походной сумке какую-то измочаленную верёвку, неуверенным шагом Дана двинулась в моем направлении. — Как неожиданно кстати у тебя оказался моток веревки, ещё и такого подходящего размера... Судя по виду, ему не впервой обвивать чьи-то беспомощные ручки. Признайся, часто таким делом промышляешь? — У меня ещё кляп где-то был. Достать? — Не злись, — примирительно начал я, — Просто хотела разрядить обстановку, а то у тебя такое выражение лица, будто ты на эшафот идёшь верёвку крепить. — Не вижу в этом ничего весёлого. Мне тоже совсем не нравится так поступать, но иначе я не смогу. Не смогу заснуть. — Ладно, ладно. Я ведь говорила, что не против, — хотел добавить, что для меня это не впервой, но вовремя одумался, как потом объясняться? — Ты свяжешь мне и руки, и ноги? — Только руки.       И девушка ловкими, явно отрепетированными, движениями стянула запястья, закрепив верёвку ещё и на предплечьях. Потом храмовница села на колени передо мной и, вытянув ладони над узлом, что-то негромко затараторила. Я поинтересовался, что за песнопения такие, но был в очередной раз проигнорирован. Пришлось ждать. — Это особый заговор, — закончив, девушка убрала руки и, откинувшись назад, сказала, — теперь только я смогу развязать этот узел. — Неожиданно, — после недолгой паузы произнес я. — Ты владеешь магией? — Самой простой, — скованно ответила Дана, а может мне только так показалось. — Ладно. Пойду спать. В случае чего, не стесняйтесь, будите. Помогу всем, чем смогу. — Знаешь, будь ты мужчиной, после такого пришлось бы взять меня в жены. — Хорошо, что я не мужчина. — Это уж точно.       Дана обескураженно покосилась на меня, явно желая уточнить смысл моего высказывания, но не решаясь задать вопрос, молча ушла на свою половину. Вот так вот, милая, понимай как хочешь, — мой черед в молчанку играть. Ни веревки, ни даже заговоренный узел меня не пугали. Путы можно просто разорвать, или уменьшить руки, и тогда все просто само спадет, но и в том, и в другом случае вернуть верёвку обратно не получится. Придется спать так.       Я лежал и смотрел на далёкое ночное небо, немногочисленные летние звёздочки слегка кружились, смущённые моим вниманием. Изредка на их фоне мелькали размытые, крылатые силуэты ночных охотников, почти бесшумных, в отличие от своих дневных собратьев. Дана, промаявшаяся без сна больше часа, теперь дышала мерно и тихо, внося свой вклад в умиротворяющий ансамбль ночных звуков. Расслабившись под его звучание, я не заметил, как заснул.       Мне снился липкий, удушающий кошмар. Я сидел на старой разбитой телеге, а на руках у меня лежало безликое, ещё теплое тело. От боли и тоски меня всего выворачивало: казалось, что кости сейчас выйдут наружу, а плечи и внутренности провалятся в бездонную дыру, разрастающуюся в груди. Я не мог пошевелить и пальцем, не то что встать. Но голос мой был на месте, и я кричал. Кричал так громко, что не различал больше никаких других звуков, но некому было услышать этот отчаянный вопль. Вокруг не было ни души: ни людей, ни животных, даже деревья и трава, казалось, застыли, и только безжалостное ненавистное мной солнце выбиралось из-за горизонта, испепеляя всё, что попадало под его лучи, оставляя один только крик.       Собственно, он меня и разбудил. Женский визг и железный грохот вырвали меня из лап ужаса, оставив только лёгкое чувство беспокойства. А причиной моего пробуждения стала храмовница, каким-то боком зацепившая спросонья висевший над почерневшими углями котелок. Кажется там какой-то отвар был... Я встал, чтобы узнать, не нужна ли помощь, но непривычное онемение в руках привлекло мое внимание, и хвала Богам, что так случилось. Неудачная поза сна и, хоть и не тугие, но всё же плотные веревки перекрыли кровоток, от чего руки ниже локтя казались мне чужеродными и вздувшимися. Но не это было главное. Изменилась рельефность тела. Из-за сильного беспокойства во сне моя маскировка исчезла. Для поддержания образа, мне необходимо о нем подсознательно помнить, что-то вроде того, как человек, помня о сломанной ноге, старается ею не пользоваться. Но от избытка эмоций или в случае опасности все эти памятки стираются, и я возвращаюсь в свое истинное состояние. Наскоро вернув себе женский вид, более менее похожий на тот, что был раньше, я подошёл к отряхивающейся девушке. — Что-то случилось? Помощь не нужна? — Нет. Всё нормально — отвар уже немного остыл, — сухо отчиталась мне храмовница. — Как же тебя угораздило-то? — наставническим тоном спросил я девушку, осматривая ее изрядно промокшую одежду. — Ты во сне, случаем, не ходишь? — Я по нужд... Да какая разница! — внезапно разозлилась Дана. — Проснулась, вышла прогуляться. На обратном пути запнулась за рогатину, вот и всё. — И как же тебя занесло к разделительной линии? Недоброе задумала? — Так, померещилось что-то, — сникла под обвинениями девушка, — подошла проверить. — Что померещилось-то хоть? — Не важно, — отвернувшись пробубнила храмовница, — я спать.       Я вполне догадывался, что именно привиделось Дане, но раз прямых обвинений она предъявлять не стала и тщательных проверок не устраивала, беспокоиться пока не о чем. А вот впредь стоит избегать ночёвки под открытым небом. Если нас не будут разделять стены, то от сна придется отказаться, что для меня вполне выполнимо, но не особо приятно.       Спать в ту ночь я уже не стал, к тому же стволы окружающих поляну деревьев становились все чётче и светлее, предвещая скорое утро. До пробуждения попутчицы мне следовало привести себя в порядок, поэтому, как только небо над головой стало светлеть, я подхватил пустой котелок и направился к ручью. Используя наполненный водой сосуд, я подправил некоторые неточности во внешности и в приподнятом настроении отправился назад к месту ночлега, окончательно избавившись от тревог, навеянных кошмаром.       Новый день принес новые разногласия. Вот уже целую вечность мы с Даной стояли у развилки и спорили о выбранном девушкой пути. Солнце поднялось высоко и изрядно припекало, очевидно вызвав тепловой удар у моей попутчицы, потому как иначе она бы не решила ехать этой дорогой. Храмовница старалась доказать мне, мне — человеку, который за свою жизнь страну вдоль и поперек изъездил, что нам просто необходимо сойти с наезженного северного тракта на изрядно заросшую подлеском тропку, которая приведет нас куда-то в "нужное место", но на карте оно почему-то не числилось (как и вышеупомянутая тропа), а сказать начистоту девушка отказывалась. И как я на такое должен реагировать? Использовав свой последний довод: "Не хотите — так я вас не держу!", Дана устремилась в глубь леса, оставляя меня лицезреть удаляющийся лошадиный круп. Уверен, что однажды мы поменяемся местами, и тебе самой придется беспрекословно подчиняться. Но в этот раз мне пришлось просто смириться и последовать за попутчицей, посланной в наказание за грехи, не иначе.       Довольно узкая, но утоптанная тропинка пестрела солнечными бликами, проскользнувшими мимо трепещущих листьев лип и берёз. Засевшая в ветвях многочисленная пернатая братия наперебой обсуждала появление нежданных чужаков. Постепенно в умиротворяющей атмосфере летнего леса мои недобрые чувства растворились бы, но прямо перед моим носом развевался черный флаг бескомпромиссности, напоминая о прежнем негодовании. В конце концов я решил не принимать слова и поступки этой чудачки на свой счёт, пусть творит, что хочет, ко мне это не будет иметь никакого отношения: надоест — просто уйду.       Дорога закончилась так же неожиданно, как и началась — на пути прямо в лесу выросла каменная стена в два моих роста. Ничуть не удивившись препятствию, храмовница молча повернула лошадь вправо и двинулась вдоль ограждения, не особо интересуясь теми, кто остался позади.       Признаться честно, меня очень впечатлило это таинственное место. Это не мог быть замок. Ровное плато и вплотную растущий лес не давали никакого обзора, тысячная армия врагов могла не таясь подойти прямо к стенам. Толщина кладки, если судить снизу, позволяла нести караул разве что кошкам, потому что только они смогут разойтись на такой площадке. Высокие и крепкие деревянные ворота напоминали городские, но что же за поселение может быть в лесу?       Подъехав к вратам, Дана спешилась и трижды постучала по створке специальным молотком, цепью прибитым к вертикальной балке. Спустя несколько минут внезапно открылось небольшое окошко, из которого на нас уставился не иначе как сам леший. Сухие листики и травинки украшали серую, спутанную челку, закрывавшую весь лоб до длинных, черных бровей, которые словно козырек нависали над темными, глубокими глазами. Их цепкий, оценивающий взгляд, как приграничный досмотр, прошёлся по нам, выявляя истинные намерения и, на всякий случай, просвечивая все карманы. В полнейшем безмолвии храмовница вытащила из-за пазухи белый каменный прямоугольник и, вытянув с ним руку вплотную к окошку, замерла в ожидании. Через мгновение невысокий старичок приоткрыл одну из створок, позволяя нам войти внутрь.       За стеной таилась странного вида деревня: одноэтажные хозяйственные постройки, вроде амбаров и сараев, были разбросаны в хаотичном порядке по всей территории до куда хватало глаз, между ними высились деревянные терема, разные по качеству отделки, и над всем этим «буреломом» нависал серебристый сферичекий купол, издалека сверкающий на солнце. — Скажи уже, наконец, что это за место? — обратился я к девушке, стоило воротам и их надзирателю остаться позади. — Какая-то тайная организация? Или правительственный военный объект? А это пропуск такой? — Что-то вроде того, — вертя табличку в пальцах, ответила Дана. — Особый жетон обоих храмов. Можно сказать, универсальный ключ. — А я думала, у вас есть какие-нибудь амулеты, которые открывают двери, стоит только поднести их к замку. Или приложив ладонь, произнесешь волшебные слова, и готово. — Храмы предназначены, в первую очередь, для обычных людей, — назидательным тоном продекламировала храмовница, — и потом, далеко не все послушники владеют магией. Многие, особенно за пределами столицы, о ней даже не знают. Считают это божественным чудом.       Да? А я в первый же день показал свою осведомленность в этом вопросе. Нечего теперь удивляться такому недоверию. В подтверждение моим мыслям храмовница обернулась и изучающе на меня посмотрела, видимо, думая о том же. Девушка открыла рот, собираясь что-то сказать, но внезапно ее внимание привлекло быстро надвигающееся коричневое нечто. Недовольный появлением незнакомцев нас атаковал вожак местной козлиной общины. Обломанный рог и решительный взгляд были достаточно устрашающими, чтобы, взвизгнув, спрятаться за спиной ближнего своего. Разумеется, это я не про себя. Храмовница, вцепившись в мои плечи, испуганно взирала на боевого козла, который временно остановил свою атаку из-за неожиданной капитуляции противника. Но зверь сдаваться не собирался и потихоньку начал обходить препятствие, надеясь достать оппонента с левого фланга. Дана тоже разгадала маневр рогатого, потому синхронно перемещалась вокруг меня. Стоит сказать, что животные меня не очень-то любят: дикие обходят десятой дорогой, а домашние игнорируют, но ни те, ни другие никогда не нападают. Вот и в этот раз нервная храмовница и воинственный козлик водят хоровод, но опасливое копытное ни разу не попыталось пойти напрямик и достать свою добычу, отшвырнув меня. — Что это такое?! — возмущённо прикрикнул я на девушку, подавляя веселую улыбку. — Я не хочу участвовать в ваших шаманских танцах. Отпусти, мне дальше идти надо. Устала я что-то сегодня... — Нет! Стой! — ещё крепче вцепилась в меня храмовница. — Я тут одна не справлюсь. Помогите мне, пожалуйста. — В чем помочь? Это всего лишь маленький козлик. Что он тебе сделает? Вот же городская девчонка, всего боится... — Ну, пожалуйста! — ещё сильнее задергала меня девушка за одежду. — И я боюсь далеко не всего. Но собак и козлов не люблю, признаюсь. — Некоторых козлов стоит бояться... Ладно. За такую честность полагается награда, — смилостивился я. — Когда схвачусь за рога, беги и спрячься где-нибудь неподалеку, чтобы я смогла тебя найти потом. Готова?       Не дождавшись ответа, я сделал выпад вперёд и схватил животное за рога. Испуганный козлик попытался сдать назад, но лишь проскользнул задними ногами в обратную сторону. Я дождался, когда девушка скроется за поворотом ближайшего деревянного строения, и лишь после этого отпустил ошеломленного козла. Хотя в какой-то момент очень хотелось развернуть несчастное животное и, придав ему небольшое ускорение, направить вдогонку храмовнице. Но я же не бесчеловечный — зверюшек мучить. Обрадованный свободой козел счастливой шатающейся походкой скрылся с глаз, и я, взяв лошадей под уздцы, направился вдогонку за беглянкой.       За углом никого не оказалось, и я уже собирался снова рассердиться, но заметил девушку, стоящую чуть поодаль на крыльце большого каменного дома. Нет, храма, наверное. В отличие от внешних стен и других строений это здание выглядело роскошно: отделка светло-розовым и белым мрамором, ларимаровые колонны, широкие каменные ступени, ведущие к огромным двустворчатым кованым дверям, — все это резко контрастировало с простенькими деревянными постройками и серой гранитной стеной по периметру. Беспорядка добавляла снующая повсюду мелкая живность, вроде кур и коз. — Что ты делаешь? — обратился я к храмовнице, прилипшей ухом к дверной щели. — Чтобы лучше слышать, стоит немного приоткрыть створку. — Мне надо поговорить с сестрой Агалой, здешней предстоятельницей, — ответила мне Дана, не отрываясь от дверей. — Она предоставит нам комнату и еду. Служба должна уже подходить к концу... — Послушай, а почему вокруг нет никого? — задал я внезапно пришедший в голову вопрос, но тут двери открылись, и сквозь них, словно река, понеслись одетые в серое люди, оттесняя меня в сторону от входа.       Последней на крыльцо ступила дородная немолодая женщина в белом балахоне с жёлтой, видимо заменяющей золото, оторочкой. Судя по всему, сама предстоятельница храма пожаловала, в смысле, наоборот, — вышла. — Да услышат Боги ваши молитвы, — обратилась к женщине Дана, подтверждая мою теорию, — достопочтимая сестра. — Да одарит тебя благословением своим Богиня-Матерь, Диана, — с явной издёвкой в голосе ответила предстоятельница. — Какими судьбами тебя сюда... привели Боги? — Я здесь по заданию Старшей сестры Маринии. Вот жетон, — сухо отрапортовала храмовница и протянула белую табличку. — Прошу снабдить меня и мою спутницу комнатой для ночлега и провиантом. А ещё мы бы хотели посетить купальню. — Понятно, — нерадостно вздохнула Агала, — раз это поручение Главного Храма, все будет исполнено. Кстати, а кто вы? — обратилась женщина уже ко мне. — Меня зовут Фейсиона. Крестная вот этой милой девушки. — Да? — удивлённо воскликнула предстоятельница. — Поздравляю Диана, стать крестницей в твоём возрасте огромное достижение. Надеюсь, вы со своей наставницей останетесь довольны пребыванием здесь. — Премного благодарна, — как-то понуро ответила Дана.       Распрощавшись, предстоятельница неспешной, важной походкой спустилась мимо нас по лестнице, но не пройдя и двадцати шагов, обернулась и, растянув губы в противной улыбке, укоризненно покачала головой. Дана ответила ей легким вежливым поклоном, но при этом нещадно сжимая побелевшими от напряжения пальцами полы своей рясы. "За мной, Фея крестная!" — рявкнула храмовница, стоило только людям вокруг разойтись. Мне приходилось вести лошадей, поэтому догнать девушку удалось не сразу. — Никогда! Слышите, никогда больше не называйтесь крестной наставницей! — с непривычной эмоциональностью и злостью набросилась на меня Дана. — Если не разбираетесь в чём-то, то держите свой язык за зубами! Ясно!? — Да в чем дело-то? — растерялся я. — Разве крёстная — это не наставница, а крестница — её ученица? — Слушайте, — шумно выдохнула Дана и спокойно продолжила, — предстоятель храма, будь то мужчина или женщина, может взять себе ученика, который по прошествии трёх лет непрерывного обучения станет преемником. Предстоятель называется крёстным наставником, а его ученик — крестником. Именно поэтому вам не стоило говорить, что вы — моя крестная. Вы выставили меня лгуньей. Все предстоятели знают друг друга в лицо, исключением могут быть разве что старшие служители крохотных храмов в далёком захолустье, но тогда что вы тут забыли? Сомнительно, что главенствующая над всеми храмами Богини-Матери сестра Мариния вызвала нас из глуши, чтобы дать важное задание. — Я... Мне жаль. — извинения никогда не были моей сильной стороной, поэтому я слегка замялся, ведь действительно чувствовал, что ошибся. — Извини меня, я не хотел навредить тебе. Моя самоуверенность вышла нам боком... Я пойду и всё объясню этой Агале. — Нет, — остановила меня храмовница, на всякий случай, загородив мне путь. — Не стоит. У нас и так отношения не очень. Мне всё равно, что она подумает обо мне. Если сознаетесь, вас не выставят, конечно, но могут потребовать объяснить наши отношения, а я не хочу этого. Поэтому, прошу, просто впредь не называйтесь моей наставницей, пожалуйста. — Хорошо, — согласился я, но внутри чувствуя какой-то неуловимый подвох. — Кстати, ты так и не сказала, что это за поселение такое? — А, это монастырь. Целебно-водный монастырь Богини-Матери.       Если бы мне представилась возможность поведать эту историю за кружкой пива в компании весёлых друзей, то они бы наверняка сказали: "Пробрался-таки рыжий лис в курятник", но в тот момент я чувствовал себя волчонком, случайно попавшим на псарню. Дана, конечно, сказала, что многие не знают о магии, но даже она может зачаровать веревки. Что же тогда умеют более взрослые и власть имущие служительницы? От мыслей, что мой обман может быть раскрыт в таком месте, неприятно засосало под ложечкой. В подтверждение слов Даны из конюшни, куда мы, оказывается, направлялись, нам навстречу вышла высокая крепкая девушка с серьезным хмурым лицом и, бесцеремонно забрав у меня поводья, увела лошадей в стойла. Женщина-конюх — что-то новое и дикое в моем привычном устоявшемся мире. Там же, у конюшен, нас встретила милая девчушка, представившаяся Вилией. Юная, бойкая девочка, с красивым открытым личиком едва ли достигла пятнадцатилетнего возраста, а уже монахиней стала... Девушка отвела нас в высокий резной терем, где нам предоставили большие покои с гостиной-столовой и двумя смежными спальнями. По словам черноволосой храмовницы, повезло, что поселили в гостевой терем, а не в пустующие кельи. После того, как все вещи, да и мы сами разместились в комнате, Вилия распрощалась и попросила обращаться к ней, если что-нибудь ещё понадобится. Дана сразу же попросила принести ужин и постель. — Бедная девочка, — высказал я терзающие меня мысли вслух. — И ты ещё со своими поручениями. Даже передохнуть не дала. — А где мне ее потом искать? — резонно заметила храмовница. — И не надо называть ее бедной, особенно при ней. В монастырь уходят по своей воле и удерживать насильно здесь тоже никого не будут. Это ее собственное решение, наверняка имеющее свою причину. Уважайте мнение других, пожалуйста. — Да это я так, мысли вслух, — промямлил я скорее себе в поддержку. Надо же, что не скажу, всё не то. Одни расстройства. — Ты раньше говорила что-то насчёт купальни... — А, это? На территории монастыря бьют минеральные источники с термальной водой. Сюда приезжают лечиться со всей страны, правда, сейчас не сезон, но так даже лучше. После заката сможем пойти искупаться. — Почему не сейчас, когда готовится ужин? — Монахини ложатся спать сразу после захода солнца, и вся купальня будет в нашем распоряжении. — Я могу сделать так, что она окажется в твоём единоличном пользовании. — Это вы о чём? — в голосе храмовницы проскользнули металические нотки. — Я, наверное, не буду мыться, — уставшим разбитым голосом проговорил я. — Идти куда-то после ужина, там не меньше получаса сидеть, а потом еще обратно плестись. Я лучше спать лягу, не выспалась что-то вчера. — Вы меня, конечно, извините, но от вас разит, как от носильщика в летний знойный вечер, — откровенно врала девчонка: я абсолютно ничем не пахну — особенность такая. — Но самое главное, — я не могу оставить постороннего человека на территории монастыря без присмотра, понимаете? — Запри дверь на ключ. Я не обижусь. — Дверь запирается на щеколду изнутри! Да в чем, собственно, дело? — не унималась Дана. — Что вы такое скрываете, что не можете искупаться вместе со мной? — Ничего я не скрываю, — спокойно произнес я. — Понимаешь, я уже не молода, и мне неловко быть раздетой рядом с молодой красивой девушкой. Я буду чувствовать себя старухой. — Я не буду на вас смотреть. Отвернусь к стене, — мягко, но непреклонно настаивала на своем храмовница. — Так что пойдёмте. Уверена, вам понравится.       Мне понравится? Если слишком увлекусь, забуду про маскировку, и тогда ты, милая Дана, сильно пожалеешь, что так настаивала.       Пока мы шли к купальне, девушка рассказывала мне об устройстве Целебно-водного монастыря. Он расположен на самой низкой точке, где вода, бегущая с северных Черных гор, выходит на поверхность. Сначала построили храм, лет триста уже прошло, потом монастырь, а пятьдесят два года назад — общественные купальни, находящиеся снаружи каменных укреплений. Дана объяснила мне, что при желании я смогу самостоятельно посетить это место, нужно только проехать чуть дальше по северному тракту и свернуть перед указателем. Дорога широкая и наезженная, не пропущу. На вопрос, почему мы не могли сразу поехать по ней, а стояли и препирались, вразумительного ответа храмовница дать не смогла.       Здание купальни находилось в каменном пристрое позади храма. Дана не отрываясь следила за мной, видимо, опасаясь побега. В просторной раздевалке нашлись чистые большие полотенца, в одно из которых я незамедлительно обернулся и попросил девушку сделать то же самое. Храмовница хмыкнула, но просьбу выполнила, и первая прошла в следующее помещение. Я последовал за ней, но застыл на входе. Цветные мракобесы! Купальня представляла собой круглый, светлый зал, большую часть которого занимал исходящий паром бассейн. Ни ширм, ни перегородок, даже скамеек не было, только прибитые к стенам крючки для полотенец и светильники со свечами. Даже отделка была непривычно сдержанной для храма — светлый облицовочный камень повсюду. И на что, спрашивается, мне отвлекаться?       Я сел у стенки, предложив Дане искупаться первой, обосновав это тем, что мне некомфортно одновременно мыться с посторонними людьми. Девушка не стала пререкаться и быстро вошла в воду. Я откинулся назад и стал наблюдать за танцующими бликами на потолке, полотенце меж согнутых коленей превосходно закрывало обзор на всю чашу бассейна, и можно было не опасаться за свое самообладание. — Знаете, если судить по положению вашего тела, и не скажешь, что вы стеснительная дама, — начала разговор подплывшая к моему краю Дана. — Не нравится — не смотри. Мои ноги едва ли занимают двадцатую часть твоего обзора. — Но ваша поза роженицы прямо притягивает взгляд. Может, опустите ноги? — Кто-то мне совсем недавно обещал, что ни под каким предлогом смотреть на меня не будет... — повысил я голос, который расплылся эхом, отражаясь от стен купальни.       Девушка что-то ещё пробубнила себе под нос и затихла. Мои чувства тоже успокоились под мерный плеск воды и тепло, исходившее от каменного пола. Хотя... Было бы довольно весело скинуть свою нынешнюю личину и посмотреть на реакцию храмовницы. Какая же соблазнительная мысль пришла мне в голову: думаю, выражение ее лица компенсирует все последующие за этим проблемы. Внезапно прозвучавший в тишине голос выдернул меня из облаков мечтаний обратно на землю. — Как вы в баню ходите? — спрашивала нависающая надо мной храмовница, благо уже завернутая в полотенце. — Моетесь же вы как-то? — Дома, в тазу с водой, — ответил я поднимаясь на ноги. — На печке нагрею немного и моюсь.       Признаться честно, купание не произвело на меня особого впечатления: вода была мутно-желтая, с лёгким серным запашком, к тому же слишком горячая. Да ещё расслабиться не давал пристальный взгляд девушки, впивавшийся в мое тело, стоило только на миг отвернуться. Это напрягало, заставляя критично рассматривать созданный образ, ища в нем какие-то недочёты. Вот не получается у меня расслабиться в присутствии Даны, и всё тут! Если останусь рядом с ней, моей беззаботной лёгкой жизни точно придет конец...       Возвращались мы уже почти в темноте. Для меня это не проблема, но вот храмовница, войдя в неосвещенную комнату, умудрилась зацепить ногой неразобранные, сложенные кучкой вещи, отчего они разлетелсь в стороны с трагичным, жалобным звуком. Не успел я зажечь свет, как эта непоседа уже схватила тренькнувший свёрток. — Ух ты! — развернула полотно девушка, обнаружив под ним деревянную лиру. — Вы играете? — Нет, — коротко ответил я. — Зачем тогда носите ее с собой? — Хочу продать, или на худой конец выбросить, но руки не доходят. — Значит, всё же умеете играть? — с непонятным восторгом скорее утвердила, а не спросила Дана. — Исполните что-нибудь, пожалуйста. — Я же сказала, что не играю. Зачем настаиваешь? Менестрелей не слышала, что ли? В Конхунте каждый день кто-нибудь да выступает. Сходи, послушай профессионалов. — Не получится, — бесшумно водя по струнам рукой, ответила девушка. — Они выступают в кабаках и трактирах только по вечерам. — И что? — неудомевал я. — Ты, вроде, не ребенок уже. И темнота тебя не страшит, как я заметила. Вопреки твоей ловкости. В чём тогда проблема? — В книгохранилище ранний комендантский час. Если не успеешь вернуться вовремя, могут уволить, а я очень не хочу потерять свое место там. — Значит ты работаешь в книгохранилище? — поймал я нить некой загадки, которая, как мне казалось, сможет привести меня к тайне Зорика. — Скажи, а цвет одежды как-то связан с твоей деятельностью? — Да, — осторожно кивнула головой храмовница, словно обдумывая что-то. — Черный цвет — цвет чернил. Его носят работники книгохранилища, писари, счетоводы — все, кто так или иначе связан с чернилами. — Я спою и сыграю для тебя, — мягко и вежливо обратился я к девушке, — но взамен расскажи мне, пожалуйста, об устройстве ваших храмов, — сначала глаза храмовницы радостно загорелись, но после моего условия её взгляд стал хмурым и настороженным, поэтому я добавил, — конечно, я не прошу тебя раскрывать мне всякие там секреты и хитрости. Просто расскажи то, что считаешь допустимым. Девушка задумалась и не отвечала несколько минут, но все же согласилась: — Ладно, — протянула мне лиру Дана, — настраивайте пока инструмент.       Я не особо интересовался храмами и богами до этой всей истории. Знаю, что есть два божества: Бог-Отец и Богиня-Матерь, и соответственно два вида храмов. В одном служащие — мужчины, в другом — женщины. Ещё мне известно, что они имеют разную направленность. К Богу-Отцу обращаются военные, путники, торговцы, творческие люди — в общем, все те, кто ищет изменений и удачи. Богиня-Матерь благоволит крестьянам, лекарям, людям, ищущим семейного счастья, благополучия и спокойствия. Но внутренняя система мне была не знакома, поэтому рассказанная Даной информация была для меня в новинку.       Храмы имеют замкнутую структуру и практически находятся на самообеспечении. Можно сказать, что это отдельное государство внутри страны. У них есть свои законы и правила, свои производства и промыслы. Цвета их одеяний означают род деятельности внутри этой храмовой системы. Серые, как я уже понял, это послушники монастырей. Белые одежды носят служители главных храмов в столице, а ещё преемники предстоятелей, сами же главы на белой рясе имеют золотые или серебряные узоры. Лекари и учителя выделяются ярко-красным нарядом, который легко можно увидеть издали. На воинах и охотниках, видимо, решили сэкономить краску, потому что они носят невзрачные коричневые одеяния. Ремесленников, снабжающих храмы, таких как кузнецов, кожевников и швей, можно отличить по зелёным одеждам. Синий цвет достался художникам, строителям и скульпторам. Крестьяне-хлебопашцы щеголяют в жёлтом, наверняка, выцветающем до песочно-серого. Про черный цвет храмовница повторять не стала.       Скорее всего, девушка перечислила не всех представителей, но я, кажется, понял эту странную систему. Убийца — вот тебе коричневый, чтобы кровь не так заметна была, да и для маскировки не лишнее. Работаешь на земле — жёлтый, ну и так далее.       Все, что не могут сделать сами, покупают на деньги, собранные с пожертвований. А жертвуют им весьма охотно, потому как никто, кроме храмовников, не может заговорить поле от неурожая, вылечить слегшую от лихорадки беременную жену, уберечь от гибели ушедшего на войну сына. Правда, качество этих услуг сильно ухудшается по мере отдаления от столицы. Но всё равно! Какие же средства крутятся во всей этой системе?! Интересно, а их деятельность налогом хоть облагается?       На этот вопрос девушка не ответила, поскольку не знала, но сказала, что какие-то деньги в государственную казну всё же поступают.       Служители получают ежегодное жалование, правда, жильем, едой и необходимой одеждой их снабжают бесплатно. Но покидая храм, бывший уже храмовник может забрать с собой только заработанные за годы службы деньги и личные вещи. Всё остальное, включая даже выданное нижнее белье, изымается. Полученные знания и умения в магии нельзя будет применять в отношении других людей и, соответственно, зарабатывать этим на жизнь. Поэтому обычно служители, привыкшие к спокойной надёжной обстановке, остаются в храме до самой смерти. — Но если жизнь под куполом храма такая замечательная, почему каждый горундец ещё не носит рясы? — задал я логичный, на мой взгляд, вопрос. — Думаю, их отталкивают ограничения, — немного подумав, ответила храмовница. — Комендантский час — это чепуха, по сравнению с некоторыми правилами, которые, — на мгновение остановила рассказ Дана, — я не буду озвучивать. Но в основном, наверное, из-за ограничений семейной жизни. — Нельзя создавать семью? — Всё несколько сложнее, — провела по лбу ладонью девушка и продолжила. — Помните, как сестра Агала пожелала мне благословения Богини-Матери? Так вот, это пожелание понести от мужчины. Пожелать послушнице родить ребенка — значит хотеть ее ухода из храма. — Почему? — подтолкнул я Дану продолжить ее пояснения. — Послушники и послушницы могут вступить в брак, но жить они всё равно обязаны в определенном старшими служителями месте. Приводить под крышу храма посторонних, даже супругов, для совместного проживания запрещено. Рождённые у послушников дети могут жить с родителями только до двух лет. Потом ребенка заберут в приют, находящийся отдельно от других храмов, дадут ему новое имя. Отдать новорожденного сразу нельзя, только если родственникам насовсем. В двенадцатилетнем возрасте новоявленные послушницы проходят обучение в лечебницах, а послушники — в военных лагерях, и спустя год их распределяют по храмам. Мать вряд ли сможет узнать своё дитя спустя одиннадцать лет, даже если судьба позволит им жить под одной крышей. Поэтому многие служительницы покидают обитель, ведь иначе ребенка нельзя будет оставить. Дают два года, чтобы полюбить, а потом отбирают. — Говоришь так, будто сама это пережила. — Моя подруга, которая стала мне старшей сестрой в хранилище, в прошлом году ушла. Я видела её мучения каждый день по мере того, как рос ее сыночек. Мне тоже полюбился малыш, поэтому вполне могу представить степень её отчаянья. Вместе с отцом ребенка они скопили достаточно, чтобы купить небольшой домик за городом. Я надеюсь навестить их на обратном пути. — А сама ты знаешь, кто твои родители? — спросил я, задержав дыхание, в ожидании ответа. — Знаю, — невесело сказала храмовница. — Но на этом закончу свой рассказ. Ваш черёд, — указала девушка на меня ладонью. — И что ты хочешь услышать? Какую песню? Я не так уж много знаю, поэтому назови несколько. Может, хоть одна будет мне известна. — Не важно. Я тоже в этом мало понимаю. Сыграйте про любовь что-нибудь.       Не так уж часто я беру в руки лиру, а уж женским голосом мне петь вообще не доводилось, поэтому волнение и страх были вполне естественны. Но пальцы сами легко пробежались по струнам, выстраивая знакомую мелодию и, дабы не разрушить тонкую гармонию, голос четко следовал моим желаниям, сплетаясь с музыкой в печальную, но немного гротескную балладу, сочиненную мной много лет назад. «В мире далёком, теперь уж забытом, С лицом миловидным и сердцем открытым Прекрасная дева жила на земле В любимицах небосвода числе. И так небеса её обожали, Что бедам коснуться ее не давали. Коль дева из дома в грозу выходила, То небо все тучи рукой разводило, А девушка к выси лицом обернётся, Ей облаком белым она улыбнётся. Однажды злой рок повернул к ней свой глаз, Помочь небеса не смогли ей в тот раз. Девица тогда, как всегда, рано встала, Все утро с подружками хвощ собирала. Продать понесла в город травы с компанией, Но по пути заблудилась в тумане. Из дымки возникли двое мужчин. — Ты понапрасну здесь не кричи, Никто не услышит, хоть горло порви, Деньги давай, не то утопим в крови! — Молвил один, и с грозой посмотрел, Второй прямо к девушке вмиг подлетел, Для страха мечом угрожая своим. Девчонка моляще ответила им: — Нет у меня и медяшки в кармане: Сегодня ещё ничего не продали. — Раз ценностей нет, расплатишься телом. Роль тихой подстилки твоим будет уделом. Девицу схватили за воротник, Но кто-то четвертый рядом возник. Ни меч, ни кинжал не держал он в руках, Но даже тень его сеяла страх. Преступники, чуя опасность, воспряли И первыми на незнакомца напали. Ближайший разбойник схватил булаву, Но вес не учёл и упал на траву. Противник оружие ботинком поднял И прямо в лежащую голову вмял. Он выхватил меч из пальцев второго, Взмахнул им единожды, — тело готово. Спасать он не думал: души нет в груди, Убил лишь за то, что они на пути. Скиталец без цели, конца и начала, И имя его никогда не звучало. Ни в мире подземном, ни в царстве небесном Для чудища этого не было места. Спасённая дева уйти отказалась, За странным мужчиной она увязалась. Его сильный стан вгонял её в краску, Но голова была скрыта под маской. От любопытства страшилась изныть, Спасителя лик попросила открыть. Скиталец беспрекословно ей подчинился: Шлем снял и в деву глазами вонзился. Те очи личины его молодой Светились зелёной весенней листвой. Они словно душу в себя забирали, И небеса той деве кричали: — Скорее свой взор отверни от него, Иначе рассудка лишит твоего! Безвольною куклой ты станешь тогда, Оставит тебя он себе навсегда. Спасайся скорей, пока ещё можешь, Ты этому монстру ничем не поможешь. Но деве чудовищем он не казался, Скорее навек обречённым страдальцем. Не жив и не мёртв, словно призрак он бродит, Ни счастья, ни цели нигде не находит. И дева сама закрыла глаза, Тогда отвернулись от них небеса. Девица решила с мужчиной остаться, И телом и сердцем скитальцу отдаться. А душу свою пополам поделила: Любимому шанс на жизнь подарила. Хоть сердце по небу сковала тоска, И где-то в душе не хватало куска, Та женщина знала, что этой ценой Однажды любимый получит покой.