Твой сказочно-волшебный мир

Солнце едва успело выйти из-за горизонта, разливая свои ранние лучи по просторам спящего острова, а его жители уже были полны энергии и предвкушения грядущего соревнования. У входа в лес толпились гудящие зрители, подбадривающие омег и желающие им утереть нос Чонгуку в охоте, итог которой всем уже якобы известен. Стоя в полном одиночестве на другом конце поля, альфа даже не пытался разобраться, как работает лежащий перед ним лук, косым взглядом посматривая на самоуверенные тупые выражения лиц своих соперников, что уже натянули преждевременные победные ухмылки, обещая друзьям самого упитанного кабана на ужин. Чонгук никогда в жизни не охотился на кабанов. Вся его жизнь была занята добыванием средств для нормального существования, поэтому с охотой на диких животных у него как-то не сложилось. Да и нет в его городе таких лесов, до которых можно было бы добраться на телеге хотя бы за сутки. Чонгук знает, что проиграет, но самоуверенный тон Чимина не давал ему покоя, а потому в ту секунду за него говорило его безрассудство и глупая самонадеянность. Такая же глупая, как и Чонгук, размышляющий о том, как ему поймать кабана, не приложив рук. В толпе сверкнуло пламя знакомых глаз, и Чонгуку пришлось ненадолго оторваться от тяготивших его размышлений. Тэхен смотрел на него сквозь мелькающие головы омег, не приближался и не отходил, призраком глядя с приличного расстояния. Взгляд юноши был уверенным, с привычной для него загадкой, плавающей в золотых зрачках, а на губах играла озорная полуулыбка, никак не связанная с серьезностью глаз. Чонгук усмехается, не сводя взора с омеги, и впитывает его необъяснимую ауру, заряжаясь его абсолютной уверенностью. Альфу вдруг посетила мысль, что все эти соревнования — ничто иное, как обыкновенная игра, в которой главенствует азарт и жажда утоления своего эго. Да, Чимин определенно желает победить, да и Чонгук только рад утереть ему нос, но больше сейчас хочется скорейшего восхода луны и разговора с златоглазым омегой у костра посреди поляны. На губах Тэхена мелькает быстрая улыбка, после которой блондин разрывает зрительный контакт и скрывается в толпе, а Чонгук продолжает сверлить место, где секунду назад стоял Ким, уверенно-смешливым взглядом. Он же знаменитый на всю страну Аладдин, как-нибудь выкрутится. И весь настрой изменила одна только улыбка златоглазого чуда… — Участники готовы! — звучит чей-то голос за спиной, а Чонгуку уже и все равно. Готов он, не готов, у него будет чудесный вечер вместе с чудесным компаньоном, другое — до лампочки. Закинув свое орудие на плечо, альфа подходит к своим соперникам, сверлящим его враждебными взглядами, и ровняется по одной полосе «старта». Через пару часов он с позором проиграет, зато подышит свежим воздухом в лесу, а возможно получится если не поймать, то хотя бы увидеть кабана. Будущий проигравший уже улыбается улыбкой победителя, предвкушая свой великолепный позор. — Старт! — и срывается с места, несясь в густую чащу, кишащую незнакомыми животными и растениями.

* * *

Намджун вслушивается в капли дождя за металлической решеткой у самого потолка. Свет через нее уже давно не проникает, дня два подряд льет сумасшедший ливень, сквозь который временами удается расслышать голоса гвардейцев на посту. Поначалу существование решетки в камере радовало Кима: он был уверен в том, что сможет выбраться через нее, раздобыв любое острие. И те несколько дней, когда в сердце альфы еще горело пламя свободы и веры, он упорно продолжал пилить металлические прутья с уже имевшимися следами неоднократных попыток побега, продолжая рваться на волю. Однако, вскоре, физические воспоминания на теле от кнутов, принесенные Флэйном во время допросов, стали сильно мешать Намджуну в достижении цели, и надежда стала стремительно угасать, а прежний план побега — казаться не таким уж и возможным. Некоторые раны подолгу кровоточили, из-за чего Намджун становился до невозможного слабым и уязвимым. После недавней встречи с Сокджином тот словно передал ему часть своих сил, от чего альфа был готов бороться дальше, но скорый визит Хосока окончательно выбил из колеи. Чонгука раскрыли, а значит, совсем скоро Намджуна повесят. С потолка от сырости капала влага, из-за которой на каменном полу уже образовалась небольшая лужица. Намджун безучастным взглядом наблюдал за тем, как капли воды разбивались о ее поверхность, будучи глубоко в себе. Слыша хриплый, болезненных кашель из соседней камеры, мужчина думал о Чонгуке. Почему тот вырос таким вспыльчивым и наивным? А почему он, Намджун, вовремя не унял свой пыл и не попробовал его услышать? Теперь Ким мучает себя вопросом о том, жив ли младший вообще. А что будет с Сокджином после его смерти? Мальчик влюблен в Намджуна по уши, да и сам альфа не лучше, только вот у принца впереди целая жизнь, часть которой придется посвятить мукам утраты близкого, и ничего уж здесь не попишешь, такова человеческая душа скорбящего. А болеющий дядюшка Ли? Он всего себя вложил в таверну и позволил себе долгожданный отдых на исходе лет, доверив дело своей жизни племяннику, которого вот-вот обезглавят на эшафоте, на глазах у сотен горожан. Альфа никогда не думал, что однажды возненавидит себя за жизненные цели, к которым так упорно шел. — Эй, — хрипит старческий голос сбоку, на который Джун не сразу реагирует. — Ты чего это молчишь? А то веселый всегда был, не мог на месте и часу усидеть, а тут застыл. Случилось чего у тебя там? Намджун поворачивает голову в сторону звука и бесцветно глядит на согнувшегося пополам старца с длинной, как у домовых в сказках, седой бородой до пояса. У дедушки взгляд смиренный, потускневший, то ли от несчастной судьбы, то ли от того, что время лишило его зрения, но смотрел он по-доброму, точно на собственного внука. — Случилось, значит, — кивает старец, а у Намджуна ком к горлу подступает. — Знаешь, я ведь сюда десять лет назад попал, а за что? За то, что камнем в Его Высочество, покойного короля, кинул. Он тогда дочурку мою в служанки забрал, причем лишь из-за красоты ее, приглянулась она ему. Я разгневался, не так стар был еще, и запустил в него камнем, в голову попал. Благо Король жив остался, а то лишили бы меня головы моей узколобой, — хрипло смеется тот, качая головой. — Я ошибку свою осознал, только толку-то от этого, если дочка так во дворце и работает? Теперь вот сижу, смертушку жду, так с ней и не попрощаюсь. — А у меня брат остался, — продолжает монолог старца Намджун, не ощущая горячей слезы на коже. — Самое страшное — я понятия не имею, где он сейчас, жив ли. Почему-то озвученные мысли бьют куда сильнее, чем когда находятся внутри головы. Ким усмехается, когда внутри прорывает дамбу выдержки, и отворачивается от пожилого мужчины, давя в себе плач, что все равно прорывается молчаливыми слезами. — А если он вернется? — через силу продолжает Ким дрожащими губами. — Куда ему возвращаться? К кому? Старец не сводит с Намджуна серых глаз, слушает тихий плачь за соседней решеткой, а лицо его искажает печальная гримаса жалости. — Он душой еще ребенок. Когда узнает, что меня не стало, что Оки от тоски скончалась, не выдержит этого. Его, черт возьми, это сломает, а ему жить нужно. В конце голос предательски срывается, и альфа перестает сдерживаться, склоняет голову и позволяет слезам свободно катиться по щекам, содрогаясь в плаче. Перед глазами стоят только большие оленьи глаза и яркая улыбка, которую Намджун видел настолько часто, что не предавал ей никакого значения. А теперь готов отдать жизнь, лишь бы Чонгук продолжал озарять мир этой улыбкой. — Если так сожалеешь, — подает голос дедушка после долгой тишины, прерываемой несдержанными всхлипами, — то борись не за то, чтобы был шанс прошлое изменять, а за то, чтобы в будущем не пришлось горевать о прошлом. Намджун сжимает волосы у корней в кулак и поднимает на старца взгляд, затуманенный слезами. — Если есть за кого бороться, то преград, чтобы вернуться к ним живым, для тебя быть не должно, — с доброй улыбкой продолжает тот, не сводя с альфы глаз. — А тебя не только брат ждать будет. Намджуна прошибает от чужих слов так, что все горечи на миг уходят на второй план. У старца его реакция вызывает смех, абсолютно неуместный в такой ситуации, но у Джуна от него почему-то на сердце делается немного легче. — Не волнуйся ты так, что обычному старику от ваших тайн? Главное, не отступайся от этого. Альфа пропускает слова дедушки через себя и неспеша утирает влагу на лице. Тот прав: Намджуну есть, за кого бороться и к кому возвращаться живым.

* * *

В камине потрескивает согревающее пламя костра, отбрасывающего свет на темную мраморную плитку царских покоев. Сокджин, укутавшись в плед из овечьей шерсти, уселся рядом с источником тепла, являющегося попутно и единственным источником света в гигантской комнате. Время позднее, и принц должен был уже видеть девятый сон, лежа в своей мягкой, большой кровати, но сон никак не хотел приходить. На юношу накатило непонятное чувство тревоги после пышного праздника, который они с матерью покинули с совершенно разными улыбками. В обычные дни Джину после такой улыбки хотелось бы только одного — закрыться в своей комнате и утонуть в любимом одиночестве. Только этой ночью принц хочет компании человека, сидящего не на мраморном теплом полу под мягким светом согревающего пламени, а на сырых холодных камнях, окутанный в кандалы и роняющий отяжелевшую голову на исполосанную следами от плетки, тяжело вздымающуюся грудь. Сокджин очень хочет к Намджуну. В сердце омеги загорелась непонятная задача, которую тот, не секунды не мешкаясь, записал себе в долг — защищать этого альфу любой ценой. Пусть Намджуну будет больно, пусть командиры заставят его вынести эти испытания, — Сокджин будет принимать эти удары вместе со своим альфой, делить эту боль на двоих. Это его задача, его миссия — спасти любимого от деспотичной матери и таких же бешенных псов в виде дерущихся за место командиров. Прошлой ночью Юнги посоветовал ему больше не навещать Намджуна, с горестным пониманием глядя в отчаявшиеся голубые зеницы молодого принца. Сокджин не стал сдерживаться перед другом, дал себе волю и пустил слезы по горячим щекам, но ослушиваться не стал, лишь попросил Мина хоть как-то помочь им поддерживать связь. Поглаживая белоснежные пряди, Юнги обещал сделать все возможное, а принц, обнимая колени единственного друга, думал только о том, как помочь родному пленнику. У Намджуна очень сильная, воспитанная улицами душа, которая до последнего сохранит стойкость и поможет Киму преодолеть сложности. И Сокджин умоляет Бога уберечь альфу хотя бы от каких-то мучений, присмотреть за ним до тех пор, пока омега сам не придет на помощь. Сокджин любит до одури, рвется на помощь как самый настоящей ангел хранитель, только клетка в виде матери-королевы не позволяет, лишь утолщая сдерживающие его металлические прутья. Им обоим предстоит из своей клетки вырваться — таково их предназначение. Дверь тихо открывается, и Сокджин поворачивает голову на звук, сталкиваясь глазами с чужими, карими, вмиг удивленно округлившимися. Принц растягивает пухлые губы в ласковой улыбке, встречая свое неспящее спасение. — Не спите, Ваша Светлость? — тихий голос Юнги звучит достаточно отчетливо в погруженной во мрак комнате. — Не могу заснуть, — хрипит в ответ тот, уложив голову на колени, поджатые к груди. — А ты чего не в постели? — По той же причине, — усмехается Мин, прикрыв за собой дверь и зашелестев ногами в сторону принца. Пару минут омеги сидят в задумчивой тишине, прерываемой тем же треском в камине. Языки пламени пляшут в каменной пещерке, извиваясь и отбрасывая кривые тени к ногам неспящих душ на полу, притягивая две пары стеклянных глаз. В какой-то момент Юнги тяжело вздыхает и укладывает голову на плечо принца, хлопая длинными ресницами и не сводя взгляда с камина. Сокджин его жест повторяет и укладывает свою поверх чужой, чувствуя щекочущие кожу волосинки на своей щеке. Немая тишина, молчаливая, но такая многословная, не покидает двух молодых юношей, углубившихся в свои думы, делясь ими друг с другом через эту тишину и понимающе принимая чужие. Обоим тяжело и оба это понимают. В королевстве наступили далеко не легкие времена, а разделять эти горести приходится ни в чем неповинным людям, молча выпускающим наружу весь накопившийся за день негатив. В их жизнях солнце плавно сменяется луной, и рассвет пока даже не думает маячить на горизонте.

* * *

Каменная темница в это утро особенно оживленная, наполненная сильнейшей враждой и ненавистью, льющейся из угольно-черных глаз. Хосок наблюдает за тем, как едва стоящего на ватных ногах Намджуна поднимают с колен двое страж, крепко подхватив обессиленного заключенного подмышки и освобождая посиневшие руки от тяжелых оков. Смелость и наглость этого человека привели его к неминуемой гибели, что глядит на него из-за угла, роняя на несчастного свою жуткую тень. Последнее утро в своей жизни Намджун встретит за решеткой, в абсолютном одиночестве и с клеймом изменника на груди. Завтра на рассвете Намджуна лишат головы. Бывшая камера остается за спиной, и Намджун с трудом пытается сопротивляться, когда его грубо тащут по мрачных коридорам, почти волоча онемевшие ноги, не поспевающие за темпом стражи, по каменному полу. Хосок идет сзади, пристальным взглядом глядя на спину врага. Нелегкие дни, проведенные за решеткой, определенно высосали из альфы много сил, благодаря чему он не в состоянии даже вырвать руки из хватки молодых парнишек, выводящих Кима из темницы. Последний день перед казнью обреченного принято держать в отдельной камере, несильно отличающейся условиями от предыдущей. Разница лишь в более-менее пригодной для сна кровати и последнем ужине, приготовленным королевским поваром. Хосок знает, что ни ложки Намджун в рот не возьмет, даже не взглянет на аппетитную пищу, принесенную ему в последний день жизни. Он будет смотреть своими пронзительными глазами на своего губителя и взглядом дословно донесет ему все, что так жаждал высказать однажды. И Хосок все примет, не отводя собственных глаз. Дверь открывается, и в мрачную темницу врывается яркий луч света. Намджун моментально жмурится и шипит, отвернувшись от солнца, не видимого им уже пару недель, но альфы упорно продолжают тащить его вперед, не давая мужчине возможности адаптироваться к свету. На улице довольно прохладно, особенно если учитывать грязную и влажную одежду на продрогшем теле заключенного, но Намджун старается игнорировать мерзкое чувство, сохраняя прежнее спокойствие. Камера располагалась в десятке метров от площади, где уже сегодня вечером рабочие начнут выстраивать эшафот. Последний раз к смертной казни приговаривали около семи лет назад, когда вся страна была во власти других людей и подергалась другим законам и правилам. Намджуна казнят по новым правилам, и пред ними командир послушно склоняет голову. За углом возникают сначала чьи-то тени, затем следом за ними доносятся мелодичные омежьи голоса, и тройка замирает на места, пропустив Хосока вперед и склонив головы в ожидании проходящего мимо члена королевской семьи. Чон стискивает челюсти и сдавленно рычит, представляя себе скорый цирк. Никто, кроме королевы, не знает о скорой смерти главного заключенного, а эти двое должны были узнать в последнюю очередь. — Ваша Светлость! — чеканят молодые гвардейцы при виде принца и его придворного слуги, не поднимая головы. И заливистый смех вмиг сменяется гробовой тишиной. Намджун жадно вдыхает до ужаса знакомый аромат меда и роз и мгновенно дергает головой, встречаясь с растерянными и напуганными голубыми очами своего принца. Юнги, стоящий по правую сторону, внимание альфы не привлекает, но ужас его охватывает не меньший. — Хосок? — выдавливает из себя Сокджин, заторможенно переводя взгляд на Чона. Командир поджимает губы в тонкую полосу, до одури мечтая, чтобы омеги в сию минуту испарились. Ему не нужны скандалы при своих людях. Он поднимает голову и сталкивается с двумя парами непонимающих глаз, наполненных чистейшей паникой. Но только одни, шоколадные, глядят так, что Хосоку становится плохо. — Что происходит? — дрожащим голосом интересуется принц, мечась взглядом от своего альфы до командира. Он правда ничего не понимает, но сердце бьет тревогу, бешено колотясь о грудную клетку от одного только вида такого Намджуна. — Заключенный Ким Намджун был приговорен к смертной казни. Его ведут в одиночную камеру, чтобы завтра на рассвете исполнить приговор, — стальным тоном отвечает заученные фразы Хосок, смотря в расширившиеся зеницы принца, дернувшего ладони ко рту. В глазах скапливаются слезы, которые не получается держать под контролем. Ким едва слышно всхлипывает и смотрит в родные очи, под которыми залегли глубокие круги. Бледный, похудевший, такой болезненный Намджун… Сокджин должен его спасти, он не может допустить смерти единственного человека, который так крепко въелся ему в сердце. — Что ты творишь… — чуть слышно роняет Юнги, мечась глазами по знакомому лицу. — Выполняю свой долг, — тихо, но твердо отвечает Чон, надменно глядя на своего омегу. — Хосок, одумайся, черт тебя… — Командир Чон, прошу прощения, но нам нужно торопиться, — подает свой юношеский голосок лево стоящий гвардеец. — Да, ведите его. Прощу меня извинить, дела не ждут, — коротко поклонившись, Хосок разворачивается и без лишних слов покидает омег, оставив вместе с ними былое спокойствие. Он слышит, как сбоку Намджун начинает вырываться активней, как жутко ослабевшее тело за секунду наполняется былой энергией, и чувствует на себе его прожигающие взгляды. Все это абсолютно заслуженно. Тяжелый засов закрывается на массивной двери, отрезая приговоренному все пути к побегу. Камера расположена в отдельно стоящем небольшом, даже крошечном здании, в которое сквозь несколько окошек, упрятанных за металлическими решетками, проникает достаточно солнечного света. Намджуна оставили там, снова одного и такого же сломанного, только в этот раз куда более озлобленного. Хосок отправил парнишек обратно на посты, а сам решил остаться, выслушать весь этот яд в свою сторону. — Ублюдок, — рычит Ким, стоит им остаться вдвоем, — выродок, отморозок. Чон смотрит на альфу сквозь решетчатое отверстие в двери, наблюдая за разъяренным метанием по комнате и вслушиваясь в дребезжание цепи, прикованной к чужой лодыжке. — Он ни о чем не знал?! — вопит альфа, вцепившись в решетку. — Какого черта Сокджин ни о чем не знал, урод?! — Если Ее Величество решила не ставить принца в известность, значит и я не имею права говорить ему об этом. — Ты должен был, — сквозь стиснутые зубы шипит Намджун, не сводя с надменного лица бешенных глаз. — Ты знаешь о наших отношениях, тогда какого дьявола ничего не рассказал? Или до какого момента ты планировал держать это в секрете? Чтобы только после того, как моя башка от тела отлетит, он узнал? Так, что ли?! — Перестань вопить, — приказывает Хосок, внезапно выйдя из состояния спокойствия. — Хочешь, чтобы все сбежались на твои истерики поглядеть? Никогда еще Намджун не был в такой неконтролируемой злости. Ноздри от гнева вздымались как у быка, грудь ходила ходом от сумасшедших эмоций, а взгляд горел чистой ненавистью, угрожая Чону смертью. — Ему восемнадцать, Хосок, — хрипит мужчина, кусая изнутри щеки. — Он не перенесет моей смерти в таком возрасте, ему нужна моя защита. — «Твоя защита»? — иронично усмехается командир, сверкнув глазами. — Меньше чем через сутки твоя голова будет валяться в корзине отдельно от тела, о какой защите ты говоришь, если уже буквально являешься ходячим трупом? — По твоей вине. — Моей вины здесь нет ни на грамм, — парирует Хосок, повернувшись лицом к Киму. — Я всего лишь выполняю приказ, это ты мог в свое время угомонить Чонгука и жить обычной крестьянской жизнью, но нет! — тебе потребовалось превратить ребенка в вора и разбойника. И теперь вини только себя. Ты оставишь без себя и его, и своего принца. Намджун какое-то время молча смотрит на Чона, но вскоре отворачивается от решетки и падает на кровать, уткнувшись лицом в ладони. Хосок прав абсолютно во всем. Чон, приняв этот жест за точку в диалоге, разворачивается и молча уходит, оставляя будущего смертника в одиночестве. Юнги был прав: это не его дорога.

* * *

Хосок опрокидывает в себя неизвестно какую по счету рюмку коньяка, сидя за столом в своей комнате в одних только темно-серых штанах. Импортный алкоголь, недоступный обыкновенным подчиненным в стенах замка, ему часто преподносил принц через Юнги, с которым они нередко эти подарки опустошали. Сейчас Хосок пьет один, но как на зло продолжает чувствовать свой разум и слышать угнетающие его мысли о том, что утром он поломает несколько жизней, позволив лезвию коснуться шеи Кима. Все кричит ему о том, что с этого пути нужно срочно сворачивать, нужно идти другой дорогой, только вот менять решение слишком поздно: до казни осталось около восьми часов. Дверь распахивается, и Хосоку не нужно даже оборачиваться, чтобы узнать эти шаги и распознать их владельца. — Хосок, что происходит? — не церемонясь, начинает Юнги, в упор смотря на оголенную спину. — Это что, такая шутка? Или ты решил не ставить меня в известность своих выходок? — С каких по я, командир гвардии, должен ставить придворного омегу в известность того, что собираюсь сделать? — язык заплетается, оттого голос звучит размазано, а некоторые слова сплетаются в непонятное месиво. На язык Хосок абсолютно пьян. — Повернись ко мне, — приказывает Мин, пропустив слова альфы мимо ушей. — Повернись, я сказал! Хосок подскакивает со стула, ударив кулаком по столу, отчего Юнги слегка вздрагивает, и подходит вплотную к омеге, разъяренно глядя сверху вниз в уверенные глаза и часто дыша через нос. — Сокджин от страха на ноги встать не может, его трясет всего, — спокойно объясняет омега, не отводя взгляда. — Он просит меня сказать ему, что это все часть твоего плана, умоляет рассказать хотя бы что-то, что может его успокоить. Только я сам ничего не знаю, хотя был уверен, что у тебя от меня секретов больше нет. — Это не секрет, — выплевывает Чон, — это приказ. Который я получил сегодня на рассвете. — Ты же знал, что подобное могло произойти. — Это не меняет сути. Юнги усмехается, слабо дернув подбородком в сторону. — Ну конечно, ты все знал… — Он этого заслуживает, — твердо сообщает Хосок, глядя на профиль Мина. — Отпусти его, — проигнорировав замечание Хосока, требует Юнги, вернув взгляд обратно на альфу. — Отпусти, иначе потеряешь меня. Альфа замирает, на миг даже прекратив дышать от заявления брюнета. Он склоняет голову слегка в бок и несильно ломает брови, глядя на Мина так, словно суть его слов не ясно донеслась до слуха. — Я не шучу, Хосок, — шепчет омега, сглотнув вставший в горле ком. Юнги не готов был произносить эти слова вслух, а еще сильнее он не готов услышать ответ. — Стать убийцей — не твоя цель, поэтому, если сделаешь это, останешься один. Я отвернусь от тебя, даю слово. В доказательство своих слов Мин ныряет рукой за ворот рубашки и вытягивает серебряную цепочку, где висело красивое плетенное золотое кольцо, которую омега снимает через голову и кладет в руку альфе, потерянно наблюдающим за действиями Юнги. Мин последний раз одаривает мужчину нечитаемым взглядом, после чего разворачивается и идет к выходу, бесшумно закрыв за собой дверь. А Хосок не может оторвать взгляда от кольца, которым однажды обещал сделать предложение руки и сердца.

* * *

Чонгук шагает по протоптанной дорожке в диком лесу, окруженный дивным пением наблюдающих за ним с высоких ветвей птиц и шныряющими в кустах крошечными зверьками, незаметно преследующих незнакомого человека. Уже около двух часов альфа находится в густой зелени, красиво переливающейся под ярким утренним солнышком, но помимо кроликов, белок и прочей мелкой живности никого не встречал, в особенности крупных кабанов, наверняка заметных с большого расстояния. Чонгук поставил для себя точку в глупом стремлении победить в соревновании любой ценой, ведь у него в любом случае не получится переплюнуть охотников, держащих в руках лук едва ли не с рождения. Он наверняка обходит ловких и быстрых омег, прекрасно ориентирующихся в лесах, в чем-то другом, в том, в чем сам очень хорош. Время показать себя еще настанет. Чонгук улавливает шум воды где-то поблизости и не отказывает себе в желании взглянуть на красоту, которая однозначно откроется перед ним на неизведанной территории, резко свернув с тропинки. Продираясь сквозь довольно густые ветви и пару раз зацепившись одеждой за выпирающие сучки, альфа все сильнее чувствовал звук сильного водного потока, и вскоре оказался на небольшом скалистом выступе с прекрасным видом на узкую реку с прозрачной водой. Картина действительно оказалась невероятной: течение было свободно от лиственного навеса, поэтому солнце свободно гуляло по водной поверхности, отражаясь на ней переливающимися бликами. Альфа хотел было сделать привал, дабы скоротать время и насладиться красотой дикого леса, но внимание резко привлек странный звук, доносящийся из-под выступа. Вскоре шум стал усиливаться, и к реке с громким хрюканьем приблизилась тройка кабанов. Чонгук примкнул к земле и мигом позабыл о былых желаниях, во все глаза наблюдая за дикими, волосатыми свиньями, которых привык видеть в хозяйстве загородных крестьян, только без шерсти и розовых. Животные, не почувствовав для себя в этой зоне никакой опасности, спокойно дошли до воды и опустили в нее мохнатые рыльца, принявшись утолять жажду с помощью чистейшей воды. Альфе хотелось спуститься вниз и рассмотреть кабанов поближе, однако заранее омеги предупредили его об опасности и безумной силе животных, потому Чонгук оставался на прежнем месте и разглядывал неведомых ранее существ на расстоянии. Чон удобнее поставил руку на локоть и почувствовал, как съехало со спины деревянное оружие, как бы подталкивая Чона и напоминая ему о прекрасном шансе одержать победу над старшим Кимом. Чонгук осторожно стянул лук через голову и оттолкнулся от земли, встав на колени и кое-как приложив стрелу к гнезду. Наконечник был направлен прямо в тело самого крупного кабана, а дыхание сведено на минимум. Чонгук оттягивает тетиву правой рукой, прямо как ему бегло рассказал Тэхен вчера вечером, и концентрируется на довольно похрюкивающей цели впереди, неторопливо перебирая пальцами на рукояти. В сердце вновь разгорелся азарт, которым Чон руководствовался, когда соглашался на это соревнование, и мысль о проигрыше вдруг снова стала казаться ему абсурдной. Жажда увидеть лицо проигравшего Чимина при разделке пойманного Чонгуком кабана во много раз превзошла желание простого разговора с Тэхеном у костра этой ночью. Альфа ни за что не лишит себя этого диалога, просто с ощущением победы он будет чувствовать себя перед младшим Кимом гораздо уверенней и лучше. Чонгук делает резкий выдох и хочет пустить следом стрелу, но резко отпихнувшая его руку чужая ладонь вынуждает Чона отправить ее абсолютно в другую сторону. Злость мигом закипает в сердце. Альфа подскакивает на ноги и, играя желваками, свирепо глядит на двух глупо лыбящихся соперников-двойняшек, держащих собственные оружия наготове. Кабаны внизу притихли, вынуждая людей не провоцировать их на побег и молча испепелять друг друга глазами. — Ты даже не можешь лук в руках держать, как собирался кабана прикончить? — ядовито усмехается один из них, с небольшим шрамом на подбородке и неприлично грубым голосом, когда животные возвращаются к питью. — Он был моим, — пропустив его слова мимо ушей, отрубает Чонгук, вновь ухватившись за оружие. — Идите искать других. — Делать нам больше нечего, — хмыкает второй, отпихнув альфу плечом. — Иди гуляй, альфа. Чонгук не выдерживает, грубо хватает его за плечо и толкает в другую от обрыва сторону. Омега по инерции отшатывается назад и врезается в рядом стоящего брата, который успевает его поймать и вернуть равновесие. Глаза первого вмиг вспыхивают возмущением и яростью, но Чонгук, смирив обоих предупреждающим взглядом, медленно разворачивается к обрыву и, приседая на одно колено, бросает: — Соревнуйтесь честно, если не боитесь проиграть. — Кто боится? — шипит омега со шрамом и, приблизившись, пинает Чонгука в плечо, отчего тот вынужден был опереться рукой о землю. — Какого?.. — договорить ему не дают, когда нога вновь впечатывается в крепкое тело, только на этот раз удар приходится в бок. Альфа отшатывается, но не падает, стоя на коленях у самого обрыва, и поднимает угрожающе свирепые глаза на возвышающегося парня со шрамом. — Вот же ты… Земля под Чонгуком осыпается, и тот, не успев издать ни звука, исчезает из виду соперников под обрывом. Кабаны с визгом срываются с места, привлекая к себе внимание омег, которые тут же подорвались следом за ними, ловко перескочив через согнувшийся ствол дерева. При столкновении с землей воздух вышибает из легких, а эффект болевого шока не позволяет сделать новый вдох. Чонгук кривит лицо в болезненной гримасе и обвивает грудь правой рукой, сворачиваясь под небольшим слоем засыпавшей его земли и судорожно стараясь вдохнуть, что все же вскоре получается. Высота падения была небольшая, от силы около трех метров, но боль при падении прошибла неслабая. Когда дыхание более-менее пришло в норму, Чонгук, скрипя зубами, поднялся на ноги и облокотился на земляную стену позади себя, откинув голову с прикрытыми глазами. Скосив взгляд на место, где пару минут назад стояли кабаны, Чонгук издает утробный рык и агрессивно толкает язык за щеку. Ему любой ценой нужно уничтожить этих уродов.

* * *

Дорогу назад в поселение Чонгуку выстраивали победные крики и смех жителей деревни. Прихрамывая на левую ногу, альфа возвращался с пустыми руками и без былого пламени энтузиазма в глазах, зато с жутким огнем ненависти, мгновенно возросшим в тот миг, когда Чон вышел из тени леса. Былые шум и гам за секунду сменились гробовой тишиной, прерываемой редкими усмешками и шепотом, которые сопровождались косыми взглядами на медленно идущего альфу. Чонгук чувствовал себя отвратительно от такого внимания к своей персоне. В городе он привык к восхищению со стороны омег и детей и недовольству от торговцев и богачей, но то презрение не идет ни в какое сравнение с этим. Над Чонгуком смеются. Его не боятся и даже не ненавидят, в нем видят лишь шута и идиота, с помощью которого можно поразвлечься и выполнить ту работу, до которой не доходили руки. И Чонгук бы соврал, если бы сказал, что это его не задевает. — Ну что? — с язвительной ухмылкой вопрошает Чимин, возникший на пути. За его спиной, в метрах пяти-шести, его друзья энергично обсуждают пойманного кабана с остальными охотниками. — Где она, твоя сила-то? Вернулся хромым, а сам хвастался, что одной левой уложишь. — Уйди с дороги, Чимин, — рычит Чонгук, сверху вниз глядя на зеленоглазого омегу. — Не в том я настроении сейчас, чтобы спорить с тобой. Ким усмехается, и в следующую секунду его грубо отпихивает Тэхен, чье вечно непроницаемое, холодное выражение лица сменилось на беспокойное, даже напуганное, но второе у омеги хорошо получалось скрывать. Тэхен быстро пробежался взглядом по грязной, рваной, ранее белой одежде и несильно поджал губы, стрельнув в брата угрожающе яростным взглядом. Между Кимами повисла напряженная атмосфера, но в этот раз Чимин не сдал давить и молча позволил брату остаться с альфой. Тэхен переводит янтарные глаза на Чонгука, провожающего взглядом спину Чимина, и аккуратно берет его под локоть, без слов предлагая свою помощь. Чон возвращает внимание на омегу и одаривает того благодарной улыбкой, на секунду пересекшись с ним глазами. — Будешь снова меня спасать? — Если не я, то никто тебе здесь больше не поможет. По пути к хижине врача, куда явно держал маршрут Тэхен, он не задавал вопросов, не произнес ни единого слова, и Чонгук в какой-то степени был ему благодарен за это молчание. Если заговорить о случившемся в лесу сейчас, он может не сдержаться и на эмоциях заехать соперникам кулаком, что только усугубит его положение. Ему достаточно того, что Тэхен остается рядом, идет с ним под руку, игнорируя все взгляды со стороны людей и своей волшебной аурой высасывает все негативные эмоции из Чонгука. Домик лекаря находился в самом центре деревни, от остальных он отличался только выдавленным над входной дверью крестом. Тэхен закинул руку Чонгука себе за шею и так же молча, без лишних разговоров, помог зайти в дом. Внутри приятно пахло травами и еловой смолой, сами источники запахов лежали прямо на столе, аккуратно сложенные в уголке и ожидающие момента, когда окажутся нужны. Ким усадил Чонгука на кровать и отвернулся к столу, попутно бросив бесцветное требование о том, чтобы юноша снял рубашку. — Ты что, злишься? — кряхтя, задал вопрос Чон, выполняя требование омеги. Тэхен предсказуемо не отвечал на вопрос. Чонгуку вообще временами кажется, что он блокирует внешние звуки и голоса, когда ему вздумается, чтобы лишний раз ни с кем не говорить. Точно у него количество слов ограничено. Отложив уже бесполезный элемент одежды, альфа не прекращает смотреть на спину Тэхена, который смешивает какие-то травы с какими-то жидкостями в какой-то мисочке, упорно ожидая ответа. Каждое движение Кима выглядит так, словно он делает что-то, что умеет отлично, однако именно сейчас навык затупился. — Может, все-таки лекаря позвать? — предлагает Чонгук, наблюдая на Кимом. — Чимин тебя скорее отравит, чем вылечит, — донеслась отрешенная фраза юноши, принявшего задумчивую позу. — Чимин — лекарь? Омега в ответ медленно закивал, держа руку у лица и зажимая нижнюю губу между указательным и большим пальцами, попутно глядя на сушеную ветку ели и кедра перед собой. — А ты знаешь, что нужно делать? — недоверчиво интересуется Чон, растирая пульсирующее плечо. — Вроде, — незамысловато кинул Тэхен, решительно схватившись за веточку кедра. — «Вроде», — сам себе кивнул альфа, уже представляя побочные эффекты тэхенова лечения наподобие жжения, зуда или странной сыпи. Прошло совсем немного времени, и Тэхен развернулся к расслабленно сидящему Чонгуку, облокотившемуся о стену и отрешенно глядящему куда-то вбок. Красивый, точно скульптурный торс был награжден порезами и ссадинами, а на груди, ближе к левому плечу, расцвела довольно крупная гематома. Тэхен сделал пару шагов навстречу, чем привлек внимание Чонгука, и опустился на кровать рядом, не сводя янтарных, сверкающих в полутьме глаз от чужого торса и продолжая анализировать нанесенные повреждения. Ким мало что знает о медицине и лечении, интересом к этой области всей душой проникся старший брат. Тэхену всегда нравилась природа, а в животных он души не чаял, хотел узнать все и обо всех живых существах, населяющих их остров. Но сердцем завладели именно драконы, целиком покорившие и разум, и душу. А потому о том, чтобы лечить переломы, вывихи или, того страшнее, делать операции при более серьезных травмах, Тэхен и думать никогда не смел. Чимин рассказал ему о рецепте элементарных мазей, ускоряющих процесс заживления, научил их делать и применять, но ни о чем более этого он не знает. — Тэхен? — понизив голос, зовет Чонгук, уже успевший выпрямиться в спине, чтобы Киму было удобней наносить мазь. Стало слишком тихо, и альфе почему-то показалось, что лучше понизить тон. Ким переводит короткий взгляд с посиневшего участка груди на лицо, тоже покрытое мелкими ссадинами, и мгновенно возвращает глаза назад, попутно зачерпнув тонкими пальцами немного получившегося лекарства и приложив к мерно вздымающейся груди. Чонгук слегка дернулся от прикосновения, чем мгновенно приковал вопрошающе-тревожный взгляд омеги. — Руки холодные, — объясняет Чонгук с виноватой полу-улыбкой. Тэхен в ответ на это цокнул, закатив глаза, и продолжил свою работу. Спустя некоторое время Чонгук позволил себе расслабиться и прикрыть глаза, вновь облокотившись на стену и полностью доверив омеге заботу о своем теле. Аккуратные прикосновения холодных пальцев успокаивали горящую кожу, и моментами альфе казалось, что он вот-вот провалится в сон от приятных ощущений. Царапины и синяки — дело для Чонгука абсолютно обычное, учитывая условия его воровской жизни, только всегда его лечением занимался Намджун, который никогда и не думал во время болезней Чона ласкать и нянчиться с ним. К заботе Чонгук вообще не привык, а Тэхен о нем в сию минуту именно заботился. — Ты ведь ни разу оружие в руки не брал, — прерывает тишину Ким, перебравшись с груди на живот, от чего альфа вновь напрягся, раскрыв глаза. — Нет. — Зачем тогда согласился? — Отказ бы меня унизил в том положении. — А сейчас ты не унижен? — на секунду прервавшись, спрашивает Тэхен, бегло взглянув на наблюдающего за ним Чонгука. Альфа в ответ отворачивается, недовольно выдохнув через нос. Мало того, что унижен, так еще и искалечен. — То-то же, — безэмоционально прокомментировал ответ Чона Тэхен, продолжив наносить мазь. — Повернись спиной. Чонгук забрался на кровать едва ли не с ногами, чтобы удобнее развернуться к блондину спиной. Теперь он Тэхена только слышал, а глаза устремил на пламя горящей в уголке свечки, которую поначалу не заметил. Видимо на спине повреждений было куда меньше, поскольку движения омеги стали уверенней и даже слегка грубее, но все равно гораздо нежнее намджуновых. Когда мазь наносил Намджун, маленький Чонгук иногда даже плакал, стоило другу добраться до места ушиба. «Если через боль массировать, шишки не будет, так что терпи», — часто говорил он, слыша первые всхлипы. От прикосновений Тэхена плакать хотелось только потому, что рано или поздно они прекратятся. В какой-то момент Чонгук перестал ощущать холодную, влажную массу на коже, только заметил он это куда позже. Руками омега теперь лишь незаметно исследовал мощную спину, вызывая у ее обладателя табун мурашек, для него неощутимых. Пальцы Тэхена, с нажимом проходящие по всем позвонкам, альфой как будто управляли: стоило им подняться до шейного позвонка — Чонгук выпрямлялся, неосознанно прикрывая глаза от наслаждения. Он буквально целиком в этот момент был в руках Тэхена: чувствительный, уязвимый и расслабленный. Тэхен проходился по каждой выпирающей косточке, внимательно обходя многочисленные синяки, скользя подушечками по удивительно бархатной и горячей на ощупь коже. Конечно, он замечал поведение Чонгука в этот момент, видел как будто нетерпеливые движения шеи и уловил дыхание, говорившее о том, что Чонгуку приятно, но мозг в эту секунду словно отключился: Тэхен не думал о том, что мазь наносят не так, он лишь разрешал рукам делать то, чем они были заняты. Ким не видел границ, которые давно переступил, до тех пор, пока с чужих уст не вырвался томный вздох, вызванный прикосновением к точке на пояснице. Тэхен мгновенно вернулся в реальность и отдернул руки так, словно тело Чонгука вспыхнуло огнем, и в эту же секунду соскочил с кровати, почти бросив миску с остатками мази на стол. Чонгук тоже пришел в себя от такой резкой смены обстановки и развернулся в сторону омеги, который паниковал от потери контроля, стоя у двери. Он хотел было что-то сказать, только Тэхен опередил: — У тебя плечо вывихнуто, я позову Чимина, чтобы он вправил, — протараторил омега, смотря куда угодно, только не на Чонгука, после чего торопливо покинул помещение, захлопнув за собой дверь. Тэхен буквально летел домой, желая как можно скорее остаться наедине с собой, чтобы успокоиться и обдумать произошедшее. Он не привык терять контроль над ситуацией, а тем более над собой, и сейчас ему было просто не по себе вспоминать пережитое и тот тихий вздох, граничащий со стоном удовольствия. Он не слышал зовущих его голосов, не видел стоящий на пути людей — Тэхен упрямо двигался в сторону дома. Даже отец, столкнувшийся с ним на пороге, не привел в чувство: Тэхену нужно было одиночество. Омега взбежал вверх по лестнице, зашел в комнату и закрыл за собой дверь, после упершись в нее же руками и свесив голову, испуганными глазами мечась по досчатому полу. От непонимания Кима охватила паника, а от мысли, что Чонгука касаться было приятно, накатывал ужас. Ничего подобного с Тэхеном происходить не должно.

* * *

Буквально чрез пару минут после того, как Тэхен лишил Чонгука своего присутствия, в дом влетел злой Чимин, в чьих зеленых глазах альфа прочел страстное желание вмазать Чону по самому лицу. И несмотря на то, что это желание присутствует с ним почти постоянно, сейчас оно дополнялось еще и непонимаем паники его брата. — Что ты сделал? — шипел Ким, едва сдерживая себя в руках. Только Чонгуку была его агрессия безразлична: кожа до сих пор помнила прикосновения холодных пальцев, а блестящая при дневном свете, проникающим в комнату через открытую дверь, мазь была физическим доказательством интимной обстановки между ним и Тэхеном. — Ты не услышал? — шипение перешло в рычание, и Чимин стал еще на шаг ближе к тому, чтобы сорваться. В отличие от брата, Чимин себя редко сдерживал что в эмоциях, что в действиях. Издав пару невнятных звуков, означающих то, что Чонгук медленно приходит в сознание, альфа перевел взгляд на Кима. — Тэхен сказал, у меня плечо вылетело. Можешь вставить? — Да плевать мне на твое плечо, с Тэхеном что? — гранича с криком, задал вопрос старший Ким. — Не знаю, — задумчиво ответил кареглазый. — Сейчас приведем тебя в чувство, — угрожающе бросил омега перед тем, как за два шага сократить между ними расстояние и схватиться за больное плечо. Все былые мысли и чувства у Чонгука мгновенно испарились.

* * *

Чонгук видел пламя во сне. Слышал крики ужаса, доносящиеся из-за всех углов родного города. Каждый дом был охвачен огнем, пожирающим знакомые улицы; каждое лицо, мелькающее в видении, изображало страх со сверкающей в красных от слез глазах мольбой. И Чонгук был напуган не меньше. Ноги несли его сквозь едкий дым к стенам дорогой сердцу таверны, а губы встревоженно шептали одно и то же имя единственного дорого человека, вероятно оставшегося внутри пожара. Небо заволокли свинцовые тучи, не пропускающие ни единого луча света, и Чонгуку даже казалось, что, еще немного, и пламя станет его единственным путеводителем. Люди неслись куда-то сломя голову, прикрывая от отравляющего дыма детей и то и дело толкая молодого альфу, упорно стремящегося к своему дому. Впереди его уже встречал поворот, сразу за которым находилась таверна, ставшая однажды домом для маленького Чонгука. Еще секунды бега, и альфе в глаза ударяет ярчайшая вспышка света, вынудившая Чона зажмуриться и отвернуть голову в сторону. Теперь и таверна пылала в огне, поглотившем любые крики о помощи. У Чонгука упало сердце. В карих глазах отражался огонь, съедающий единственное место, в котором его ждали, любили и верили. Ноги подкосились, посадив Чона на холодную, жесткую землю, но взгляд продолжал неотрывно глядеть на горящее здание, откуда не доносился ни единый голос. — Чонгук! — слышит юноша свое имя из чужих уст. — Чонгук! И распахивает глаза, мокрые от слез. Подрагивающие губы жадно глотают свежий воздух, не пропитанный удушающим запахом дыма. Альфа вскакивает с постели, напуганными глазами осматривая тихую хижину, погруженную в спокойную, ночную темноту, и никак не может унять дрожь во всем теле. Придя в себя, юноша падает обратно на кровать, зарываясь пальцами во влажные от пота волосы и восстанавливая дыхание. Сон, от кошмара которого Чонгук просыпается с вставшим в горле криком и дрожью в конечностях, снится ему впервые. Дом зовет его назад. Прошел почти месяц с момента его пропажи. С момента, как он разорвал всякую связь с близкими ему людьми, которых лишил своей защиты и попутно лишился ее сам. Мысли о них сжирали его первую неделю, потом новые интересы затмили страх о безопасности родных, но долго тот не дремал, напомнил Чонгуку о себе в кошмаре. Возможно с кем-то случилась беда, а Чон и не знает, наслаждаясь в другом мире природой и чужой компанией, абсолютно позабыв о своей жизни, ожидающей его дома. Позабыв о том, что в этом мире он — гость. Успокоившись, Чонгук вышел на свежий воздух и направился в сторону рудника. Ночной ветер больше не казался ему таким теплым и мягким, трава под ногами ощущалась твердой, а небо перестало очаровывать своим необыкновенным сумрачным сиянием. Все в одночасье потеряло свои краски. Теперь перед Чонгуком горела лишь одна цель — незамедлительно вернуться домой любым способом. Его семья нуждается в нем там, здесь ему оставаться не за чем, ничто не держит. Рабочее поле в ночи смотрелось совсем иначе: колосья пшеницы мирно колыхались под лунным светом, возможно, в корнях незаметно шныряли мелкие зверьки, но альфа не обращал на это никакого внимания, будучи слишком погружен в жестокие мысли. Прелести природы вдруг перестали его волновать. Спустившись к руднику, из которого несильной струей вечно текла холодная, но чистейшая и вкуснейшая вода, юноша набрал ее в один из стоявших рядом медных стаканов и присел на большой шершавый камень, устремив взор шоколадных глаз на водяную гладь. Мысли вновь захватили его сознание и, задумавшись, юноша не заметил шебуршания в кустах. Пара лучезарных глаз, с переливающимся в них любопытством, глядела на него из-за кустов. Пушистая копка черных волос не смогла спрятаться в густой литве, однако никто этого до поры до времени не замечал. Чонгук случайно поворачивает голову вбок и сталкивается с горящими во тьме очами маленького омежки, который тут же исчезает в кустах, что движением листвы выдают каждый шаг юного шпиона. Мрачные мысли моментально выветриваются из головы, и Чонгук, отставив полуполный стакан, торопится догнать мальчонку. — Я тебя заметил, поздно убегать, — шутливо подмечает он, за несколько шагов сокращая расстояние между ним и кустом, за которым прячется обладатель любопытных глазенок, и отодвигает скрывавшие его ветки. — Привет. И чей же ты непослушный ребенок, разгуливающий так поздно по улице, м? Малыш в ответ смотрит испуганно, хлопая длинными ресницами, и молчит, прижав кулачки к груди. — Не бойся, я тебя не выдам, кроха, — с ласковый улыбкой говорит Чонгук, отодвигая ветви кустарника и приглашая малыша к выходу из своего убежища. Тот на коленках выползает к альфе, который, опустившись на корточки, протягивает омежке руку и помогает подняться на худые ножки. — Как тебя зовут? — спрашивает альфа, оглядывая пухлые, по сравнению с худеньким тельцем, щечки, дутые губки, пуговку-носик и глаза, смотрящие не по возрасту осознанно. На вид ребенку не более шести лет. — Малыш, не бойся, я не съем. Ребенок в ответ поджимает губки и начинает нервно перебирать пальчиками на руках, слегка вжав голову в плечи. Чонгук еще некое время выжидает ответа, но, услышав только напряженную тишину, поднимается на ноги и с ласковой улыбкой протягивает малышу руку. — Пошли-ка сходим к Тэхену, — предлагает он. Мальчонка поначалу неуверенно мнется, поглядывая на протянутую ему руку, но все же одерживает вверх над сомнениями и своей мягкой, крошечной ручкой хватается за пару чонгуковых пальцев. Альфа довольно улыбнулся и, поглядывая сверху вниз на пушистую макушку ребенка, вместе с ним зашагал в сторону дома Кимов. Дорога назад казалась Чонгуку быстрее: кошмары уже не забивали голову, а плавно выкатывающееся из-за горизонта солнце разбавляло черный небосвод бледно-желтым и голубым цветами, разгоняя дурные мысли вместе с ночной мглой. Тихо шагающий под боком маленький омега уже, казалось, чувствовал себя уютней с малознакомым альфой, расслабленно пиная подворачивающиеся под ноги камушки. Внешне ребенок настолько очаровывал Чонгука своим милейшим обаянием, что тот не переставал с дурацкой улыбкой искоса наблюдать за чужими действиями. Чон в подростковом возрасте часто возился с маленькими детьми своей уличной семьи, да и те его обожали не меньше. — Подожди здесь, хорошо? Я быстренько сбегаю к Тэхену и приду, — остановившись недалеко от двухэтажного дома (самого высокого во всей деревне), произнес Чонгук, на что получил несколько мелких утвердительных кивков. Довольный таким ответом, альфа оставил малыша за спиной и направился в сторону окон Тэхена. Рассветное солнце отбрасывало блики на стекла его комнаты, уже освещая небольшую полосу пола. Тэхен наверняка еще крепко спит, свернувшись калачиком под одеялом и даже не подозревая, что через пару секунд в приоткрытое окно влетит небольшой камень, со стуком падший на пол. Ким вздрогнул от громкого звука за своей спиной и резко приподнялся на локтях, сквозь пелену дремы смотря на влетевший из окна камень на своем полу. Сонно простонав и потерев слипающиеся глаза кончиками пальцев, омега уже собирался было проигнорировать инородный предмет в комнате, как вдруг не так далеко от него приземлился второй, немного побольше. Тэхен устремил заспанный взгляд на окно и, услышав под ним какие-то движения, решил все-таки подняться с кровати. Чонгук поднял третий камень с земли, намереваясь уже запустить в окно и его, но сонная мордашка недовольного Тэхена вовремя его остановила. Светлые растрепанные волосы блестели под единственным лучиком света, искоса попадающим в комнату блондина, спальная рубашка немного перекосилась, оголяя небольшой участок смуглой кожи на красивом плече, а припухшие после долгого сна губы беззвучно шевелились, выговаривая какие-то недолетающие до альфы слова. В Чонгуке неожиданно проснулось желание почаще будить Тэхена по утрам ради такой уютной картинки. — Чонгук! — требовательно зовет его омега, слегка вывесившись из окна. — Четырех утра еще нет, иди в воду камни бросай! — И собрался уже было закрыть ставни, как Чон опомнился. — Погоди, я по делу. — Что за дело в четыре утра? — Тот мальчик, — альфа кивнул в сторону рассевшегося на пушистой траве ребенка, — чей он? — Зачем тебе? — изменившись в лице, спросил Ким. — Я вышел к руднику ночью, и он за мной увязался. Хотел домой его отвести, а он молчит, не говорит, кто родители. — Он и не ответит, — бросает Тэхен, перекрестив руки и опершись ими о подоконник. — Хенсок немой. Но слышит. — О, — вылетело у Чона, после чего он развернулся к мальчику. — И родителей у него нет. Он живет один в домике рядом с твоим. — Один? — мгновенно изумился Чонгук, вернув внимание на старшего омегу. — Почему? Он слишком мал, чтобы жить один! — Его прислали альфы в прошлом году, — не отрывая взора золотых глаз от омежки, мрачно объяснял Тэхен. — Хенсок слаб здоровьем, поэтому воитель из него никакой, вот его к нам и отправили. Словно тут есть кому заниматься такими детьми. Нет, относятся к нему с такой же любовью как к остальным, — поспешно исправился блондин, — ест и играет он со всеми остальными ребятами, просто никто не захотел брать чужого ребенка с такой проблемой. — Сколько ему? — Шесть. — И никто не смог взять к себе маленького ребенка? — от злости Чонгука передернуло. Голос внезапно сорвался, и альфа перешел на хриплый, но угрожающий тон, глядя на юношу снизу. — Нет, я же объяснил. — Тэхен, он ребенок! Ему нужно внимание и забота, не понятно? — Чонгук, я объяснил тебе, что брать его некому: у всех своих забот хватает. У кого-то детей больше трех человек и всем внимание уделять нужно, кормить, одевать. Думаешь, у всех силы есть? — Ты мог взять его, — бросил альфа. — Все равно днями ничем не занят, от одного ребенка не переломился бы. Тэхен моментально изменился в лице. Эмоции, которые ранее делали лицо возмущенным или удивленным, точно спрятались внутри, поддавшись контролю Кима. Омега с пустым выражением лица выпрямился в спине и, некоторое время нечитаемым взглядом смотрел на разгневанного альфу. — Так возьми его себе, раз так не устраивает его жизнь, — стальным тоном произнес блондин перед тем, как закрыть окно и исчезнуть из чужого поля зрения. — И возьму! — на эмоциях прокричал ему в ответ Чон. Разговор оставил неприятный осадок на душе, но это ощущение Чонгук запихал в самый дальний ее уголок, чтобы разобраться с ним как-нибудь после. Он подошел к мальчонке и, с прежней улыбкой присев перед ним на корточки, произнес: — А давай вместе жить? Мне одному скучно и страшно, спать по ночам не могу, как видишь. Вдвоем веселее будет, как думаешь? Хенсок поджал губы и несколько секунд смотрел на альфу, обдумывая его слова, после чего впервые его губы тронула легкая улыбка, и голова закачалась в уверенных кивках. — Тогда, будем дружить. Меня Чонгук зовут, — с самой дружелюбной из всех своих улыбок представился он. Хенсок ответил ему такой же улыбкой, возможно, даже ярке, и Чонгук окончательно понял, что этот ребенок самый чудесный из всех, кого он когда-либо встречал.