Твой сказочно-волшебный мир

За всю ночь Хосок не сомкнул глаз. Он все ходил из угла в угол, меряя неспокойными шагами комнату, сидел на кровати, а потом резко вскакивал от вспышки гнева внутри себя, когда взгляд случайно падал на лежащее на столе кольцо. Чону было дурно лишь от одной мысли о том, что он лишится Мина. Его эта мысль не просто пугала, она его раздражала. Хосок жуткий собственник, и если уж так вышло, что отношения у него с Мином завернулись слишком сильно, то обратно их он разворачивать не настроен. Хосок омегу насильно в себя влюбит, если будет нужно, но не отпустит. Юнги создан, слеплен Всевышним только для Хосока. И альфа никак не может его так глупо упустить. Солнце еще не вышло из-за горизонта, только собираясь сместить уходящую луну, как Хосок уже стремительно приближался к одиночной камере приговоренного. Решительный взгляд был устремлен прямо на металлическую дверь, а ноги, тяжело ступая, уверенно несли к Намджуну. Всю ночь он думал над причиной освобождения, всю ночь не позволял себе расслабиться в мягкой постели, но решил точно сразу после ухода омеги: Ким Намджун не лишится головы на рассвете. Встав напротив металлической двери, Хосок нашел заключенного сразу: тот сидел на кровати с подогнутыми к груди коленями, прислонившись к стене. — Солнце еще не встало, — гранича с шепотом, прохрипел альфа, не глядя в сторону командира. — В моем распоряжении еще час. — Слушай меня внимательно, — проигнорировав чужие слова, сурово перешел к делу Хосок, — сейчас от твоей ловкости и серьезного подхода зависит и твоя, и моя жизнь, Ким Намджун. Альфа перевел незаинтересованный взгляд на Чона. Несмотря на усталость, в глазах горела вечно присутствующая любовь к жизни, и Хосок на миг даже поразился такой упрямой настойчивости и вере в лучшее. До последней минуты этот человек готов сражаться за свою жизнь, в какой бы тупик она его не завела. Замочная скважина задребезжала, после чего скрипучий засов был отварен. Дверь открылась, а вместе с ней — путь к свободе. Ким недоверчиво взглянул на командира, на миг пересекшись с чужими, вроде как даже потускневшими, глазами, и на пол в ту же секунду с глухим стуком упала связка из двух ключей, один из которых открывал камеру, а другой — кандалы. — Что это значит? — бесцветно проговорил Намджун, не торопясь дергаться за ключами. — Значит, что я даю тебе второй шанс, — отвечает Чон. — Но это не означает, что ты сегодня же исчезаешь со всех радаров и пропадаешь в никуда. — И для чего тогда мне бежать? — Тебе нужно найти Чонгука. Нам — тоже. Соответственно, цель у нас одна и та же. — Даже не надейся, что я стану помогать. Ни за что. — Ты в курсе, что принц выходит замуж? — внезапно соскакивает с темы Хосок. Реакция Намджуна была предсказуема, потому он продолжил: — Сам Сокджин об этом пока не знает, но если ты убежишь, оставив его с мыслями о том, что бросил, выбора у него не останется. Королева — женщина категоричная, как решила, так и будет, поэтому принц не сможет ее переубедить. Если ты, конечно, не выдвинешь свою кандидатуру. — Издеваешься, да? Или за идиота держишь? — зло усмехается Намджун, сверля собеседника взглядом. — Кто я такой, чтобы просить его руки? — Если примешь мои условия, то станешь моим ординарцем. Ты будешь под моей защитой, поскольку выбирать я могу кого угодно. — Какая мне с этого выгода? Хосок хмыкнул, сложив руки на груди и с усмешкой посмотрев на Кима. — Неприкосновенность в стране, — начал он, загибая пальцы, — полный доступ ко всей информации, известной мне; хорошие условия для жизни и поддержка в поисках твоего друга. Достаточно? — Заманчивое предложение, — протянул альфа, встав напротив командира, за чьей спиной уже разливались первые лучи солнца. — Только помогать в поисках Королеве — значит добровольно приближать Чонгука к смерти. — Как только найдем его, от обязательства ты освобождаешься. Можешь делать что захочется. Намджун на время замолчал, пристально вглядываясь в глаза командира. Хосок прямо сейчас буквально обещал ему свободу и помощь в поисках брата. — С чего ты взял, что королева одобрит это решение? — Потому что после твоего побега я «найду тебя» и приведу назад, пообещав мгновенно лишить тебя головы сразу после того, как найдем Аладдина. Ты будешь вертеться прямо перед ее носом каждый день, то бишь будешь под ее контролем, а она это любит. Думай быстрее, у тебя осталось около часа на побег, — подводит итог Хосок, бросив взгляд за спину, где уже вставало солнце, окрашивая небо в ярко-оранжевый. — Согласен, — мгновенно отвечает он. Спустя двадцать минут кандалы остаются пустовать на досчатом полу, а Намджун призраком исчезает с территории замка за оставшееся время.

* * *

После утреннего переполоха Хенсок практически мгновенно заснул в чонгуковой постели, стоило им добраться до хижины. Посапывающий малыш, выпячивающий во сне розовые губки, вызывал в альфе столько трепетных чувств, что тот даже позабыл и о настигшем его кошмаре, и о мелкой ссоре с Тэхеном. Любовь Чонгука к детям безгранична: он мог сутками напролет, будучи подростком, развлекать малышню занятых на рынке родителей, умел к каждому найти подход и никогда не сталкивался с непослушанием, потому что дети были от него в восторге, причем неважно хулиганы или паиньки — все до единого видели в альфе самого чудесного друга, который во всем всегда прав. Одним теплым вечерком, когда они с Намджуном выбрались на крышу провожать закат, юный альфа ляпнул, что хочет столько детей, сколько сможет поместиться в его доме. Джун смеялся, но оспаривать желания Чонгука не мог, тем более такие, уникальные среди детей в его возрасте. Те чаще хотели новую игрушку или старались завести очередные отношения, в то время как Чон Чонгук, в те времена не ходивший под клеймом Аладдина, играл с детьми во дворе и искренне наслаждался их компанией. Солнце уже вовсю заполняло комнату яркими утренними лучами, и Чонгук, наконец, оторвал завороженный взгляд от спящего дитя. Не совсем удобно расположившись на полу, альфа прикрыл глаза, откинул голову назад, уткнувшись затылком в стену, и сцепил руки на подогнутых к груди коленях, рассчитывая вздремнуть до того момента, как к нему ворвется разъяренный Чимин, не заставший Чона на рабочем месте где-то в десятом часу. Брюнет сомневается, что маленький омега проснется раньше восьми утра, и потому со спокойной душой прикрывает веки, слухом улавливая первые звуки пробуждающейся деревни. Но стоит только ему прикрыть глаза, как в дверь негромко стучат. Чонгук дергает голову в сторону звука и переводит взгляд в окно, за которым виднеется копна светлых, блондинистых волос, убранных назад в небольшой хвостик. Внутри что-то радостно подпрыгнуло, и альфа вместе с этим чувством мигом поднялся на ноги, зашагав к двери и мысленно готовя какую-нибудь шутливо колкую фразочку вместо приветствия. — Долго же ты думал над извине… — и весь былой энтузиазм мигом испаряется, когда дверь открывается, и взгляд встречается с ярко-зелеными, вечно недовольными глазами. — Не поверишь, но я даже и не думал, — в своей манере отвечает Чимин, бегло проскользив взглядом по Чону с ног до головы. — Через полчаса в саду. Сегодня много работы, так что не копайся. После чего собирается уже уходить, но кидает случайный взгляд внутрь дома и мгновенно меняет решение: — Это Хенсок? — острый взор впивается в альфу, что в ответ на чужие слова посылает короткий кивок. — Что он делает у тебя дома? — Увязался за мной ночью. Тебе-то какое дело, вы на него плевать хотели всей деревней? Ким некоторое время молчаливо глядит на уставившегося в ответ Чона, после чего коротко пожимает плечами и возвращает себе постоянно укрощающую его смазливое личико маску горделивого равнодушия: — Никакого. В ответ на подобную реакцию внутри словно что-то забурлило от гнева. Альфа сжал челюсти, и взгляд молниеносно сменился со спокойного на едва граничащий с яростным. От подобного отношения к этому маленькому ангелу у Чонгука возникло желание Чимину только хорошенько вмазать, чтобы знал, что этот ребенок от других не отличается ни на грамм. — Хенсок теперь под моей опекой, Чимин, — тон угрожающе тихий, но не настолько, чтобы назвать его шепотом. Голос менялся сам по себе и мрачности альфе придавал достаточно. — Выбирай выражения. — Работай над самоконтролем, альфа. Тебя слишком легко вывести из равновесия, это плохо на тебе скажется. — Никто в этом месте не выводит меня из равновесия так, как ты. У тебя просто талант, не иначе. Чимин открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но вовремя понял, что ни к чему разумному эта болтовня не приведет. Цапаться они могут часами напролет без передыха, а время постепенно движется к полудню, к жаре, пока работа продолжает стоять мертвым грузом. Омега вовремя остановился: — Через двадцать минут быть на месте, — и после этих слов ушел, оставив после себя надоедливый шлейф из приторного запаха черешни. Чонгук поморщился, вдохнув пропитанный Кимом воздух, и закрыл дверь, вновь возвращаясь в состояние спокойствия, из которого его «слишком легко вывести». Кто бы говорил. Чонгук переоделся и, бросив последний ласковый взгляд на улыбающегося во сне Хенсока, вышел из дома, аккуратно прикрыв за собой дверь. Через пятнадцать минут он был уже у шаткого деревянного ограждения, обрамляющего фруктовый сад.

* * *

Ветер призрачно завывал за всегда идеально вычищенными окнами; птицы, кажется, вороны, низко кружили над площадью, на которой ночью был выстроен эшафот. Сокджин проснулся в четыре утра, когда стук молотков давно уже стих, и все это время молчаливо глядел в окно, губя себя страшными мыслями о будущей жизни без человека, за которым душой всегда прятался. Пусть физической защиты от Намджуна никогда не было и априори не могло быть, психологически принц оставался в норме только благодаря поддержке старшего. Со смертью этого человека Джин похоронит свою душу вместе с ним. Сейчас на часах семь тридцать с хвостиком и, обычно, перед важным мероприятием, вокруг принца всегда кружат как минимум четыре служанки, ответственные за его внешний вид, но сегодня Сокджин пустил к себе только самого близкого и единственного друга — Юнги. Корсет грубо затянули на талии чужие руки, от чего Сокджин, как в первый раз, едва ли не сгибается пополам, когда вместе с веревками на пояснице фиксировалось и минимальное количество воздуха в легких. Из-за этой светской моды принц уже научился обходиться практически без воздуха по пять, а то и по восемь часов. Изначально не один раз падал в обморок от кислородного голодания, но с опытом свыкся и научился жить с легкими, заполненными воздухом лишь на тридцать процентов. Красота требует жерт, как ему всегда говорит мать. — Нормально? Могу расслабить немного, — слышится голос Юнги из-за спины. Если бы королева узнала, что придворный омега сына делает ему такие поблажки в комфорте, то как минимум бы отчитала его. Только узнать об этом можно лишь двумя путями — от самого Сокджина или с помощью крайней внимательности, однако второй вариант исключался сразу, ибо талия у принца и так генетически узкая, так что корсет играет лишь декоративную, но и не менее дискомфортную роль. — Мне все равно, — голос звучит так же безразлично. Юнги фиксирует завязки и появляется в поле зрения принца, нежно коснувшись хрупкого плеча, укрытого шелковой тканью. Взгляд у Сокджина стеклянный, неживой. Убитый. — Джин, — на выдохе с уст слетает родное имя, чей владелец словно и не слышит. Надежда умирает последней в сердцах всех людей, только у Сокджина ее пресекли еще в детстве: как мать сказала, так и будет. Чуда в его жизни не бывает. — За что, Юнги? — голос срывается с первых слов. Глаза застилает пелена слез, а губы начинают мелко подрагивать от очередной надвигающейся истерики, которых у принца было уже не менее пяти, не считая одной панической атаки, с которой ему, опять же, справиться помогал Юнги, ни на шаг не отходивший от своего принца с того момента, как им стало известно о казни. Столько боли в голубых глазах Мин никогда еще не видел, даже смерть отца Ким перенес легче. — Что он такого сделал? Юнги не стал ждать, сразу же прижал содрогающееся от плача тело к себе, принялся гладить по волосам, уткнувшись носом в пшеничную макушку. Ему всего восемнадцать, думал Юнги, так же, как и Джин, не осознавая причины обрушившихся на принца страданий. Жизнь родившегося на свет омеги с волшебными лазурными глазами была с первых минут расписана до самой смерти. Никакой свободы, никакой личности, никакой жизни. Даже прислуга живет куда лучше наследника престола и завидного жениха для каждого альфы — красив, молод и богат, партия идеальная. — Хосок должен что-нибудь сделать, — озвучил Мин свои мысли скорее для себя, чем для того, чтобы успокоить принца, однако тот мгновенно отпрянул и заглянул в чужие глаза своими, от слез ставших еще больше похожими на озерца. В очах принца стоял очевидный вопрос. — Ты говорил с Хосоком? Он может помочь? Юнги уже сто раз пожалел, что отдал альфе кольцо, к которому по привычке временами тянется рукой, чтобы потеребить его сквозь ткань одежды, что делает и в этот раз, только натыкается не на привычную металлическую окантовку украшения, а на пустое место в районе груди. Но своего принца Юнги любит до невозможного, поэтому если быть чужому горю, то Мин счастливым в одиночку не будет ни за что. Если загибаться, то делать это с тем, кто с тобой в одной лодке. — Я не знаю, — потерянно пожимает плечами брюнет, и огонек в глазах Сокджина тут же гаснет. Принц поджимает губы и стирает с лица влажные дорожки вместе со скопившейся влагой на пушистых ресницах, затем подходит к зеркалу и подзывает к себе Юнги, чтобы тот помог ему надеть синий костюм. Сокджин должен был надеть черный, но мать сказала быть в темно-синем — значит Сокджин будет в темно-синем, иного выбора здесь нет. Юнги накидывает на стройное туловище черную рубашку и заправляет ее в брюки цвета индиго, и в этот момент за дверью начинают шуметь встревоженные голоса, разгорается суматоха. Омеги переглядываются, и Юнги, оторвавшись от работы, направляется к двери, вылавливая особо эмоциональные слова, вырванные из общего контекста. — В чем дело? — звенит поставленный за время работы во дворце голос придворного, стоит открыться тяжелой двери. Все голоса мигом замолкают, а взгляды обращаются на источник звука. — Вы мешаете подготовке. Почему именно здесь балаган развернули? — Приговоренный… сбежал, — выдает стражник, а в глазах — лишь один страх и паника: королева будет в бешенстве, и отразится оно на каждом. В комнате что-то звонко падает, привлекая внимание столпившейся у входы стражи и прислуги, и Юнги специально перешагивает на левую ногу, прислоняясь плечом к косяку, чтобы заслонить принца от лишних глаз. — А сюда вы для чего приперлись? — шипит Мин, взглядом прожигая топчущихся у входа двух служанок, таких же испуганных. — Велели передать, чтобы принц не готовился. Беглеца объявили в розыск, — уверенный, ровный тон зазвучал за дрожащими спинами. Стража с прислугой вздрагивает и мгновенно расступается перед вторым командиром, возвышающимся над чужими головами. Тобиас выглядит напряженным и нервным, а на правой щеке уже расцвел алый порез: видимо, он оказался под горячей рукой в первую очередь. — Запри двери и окна и будь рядом с Его Светлостью до момента, пока беглец не найдется. Но за его безопасность головой отвечаете вы двое, — обращается он уже к стражникам, стрункой вытянувшимся при появлении командира. — Так точно! — звучит отчеканенный ответ. — А вы продолжайте работать, дел у вас нет, что ли? — командует прислуге, и девушки мгновенно испаряются. В отличие от Хосока, Тобиас ни с кем не церемонничает, прямо как Королева. Юнги бегло заглядывает через плечо в комнату, но видит лишь спину Сокджина, а когда поворачивается обратно, натыкается на пристальный взгляд, направленный на него. — Что? — вопрошает омега, абсолютно не тушуясь под чужим взором. — Не делай глупостей, милый, — угрожающе шепчет басистый голос, и Флэйн, до последнего держа на Мине свой взгляд, уходит. Юнги этот тон не понравился от слова «совсем». — Хосок? — понятно на что намекает принц, излучая привычную ему теплоту и свет, когда дверь оказывается закрытой. Снова прежний, это не может не вызвать улыбки. — Хосок, — кивает Юнги, не скрывая ответной радости. — У него будут проблемы? — Выкрутится, — отмахивается Юнги, заботливо заправляя младшему выбившуюся прядку за ухо, когда оказывается достаточно близко. — Он же Чон Хосок. А самому уже не терпится получить обратно подаренное альфой кольцо из сухих, но по-родному теплых рук.

* * *

Целый день Чонгук работал под палящим солнцем, от которого его спасала лишь частично спадающая на плечи тень от добродушно подаренной другим рабочим панамы. Фруктовые деревья могли бы защитить Чона от палящего ультрафиолета, но количество работы, растянувшееся на несколько гектаров, заставляло терпеть изматывающую жару и продолжать собирать яблоки, апельсины, сливы и прочую сладость, игнорируя дискомфорт в виде прилипшей к влажному от пота телу одежды. Время, проведенное в саду, пусть и было мучительно, зато компенсировалось тем, что альфа, в кои-то веки смог завести приятное знакомство с омегой, который не смотрел на него как на чудовище. Рыжий, веснушчатый паренек по имени Альберт был одного возраста с Чонгуком, с которым у него оказалось очень много общего, а точнее — он тоже на дух не переносил Чимина. Это уже то самое общее, к которому не требуется никаких дополнений. Увидев, как тот раздраженно бубнит что-то себе под нос после напряженного разговора с надзирателем-Чимином, альфа сразу понял, что они подружатся и, как самая заядлая сплетница, в сию же секунду подошел знакомиться. После работы они вместе отправились на ужин. Присев на излюбленном месте Чонгука, подальше от остальных, на мягкой траве с наилучшим видом на закат, они непринужденно болтали, смеялись и по-настоящему наслаждались остатком плодотворно проведенного дня, в конце ужина пробуя собранные их же руками фрукты. — Как долго ты еще будешь с нами? — задает неожиданный вопрос Альберт, вытаскивая косточку из спелой, фиолетовой сливы. Вот он, тот момент, который должен был стать ложкой дегтя. Взгляд альфы тут же мрачнеет, а желваки перестают двигаться от пережевывания сладкого апельсина. В голове всплывает фрагмент из сна и мозг вновь охватывают гадкие мысли о доме, о небезопасном положении его незащищенной семьи, в неведении брошенной во власти дурной королевы. — Не подумай, что я хочу тебя прогнать! — испуганно исправляется омега, поспешно приложив ладонь к губам, когда замечает изменившееся настроение собеседника. — Просто мне интересно, надолго ли ты. — Нет, — неуверенно тянет Чонгук, закусив щеку. А затем вспоминает, как едва не попался в руки стражников, горящих жаждой повесить Аладдина на глазах у всех горожан. — Не знаю… Это все тяжело. — Деревня уже привыкла к тебе за этот месяц, — добродушно улыбается Альберт, подтверждая свои слова дружелюбным блеском в карих глазах. — Ну, все, кроме Чимина, само собой. Но ему нужно время, как было нужно всем, просто ему необходимо немного… гораздо больше. Потерпи, в общем. Чонгук по-доброму усмехается на его слова и случайно уводит взгляд к столу, за которым сидят лишь две беловолосых омеги, среди которых нет самого младшего. Улыбка сползает с лица альфы, когда после беглого зрительного поиска он не находит среди собравшихся Тэхена. — А где Тэхен? — спрашивает он у Альберта, запоздало повернув к нему голову. — Не знаю, — дергает плечами тот, увлеченно уминая уже пятую сливу, — он вечно сам себе на уме, за ним не уследишь. А что? — Просто странно, что он пропускает ужин, — задумчиво озвучивает мысли Чонгук, сведя брови к переносице. — Я и днем его ни разу не видел. — Я же говорю: он сам себе на уме, Чонгук. — Я схожу поищу его, вдруг случилось что. Ничего, что оставлю одного? — обращается он к новому знакомому, поднимаясь на ноги. — Да не, — отмахивается рыжеволосый, берясь уже за красное яблоко, — я к друзьям подсяду. Чонгук кивает и направляется в сторону Кимов, разговаривающих каждый со своей половиной. К Чимину альфа идти не имеет никакого желания, поэтому впервые после выхода из сырого сарая, в котором его жестоко держали связанным не один день, собирается поговорить с Хесоном. — Извините, — прерывает он какой-то увлеченный разговор вождя с тремя омегами. — Вы не знаете, где сейчас Тэхен? — Если не пришел ужинать, значит занят чем-то очень важным. Скорее всего опять наткнулся на кого-то в лесу, но там ты его сейчас не найдешь, поздно уже, скоро начнет смеркаться, — ответил тот, подняв на Чона глаза, мудрые и безмятежные. По словам старшего Кима несложно догадаться, что сын пропадает так надолго далеко не в первый раз. — Нагуляется — вернется. — Спасибо, но я все-таки попробую, — говорит Чонгук и берет со стола пустую тарелку. — За одно прихвачу ему что-нибудь перекусить. — Ну, ступай, раз тянет, — незамысловато выдает вождь и вновь возвращается к беседе, удачно делая вид, что альфа его больше не занимает. Чонгук значения словам не придал никакого, даже пропустил их мимо ушей, быстро накидав фруктов в глубокую глиняную чашу и отправившись на поиски Тэхена. Помимо того, что Чонгуку просто было слегка не по себе от того, что после их стычки брюнет омегу даже и не видел, так еще и мысль о том, что ему не достает чужих разговоров назойливо вертелась в голове даже во время бесед с Альбертом. С Тэхеном они более свободные, что ли, одновременно ни о чем, но и попутно обо всем на свете, а такое у Чонгука даже с Намджуном не выходило. Тот для него был именно старшим братом: слишком взрослый, нагруженный другими делами, обязанностями, любовью какой-то. А Тэхен, он простой и интересный. С ним Чонгуку просто по-человечески хорошо. Сумрачный лес Чонгука не привлекал. В лучах почти севшего солнца ему было тяжело разглядеть не то что блондинистую макушку Тэхена в листве, он и корней под ногами не видел, поэтому спотыкался едва ли не на каждом шагу, из-за чего пострадало несколько абрикосов. Но те и без того были кисловатые на вкус, так что альфа их не жалел, наоборот, пнул несчастные фрукты в ближайший куст. В траве бегали каки-то зверьки, на ветках пищали ночные птицы, и от всей этой пробуждающейся живности альфе становилось неуютно: в ночи он чувствует себя замечательно только, если эта ночь прячет его от стражи, не позволяя им разглядеть Аладдина со своих постов. Только в таком случае ночь для него время активности. Идея кричать и звать Тэхена Чонгуку не прельщала: мало ли ночные обитатели не жалуют шум, а провоцировать их на атаку брюнет совсем не хотел, и без того жилось «сказочно». В тишине альфа уловил знакомый шум воды, что вынудил его остановиться и обратить внимание в сторону знакомой тропинки, ведущей к водопою. И Бог знает, что дернуло его повернуть именно туда, но противиться этому Чонгук не подумал — послушно пошел по велению неведомой силы. Тэхен был там: белая одежда выделяла его из всеобщей картины мрачности и надвигающейся ночи так же, как и от природы блондинистые волосы, идеально дополняющие образ то ли призрака, то ли ангела. И почему-то именно сейчас в голову взбрела глупая идея. Альфа намеренно не выдавал своего присутствия и тихо стал приближаться к старательно черкающему что-то в блокноте Тэхену. Чон уже предвкушал испуганный взгляд или, если повезет, крик, сопровождаемый обязательным вздрагиванием и необходимым комментарием «Чонгук, ты нормальный?» или «Дурак, я испугался!». На лицо полезла идиотская, никак не подходящее ситуации улыбка, которую Чонгук не очень-то пытался спрятать. До омеги оставалась всего пара шагов, и в эту секунду Чон наскакивает сверху на юношу, обхватывает того за плечи свободной рукой и валит на себя. Тэхен ожидаемо вскрикивает и своим криком спугивает сидящих на ветке птиц с разноцветным окрасом. Красивые, наверное, мог бы подумать Чонгук, если бы голову не забивало другое. — Чонгук! — воскликнул Тэхен и тут же оттолкнул от себя хохочущего альфу, вскочив на ноги и направив тревожный взгляд в сторону упорхнувших птиц. — Прости, просто удержаться было слишком сложно, — посмеивается тот и поджимает губы, чтобы перестать так по-дурацки лыбиться. — Я принес тебе фруктов в знак примирения… — Замолчи! — шикнул Тэхен, развернувшись лицом к Чону. На том не было ничего хорошего — Ким был зол, даже в бешенстве. — Ты знаешь, сколько труда я угробил, чтобы найти этих птиц? Сколько времени я бегал за ними по всему лесу?! Чонгук молча круглыми глазами смотрел на омегу снизу вверх загнанным ребенком, совсем не ожидая такой реакции. Тэхен выглядел так, словно хотел либо разрыдаться, либо разорвать альфу на части, и ни то, ни другое состояние не сулило ничего хорошего. — Да ладно тебе, прилетят еще, — растерянно бормотал он, поднимаясь на ноги. — Поешь, лучше, с утра же ничего ел. — Да какая, к черту, еда! — Чонгук впервые слышит, как Тэхен повышает голос. Посуда вместе с фруктами улетает в сторону, после слышится говорящий сам за себя звон. Чонгук провожает глазами улетевшую тарелку, а после переводит шокированный взгляд на разъяренного Тэхена. — Два месяца работы коту под хвост из-за твоих тупых шуток. — Я пришел мириться с тобой, — вытягивает из себя Чон, но слова уже не звучат искренне, скорее, обвиняюще. — Откуда мне было знать, что у тебя минута творчества в лесу наедине с собой? — Потому что, если я ушел, значит хотел побыть один, а не для того, чтобы ко мне приползали со своими дурацкими извинениями. — «Приползали»? «Дурацкими извинениями»? — волну ярости Чонгук мгновенно перехватывает, теперь уже направляя всю ее мощь на Тэхена. Альфа напрягается, взгляд леденеет, и от прежнего задора не остается и следа. — Нашел, из-за чего злиться, птички у него улетели. Подумаешь, работа — зверюшек срисовывать. Альфа не успевает предугадать чужую реакцию, как от Тэхена прилетает неслабая пощечина, звонким эхом разлетевшаяся по лесу. — Не смей говорить так о том, о чем понятия не имеешь, — в голосе была слышно сплошная желчь. — Это гигантская работа, в которую я вложил уйму труда, а ты одним своим появлением загубил все, над чем я ломал голову столько времени. Лучше бы ты вообще мне на глаза сегодня не попадался. Чонгука это задевает, причем отчего-то очень сильно. Он переводит на затихшего омегу изумленный взгляд, на дне которого прячется маленькая обида, скрытая за толстым слоем злости, и в стороне оставаться не решает: — Чудесно, приехали, — истерически усмехается брюнет, зачесывая неуложенные волосы ладонью. — Знаешь, сегодня с самого утра ломаю голову над тем, для чего я вообще торчу здесь столько времени. Со мной обращаются как со скотом, а я все терплю. Что ж ты раньше-то не сказал, что я приелся, еще бы утром вернулся домой. — Да ради Бога, хоть сейчас, — дерзит Тэхен, встав к Чону впритык. Оба дышат от гнева учащенно, у обоих рассудок затуманен яростью, и ни один точно не может быть уверен в том, что соображает, о чем говорит. — Как скажешь, — и уходит, бросив Тэхена наедине со своими пернатыми. Пусть хоть червяков рисует — плевать теперь Чонгук хотел и на Кима, и на его никому не нужные увлечения. Он пришел с миром, хотел по-дружески поболтать, посмеяться, в конце концов, а ему с ненавистью плюнули в лицо в ответ на всю его заботу. Волновался, что что-то случилось, что несчастный глодает. Да кому он нужен? Точно не Чонгуку. Альфа тяжелыми, торопливыми шагами выходит из чащи, даже не обратив внимание на то, что солнце уже было почти за горизонтом, а на поляне разожгли костер и играли вокруг него кто в кости, кто на струнных инструментах. В поселении теперь раздражало буквально все: глупые лица, обветшалые домишки, как на зло драконы, которых вывели из стойла, и что теперь ютились вместе со всеми. Нужно было в первую же ночь, когда Тэхен подарил ему попытку сбежать, воспользоваться шансом, выкрасть телепорт и вернуться домой, пока Намджуну с Мишель не пришлось отвечать за его детские выходки. И сбежал бы он сейчас так же, и выпивал бы с братом пиво за его счет, сидя на их любимом месте с лучшим видом на город — и все было бы как раньше, без скандалов со всякими Кимами, о которых он бы и не знал. Без сомнений Чонгук подходит к Чимину, хватает его за локоть, выбрав наименее дружелюбный вариант для того, чтобы привлечь чужое внимание, и говорит на ухо так, чтобы слышать мог лишь он: «Отдай мне мою вещь. Я сейчас же возвращаюсь домой». Изумленные глаза цвета изумруда заблестели от хороших новостей, ради которых он даже поднялся с места и вперед Чона заторопился к дому Кимов. Чонгук впервые был здесь, но за интерьер, запах и прочую ерунду не цеплялся, стараясь всячески игнорировать фантомное присутствие в стенах всех Кимов сразу. Ощущению особенно способствовали ароматы всех членов семьи, два из которых усилились особенно, когда лестница, ведущая на второй этаж, была преодолена. Черешня и жасмин сплетались в неординарный аромат, вызывающий в альфе противоречивые чувства: и нравится, и раздражает. По большей степени, конечно же, второе. Чимин выдвигает из-под крыши складную лестницу, о существовании которой Чонгук бы вообще не догадался: потолки в доме низкие, на два этажа с горем пополам хватает, а тут еще и чердак каким-то чудом уместиться смог. Омеги имеют поразительный подход к стройке. — Жди здесь, — буднично бросает Ким и пропадает в темноте пыльного чердака. Несложно догадаться, что бывают там не часто. Через пару минут блондин вновь возвращается со знакомым мешочком, внешний вид которого уже так же запылился в голове альфы, как и плетенная ткань, прячущая внутри волшебные жемчужинки. Чонгук даже сглатывает от нервозности, когда украденный предмет вновь оказывается в его руках. В голове роем проносятся воспоминания о том, каким путем он эту вещь добывал: ослушался брата, низким обманом близкого друга пробрался во дворец, применял физическую силу к ни в чем не виновным людям… — Эй, але, — щелкающие перед лицом пальцы привели Чона в себя. — Не передумал, я надеюсь? — Нет. — Мне даже интересно, что такого он тебе сказал, раз ты в такой спешке засобирался домой, — словно издевается зеленоглазый, впервые улыбаясь, пусть и гадко. — Можно хотя бы сюда ты не будешь совать свой нос? — проверяя на содержимое мешочек, интересуется Чонгук, теперь направляясь на первый этаж. — Все эти обряды будешь совершать за домом, там есть небольшое пространство, чтобы ты ненароком никого не убил, — выделив последние слова, игнорирует вопрос брюнета Ким, следом за ним спускаясь по лестнице. — Если помрешь там — даже не надейся на достойные похороны. — Не удивлен, что о моих похоронах первым заговорил именно ты. Чонгук тянется, чтобы открыть входную дверь, но это делают быстрее него с другой стороны, поэтому альфа едва ли не сталкивается с мрачным Тэхеном. Пальцы омеги запачканы серым грифелем, одежда помята и местами тоже была в мелких пятнышках от влажной земли. Они на секунду сталкиваются взглядами, но долго их друг на друге не держат — расходятся сразу же, Чонгук — на улицу, Тэхен — к себе на второй этаж. — Дай мне полчаса, я попрощаюсь с Хенсоком, — просит Чимина Чонгук, когда дверь за ними закрывается. Ким с прищуром глядит на альфу, но все-таки разрешает, провожая того внимательным взором до первого поворота. Почему-то есть ощущение, что закончиться вот так легко не может. Хенсока искать даже не приходится: сытый и нагулявшийся, мальчик вернулся в дом Чонгука как в свой собственный. Сидя на кровати и подобрав ноги к себе, он складывал понятную только ему одному картинку из листьев и ягод черной и красной смородины, но стоило только альфе появиться на пороге, как большие глаза уже были прикованы к старшему. Розовые губки тронула широкая улыбка, и омега подскочил на кровати, встречая своего нового друга как самый преданный щеночек. Будь у ребенка хвост, Чонгук уверен, он бы уже отвалился от такого интенсивного виляния. — Привет, ангелочек, — весь негатив альфа оставляет за порогом, а при виде мальчишки дружелюбно расставляет руки в сторону, прекрасно понимая, что от объятий малыш будет еще радостнее. Дети с безумной легкостью могут заводить друзей, Чонгук это знал и поражался этому невероятному умению. Хенсок, каким бы «уникальным» ребенком его не величали местные, был таким же, как и все остальные: дружелюбный, с большим сердцем и чудовищно любопытный. Самое главное — искренний, пусть и скромный. — Не голоден? — на всякий случай спрашивает, несмотря на то, что видел его за общим столом с остальной малышней. В ответ ему отрицательно машут головой, а затем мальчик отцепляется от альфы и тычет ему на свое творение — бабочку. Со стороны разобрать было невозможно, но в близи отчетлива была видна самая обыкновенная бабочка, с красными крылышками и черным туловищем. — Какой ты молодец, Хенсок! — без доли наигранности поражается старший. Дети любят, когда их хвалят, особенно, если без этой очевидной фальши в голосе. — Сам сделал? — кивает. — И никто не помогал? — снова кивает. Если бы у Чонгука была возможность, он бы забрал Хенсока с собой. Точнее, возможность-то есть, просто достойную жизнь для малыша Чонгук обеспечить не сможет. Как только вернется — в лучшем случае сбежит из столицы, а в худшем… Нет, в общем, выбора. Но возвращаться необходимо. Здесь уже ничего не держит, Тэхен и тот гонит. — Хенсок, — Чонгук склоняется над ребенком, чьи глазки скрылись за густой копной кучерявых волос. Услышав свое имя из чужих уст, мальчик переводит их на альфу. — Мне нужно вернуться домой, но Чимин о тебе позаботится. Или кто-то другой, у тебя же много друзей, — с доброй улыбкой говорит Чон, становясь свидетем резкой перемены эмоций на маленьком личике. — Я загостился, ангелочек, меня ждут дела дома. Чонгук никогда еще не улыбался детям так ласково, как улыбнулся Хенсоку. Пальцами он заботливо убирает омежке за ухо волнистую прядь, а у того во взгляде печаль разливается. Не хочет отпускать, оно и понятно, ведь этого ребенка здесь не любят. Малыш явно был рожден от союза альфы и омеги, догадаться не сложно: в чертах лица многовато грубых, мужских линий, что от омежьего союза никогда не выявились бы. Все местные дети очень нежные и от природы ласковые, как котята, а этот вот осторожный, отличающийся от остальных. Много ума не надо, чтобы понять, почему именно этого ребенка никто не хочет брать к себе — из-за альфовских ген, вовсе не из-за немоты. Возможно, Тэхен скрыл это, потому что не хотел как-то задеть Чонгука (хотя из недавнего диалога и не скажешь, что он особо тактичен) или пока не торопился раскрывать ему все карты их отношений с альфами. — Не беспокойся, за тобой теперь будут смотреть куда лучше, я уверен, — обещает Чонгук, коснувшись пальцем чужого кончика носа. Хенсок отрицательно мотает головой и хватает старшего за палец. Чонгук правда не понимает, что такого сделал или сказал, из-за чего малыш привязался к нему всего за одну ночь. Да, он наивный и еще совсем ничего не понимающий ребенок, но ведь у детского сердца тоже должна быть причина верить и доверять. Чонгук позвал — он подошел; пригласил жить вместе — Хенсок уже спит на его постели, свернувшись калачиком у стенки. Может быть он видит в Чонгука защитника, может быть понравилось, что альфа может приласкать, а может просто увидел в юноше человека, который тоже не прочь поребячиться и побыть ребенком, когда ситуация позволяет. Все может быть, только роли это уже не играет. — Ты невероятный мальчик, Хенсок, — признается Чонгук, глядя в не по возрасту осознанные глаза. Вроде и маленький, и наивный, зато понимающий все на свете — глаза об этом говорят. — Вырастешь и станешь сильным и умным. Не дашь никому себя в обиду. Да? Маленькая головка активно закивала, словно малыш прямо сейчас давал обещание Чонгуку, мол, да, таким я и стану, ты только не уходи, а тот только и мог, что улыбаться и молчать. Станет, конечно, и умным, и сильным, особенно душой. Этого кроху жизнь чему только не научит в его тяжелой судьбе. — Хочешь меня проводить? — задает вопрос альфа, понимая, что от его пальца отцепляться не очень-то и хотят. В ответ следуют ожидаемые кивки, пусть и не такие живые и радостные. Понимает, что пойдет прощаться. — Пойдем. Выходят из дома уже вместе. Маленькая ручонка так и держится за чужой палец, пока они идут до указанного Кимом места. Чонгук в последний раз оглядывает уже погрузившие во тьму виды: волшебное по красоте небо, к которому альфа уже успел привыкнуть. Он вслушивается в шумящие у подножья скал волны, оглядывает стеной стоящий за спиной лес и вдыхает полной грудью свежий воздух, пропитанный всем этим сразу, даже скошенная трава вплетается в эту симфонию запахов. Да, возможно, Чонгук будет скучать. Будет вспоминать дни, которые с легкостью может назвать свободными и прекрасными, то, как и с кем он их проводил. Будет думать о тяжелой работе в поле, а после — о приятных вечерах у костра, о реке, в которую с наслаждением окунался перед ужином, о драконах, которых ему повезло увидеть, о Хенсоке и, даже о Чимине, о Тэхене… с которым они так и останутся в ссоре до конца дней. Чонгук был с ним резок, определенно. Но и тому не стоило так вспыхивать, Чон ведь хотел как лучше, заботился. Тэхен тоже виноват, может быть, даже, чуть-чуть сильнее, но внутри все равно что-то неприятно тянет от мысли, что уйти придется не попрощавшись. Да черт с ней, с ссорой, Чонгук и по Тэхену скучать будет неслабо, он уверен. Чимин, увидев приближающуюся пару, отошел от своих и пошел навстречу Чону с Хенсоком. Омежка все также шустро перебирал своими маленькими ножками, чтобы поспевать за широкими, по сравнению с его, шагами старшего, и держался за альфу, кажется, еще крепче. — Забираешь с собой? — усмехается блондин, кивнув на хлюпающего носом малыша. Чонгук в ответ на это реагирует лишь молчаливым испепеляющим взглядом, который стал уже привычным по отношению к этому омеге. — В честь твоего ухода, альфа, я даже выпью вина, — с наслаждением произносит Чимин, мазнув языком по нижней губе, словно уже смакуя внус виноградного напитка. Не подавись, хочется ответь Чонгуку, но сдержать рвущуюся наружу едкость вовремя получается. Наругались уже за полтора месяца. Чимин кивает в сторону дома и направляется в указанное им же место. Чонгук вместе с Хенсоком пошли за ним следом, и первый спиной чувствовал несколько десятков глаз, провожающих его восвояси.

* * *

Капитаны вновь преклоняют голову перед Королевой, восседающей на троне в окружении своего сына и его придворного омеги. Утренняя казнь была отменена; простые люди ликовали, богачи — сокрушались, а королева сгорала от агрессии, что читалась на ее лице по выступающим на лбу жилкам, потому что опять упустили. — Чьи солдаты были на посту этой ночью? — сдержанный тон опасно граничил с неуправляемой агрессией. Правительница умела держать себя в руках, но надолго этого спокойствия никогда не хватало. Даже принц за ее спиной не смел поднять головы, ожидая скорого взрыва от любой неправильной фразы капитанов. — Мои, — выдавил Тобиас, пряча глаза за свисающей темной челкой. Хосок внутри себя ликовал, слыша вину в чужом голосе. Венера молча встала, подобрала подол пышной юбки и, звонко стуча каблуками по мраморному полу, приблизилась к альфам. Хосоку даже не нужно было поднимать глаза, чтобы понять, откуда донесся звук сочной пощечины, гулом разлетевшийся по всему залу. Альфа не смог сдержать довольной улыбки, пряча ее за низким поклоном, — настолько приятно было видеть, как удачно ему удалось подставить второго капитана. — Ваше Высочество, мои парни были на посту всю ночь, я клянусь, не понимаю как… — Мне неинтересно, — шипением прерывает его оправдания королева. Частично обнаженная грудь с глубоким, красивым декольте, часто вздымалась от охватывающей женщину злости. — Второй раз они убегают. Сначала его братец, великий вор Аладдин, обводит королевскую стражу вокруг пальца, убегая из четырех стен подвала, затем он сам, полуживой и искалеченный, уходит из-под носа самой охраняемой части города, оставшись абсолютно незамеченным. Как?! — Ему помогли, моя Королева, — встревает Хосок. Боковым зрением он замечает, что Флэйн открыл рот, чтобы, наверняка, сказать то же самое, но, опереженный, закрыл обратно, крепко сжав губы в тонкую линию. Зол. Тобиас в ярости. — Как остроумно, — ухмыляется Венера, сплетая стройные, сильные руки, украшенные золотыми браслетами, на груди. — Поднимите головы, что вы в пол уперлись? — рычит она, в эту же секунду наблюдая перед собой две пары глаз вместо затылков. — Ситуация в стране крайне накаленная, нам угрожают войной. И это устройство, которое Аладдин, плевать как там его зовут, украл из замка, было единственным шансом на спасение. Поэтому меня не интересует, каким путем вы добиваетесь цели, мне важен только результат, а то есть — головы братьев и темница, заполненная их шайкой. Ни одного человека, имеющего хоть какую-то связь с Аладдином, не должно остаться на улицах. — Вместо того, чтобы лить кровь, — начал Хосок, выдержав небольшую паузу, чтобы понять, не перебьют ли его на полуслове, — не лучше ли иметь своего человека на стороне? — Что ты имеешь ввиду? — Намджуну ведь тоже нужно найти Аладдина. — Ты хочешь пустить его во дворец, — не спрашивает, а утверждает правительница, на что получает кивок. — Он — вор, коварство и обман у него в крови. Я не могу идти на такой риск и заключать договор с тем, в ком нет ни капли верности Короне. — Я вас уверяю, верности в нем с лихвой, — усмехается в ответ на это Чон, на секунду пересекшись взглядами с Юнги. Тот глядел на него в ожидании чуда. — У нас общий интерес — поймать Чон Чонгука, а значит, если его удастся заманить во дворец под предлогом помощи, он согласится, не раздумывая, поскольку у самого положение безысходное. Намджун в отчаянии, ведь его ищут по всем уголкам города, одному ему попросту не выжить. — Что ты собираешься ему сказать? — Я найду что сказать, Ваше Высочество, — Хосок улыбается одной из тех улыбок, которые Юнги презирает, — злой, коварной, похожей на оскал. Играет, убеждает он сам себя, поглядывая на побледневшего Сокджина. Как же Юнги надеется, что он играет. — Пусть будет так, — выносит вердикт Венера, скрестив пальцы в кружевных перчатках в районе живота. — Если он что-нибудь выкинет, за это отвечать ты будешь своей головой, командир. Свободны, — тон холодеет, приобретает привычную строгость и собранность. Пренебрежительный взгляд голубых глаз, передавшихся сыну, падает на поднимающегося с колен Тобиаса. В этот раз симпатию Королевы заслужил первый командир.

* * *

Этой ночью Хосок впервые за долгое время по-настоящему наслаждается. Ставни большого окна распахнуты, и ветер свободно гуляет по просторной комнате, освежая ее перед тем, как командир пойдет спать. Королевский сад поистине красив в ночное время суток: аллеи освещены горящим в фонарях огнем, соловьи заливаются голосистым пением, прячась в кустах роз и ветвях яблонь, и одинокий фонтан, расположенный посередине сада, разбавляет ночную идиллию тихим журчанием воды, перетекающей в ручеек, что омывает садик тонким ободком. Чон вдыхает полной грудью чистый воздух, на миг прикрывая глаза. Для полной идиллии не хватает только одного. Хосок улыбается, когда дверь за его спиной тихо скрипит, а после ветер приносит с собой любимый аромат сирени. Приоткрывает глаза, когда улавливает едва различимые шаги, но поворачиваться и не думает, и вскоре Юнги встает рядом, повторив за Чоном и облокотившись на подоконник так, чтобы руки по локоть выглядывали на улицу. — И все-таки я готов расцеловать руки архитектору этого фонтана. Великолепен, — и Чон не уверен, что комплимент был сделан предмету обсуждения, когда глаза сами собой скосились на профиль рядом стоящего омеги. — Да, я бы с радостью тебя в него окунул. — В твоем стиле, — хрипло смеется альфа, наконец, повернувшись к Мину. — Что ты имел ввиду, когда говорил про Намджуна? — Ничего страшного, — пожимает плечами тот, переводя взгляд на полную луну, неторопливо ползущую к зениту. А Юнги, наоборот, смотрит теперь в упор на Хосока, требуя более подробного ответа. — Ты плохо на меня влияешь. — Ты помог ему сбежать, — склонив голову набок, озвучивает подтвердившуюся догадку Юнги, растянув губы в легкой улыбке. — Кто ж еще-то? — усмехается Хосок, возвращая взгляд на своего омегу. — Если ты еще никем, помимо меня, не манипулируешь, то больше идиотов во дворце нет. Юнги на выдохе издает что-то вроде усмешки, попутно закатив глаза, а после оставляет на уголке чужих губ нежный поцелуй, от которого у Хосока, как всегда, на мгновение замирает сердце. — Это тебе от принца, — сообщает Мин, разворачиваясь к окну и устремляя взгляд к горизонту. — В знак благодарности. — Не думал, что его тянуло меня поцеловать. — Он теперь тебе должен. — Вот это больше похоже на его слова. Хосок внезапно отстраняется от окна и уходит в сторону прикроватной тумбы. Юнги взглядом его не провожает, но внутри что-то приятно сжимается от сладкого предвкушения. Альфа касается длинных пальцев руки и разворачивает Мина к себе лицом. Подходит вплотную, вынуждая того упереться руками в свои бедра, чтобы сохранить хоть какое-то расстояние, и молчит, испытывая омегу взглядом. — Если боишься, давай я начну, — издевается Юнги, ловя губами чужое дыхание. — Хочешь сделать мне предложение? — Ну, если соблюдать очередь, в этот раз мой черед. — Извини, счастье мое, но в этом я не уступлю, — шепчет Хосок, не удержавшись от того, чтобы мазнуть губами по чужим. — Я просил тебя не использовать эти слова в обращении ко мне, — кривится Мин, отвернув лицо слегка в профиль. — У меня имя есть, а эта сладость звучит унизительно. — А мне нравится. — Хосок, — угрожающе зовет омега, сжав рубаху на чужом теле. — Возвращайся в мою Вселенную, Мин Юнги. Там без тебя пусто, — на выдохе произносит Чон, уткнувшись лбом в соседний и, взяв чужую руку в свою, надевает на длинный, изящный палец соответствующее по красоте кольцо. Юнги переводит взгляд со своей руки на Чона, и второй с легкостью подхватывает омегу на руки, доходит с ним до кровати и опускает на мягкий матрас, нависая сверху. — И впредь не смей угрожать мне этим кольцом, Юнги, — звучит неожиданно серьезно и строго. — Ты мой омега и друг, но не слабое место. — Тогда не смей переходить черту, Хосок, — выдвигает ответное условие Мин, приподнявшись на локтях. — Я не знаю, что ты с Намджуном задумал, но это не должно выходить за рамки. — С чего ты взял, что я втянул Намджуна в уговор? — Потому что я тебя знаю, Хосок, — Юнги серьезно смотрит в карие глаза, что отражают собственную уверенность. — Ты не пойдешь на такое безрассудство без плана. Чон на время замолкает, в тишине глядя в чужие глаза. Они действительно с пеленок знакомы, поэтому предугадывание действий друг друга уже не является чем-то волшебным или будоражащим, но осознание того, что Юнги действительно понимает истоки чужих решений поражают. Что бы Хосок не сделал — Мин безукоризненно верит, потому что знает, почему альфа так поступил, потому что знает, что по-другому не получится. Разговор без слов — это про них. — Я не уверен в нем, — выдает командир, сам не до конца понимая, в ком не уверен — в плане или в Намджуне. — Ход в любом случае сделан. Прав ты был или нет — узнаешь уже, когда снова настанет черед ходить, — хрипит Мин, лениво расстегнув пуговицу на чужой рубашке. — Слишком много всего стоит на кону, чтобы позволять себе промахи, — Хосок ответно понижает тон, проследив за движением тонкой руки. — Кто не рискует, тот не выигрывает. Юнги поднимает свои глаза от оголившейся рельефной груди на соседние. Те смотрели на него сквозь вечную пелену всех тех мыслей, которые кружатся в чужой голове, с которыми Чон засыпает и просыпается, которыми дышит. Наверное, Чон Хосок — единственный человек, который живет проблемами. Он жаждет решить их, сбросить их груз с плеч, точно мешки с камнями, но лишь для того, чтобы погрузить на себя новые и вновь таскаться с этой ношей. В глазах Юнги Хосок — единственный кандидат на роль командира гвардии; в руках других страна не будет под такой защитой. — Я пойду спать, — Мин прерывает затянувшуюся тишину неприятной для обоих фразой и слегка толкает альфу в грудь. — Завтра начинается новая неделя, а я до сих пор не знаю расписания принца. — Останься на ночь, — просит Хосок, отстранившись от Юнги и наблюдая за тем, как тот поднимается с его постели. — Запах, — устало напоминает Юнги, поправляя полупрозрачную персиковую накидку. — Если кто-то из прислуги унюхает на мне апельсин с корицей, они вряд ли подумают, что я варил принцу глинтвейн посреди ночи. — Сокджин в любом случае тебя прикроет, — лукаво улыбается тот, опираясь на выставленные за спиной ладони. — А я был бы счастлив чувствовать на тебе свой запах. — Ага, посмотрел бы я потом на твое счастливое лицо, когда нас обоих выпрут из замка назад, в деревню, — кивает Мин, встав перед зеркалом. — Зато, наконец, не придется ни от кого бегать. — Что-то ты не особо горишь желанием изнасиловать меня ради такой жизни. — «Изнасиловать»? — усмехается Чон, явно заинтересованный плавным переходом из разговоров о проблемах в разговоры об их личном и несбыточном. — А ты бы сопротивлялся? — Хосок, — зовет Юнги, ставя точку в разговоре. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, моя жертва, — в приподнятом настроении отвечает альфа, провожая взглядом скрывшегося за дверью омегу. Юнги он об этом, конечно же, не говорит, но взять его хочется очень часто. И Хосок уверен: изнасилованием эту связь назвать точно не получится.

* * *

Тэхен снова ото всех спрятался. Вернулся домой, не сказав отцу о своем возвращении, заперся в комнате и забился в угол кровати, разглядывая недорисованный набросок птицы, за стаей которой наблюдал два месяца. Он всегда так делал: закрывался в комнате так же, как закрывал ото всех негативные эмоции. Сначала это было чем-то вроде попытки доказать всем, что Тэхен такой сильный и независимый от чужих слов парень, способный скалой выстоять против чего угодно и глазом не моргнуть, а потом вошло в привычку — защищаться от своей слабости методом пряток. Тэхен никогда не признавал, что ему нужна помощь, что ему тяжело, что он ломается. Даже если сам это понимал — не мог. И дело было вовсе не в гордости, а в том, что вот так он себя воспитал — либо ты сильный, либо сопляк. Сын Хесона — вождя, брат Чимина — воина. Он априори не может быть слабым омегой с доминирующим над ним парой. Он должен доминировать, вести, уметь постоять за себя. А тут вон как оказалось — стоило чему-то пойти не по плану, как цепи сломались и контроль над собой и ситуацией потерялся. Образ хладнокровного, пуленепробиваемого юноши был разрушен в этом лесу. Чонгук видел его таким, каким Тэхен не позволял себя видеть даже семье. И, возможно, ему было бы плевать, ведь Чонгук по-настоящему решил вернуться домой сегодня, Тэхен успел заметить в его руках то, с чем он прибыл к ним, то, что его сюда привело. Но в голове вертелась одна навязчивая мысль — виноват. Может быть, он стал инициатором конфликта, может быть одно простое слово «извини» исправило бы все еще в лесу, но тогда омега был на эмоциях, в нем кипела злость, обида и гадкое чувство досады. А теперь, утихомирив этот ураган, он чувствует только вину и легкую тень обиды. Ведь Чонгук и правда исчезнет. Чонгук, который интересовался его увлечениями, которого зацепили драконы, которого, кажется, даже сам Тэхен зацепил, раз тот сунулся за ним в лес с этими дурацкими фруктами, за которыми омега теперь готов бежать сломя голову, лишь бы не обижался. Он не снимает с Чонгука вины, ни в коем случае, ведь тот и правда виноват, но и сам понимает, что извиниться нужно. За окном зашумели знакомые голоса, заставившие Тэхена подползти к краю кровати. Сердце сжалось, а голова загудела, воспалившись мыслями об извинении, потому что Чонгук стоял на коленях перед рыдающим Хенсоком — прощался. Чимин скучающе оглядывал драматичную картину, пока случайно не перевел взгляд на брата, застывшего в окне. Старший Ким заметно поднапрягся, наблюдая чужое выражение лица. Чонгук поднялся на ноги, беззвучно, для Тэхена, сказав что-то напоследок, а потом неосознанно повторил жест Чимина, посмотрев в сторону тэхеновой комнаты. Что-то в Чонгуке треснуло, когда он увидел в песочных глазах столько вины и преждевременной тоски. Его желание уйти бесшумно в сию же секунду улетучилось, а желание извиниться мгновенно возросло до потребности. В соседних глазах он видел все то же, что, он уверен, было сейчас в его собственных. В тот же миг омега пропал из виду, забрав вместе со своим обликом время на размышления. — Я сейчас вернусь, — бросил он Чимину. — Куда? Чонгук? — Чимин впервые называет альфу по имени, но тот даже не думает удивляться, более того — он даже не слышит. Чон во второй раз подходит к этому дому и второй раз тянется к ручке, которую вновь дергают быстрее. Только на этот раз дверь открывается уже не в противоположную сторону, а едва не впечатывается в Гука, вовремя успевшего от нее отскочить. Тэхен охает, не ожидая встретить альфу на пороге, и отшатывается на шаг назад, чуть не врезавшись в того лбом. — Прости, — выходит у обоих как-то быстро и до глупого неловко. Повисает неловкая тишина, и оба так и остаются стоять: один на пороге, другой — за. С извинениями легче не стало, наоборот, осталось чувство, что одного слова для прощения не хватает, нужно ведь еще что-то сказать. Чонгук первый пытается разбавить нагнетающее молчание: — Все-таки виноватым себя чувствуешь, да? — говорит он с гаденькой улыбкой. Тэхен показушно цокает и закатывает глаза, собираясь уже якобы закрыть дверь, но Чонгук хватает Кима за руку: — Ладно, подожди, — посмеиваясь, останавливает брюнет. — Прости меня, — говорит искренне и так легко, словно не мучал себя целые полчаса, как это делал Тэхен. — Я тебе хоть целую стаю поймаю, только не обижайся, пожалуйста. — Ты уходишь, — напоминает Тэхен, кивнув в сторону поля. — Ах, да, — растерянно тянет Чон, бросив тоскливый взгляд на ожидающего его неспокойного Чимина. — Слушай, — продолжает Тэхен, скрестив руки на груди и поймав взгляд Чона, — ты тоже извини. Я сгоряча сказал о том, что хочу, чтобы ты возвращался обратно. — Неужели будешь скучать? — Тэхену каждое слово с гигантским трудом дается, а этому все смешно. Стоит перед ним довольный и лыбится, поджимая губы и открывая чужому взору родинку под нижней губой. — Ой, да иди ты куда хочешь, — и снова хочет скрыться за дверью, но ему снова не позволяют: — Тэхен, — у омеги даже мурашки пошли от того, с какой лаской было произнесено его имя. — Попроси меня остаться. — Зачем? — Ты же сам сказал, что не хочешь, чтобы я уходил. — Я такого не говорил. — Значит, прощаемся? — спрашивает Чонгук с какой-то тоскливой улыбкой, опустив голову и взглянув на омегу из-под спадающей челки. Он был уверен, что Тэхен опять закатит глаза или выкинет что-то подобное, но тот в ответ непредсказуемо молчит. Поджимает губы и смотрит в ответ, но говорить не торопится. Не умеет он так открыто, как Чонгук, говорить о том, чего хочется, а чего нет. Он привык один, сам по себе, без друзей, только с животными и природой делиться мыслями. Чонгук требует от него многого — признания в том, что отпускать альфу не хочет. А тот стоит все также напротив, ждет ответа, который на языке вертится, но сорваться не может. И Тэхен очень надеется, что Чонгук сможет понять по глазам, что не заставит говорить вслух, тем более просить остаться. Ким привык один, без сантиметров. Тэхен знает, как Чонгук любит свою семью, которая присутствует в каждом их разговоре. Брат альфы, Намджун, который, как тот сказал, наверняка сейчас огребает за выходку Чона; подруга Мишель, с которой парень знаком с самого детства; обезьянка Оки, что была верным помощником в нужную минуту; и еще с десяток других людей, пусть уже и не таких близких, но не менее важных для него. Чонгук отзывался о всех них с теплотой и нежностью, а под конец рассказа всегда менялся в лице. Скучал. Конечно, он не останется из-за какой-то несчастной просьбы человека, с которым знаком от силы два месяца. Семья, очевидно, дороже друга, если Тэхена можно так назвать. — Чисто теоретически, — пытается Ким, закусив щеку и ощущая себя идиотом, который вот-вот задаст очень глупый, но не менее сильно мучающий его вопрос. — Ты сможешь вернуться туда, сделать все свои дела, а потом прийти обратно? Чонгук по-доброму усмехается с чужого вопроса, дернув подбородком в сторону, а потом вернув взгляд обратно на омегу: — Я же не… Фокусник, едва не вырвалось у юноши, но он вовремя сумел себя остановить. Не волшебник, пусть и притворяется им в мире Тэхена. — Кто? — ждет продолжения блондин, сминая кончиками пальцев ткань своего рукава. — Не мастер в телепортации, — выкручивается. — Я же сказал: мне крупно прилетит за то, что я без разрешения взял это. — Значит, больше не увидимся? — Не увидимся. Тэхен почему-то не может долго смотреть в глаза напротив; они сами опускаются в пол, стоит подтвердиться его догадке. — Мне в любом случае нужно домой, Тэ, — сообщает альфа, наблюдая на чужом лице нечитаемую палитру эмоций, где больше преобладают мрачные цвета. — Эй, не вешай нос, — Чонгук подцепляет чужой подбородок согнутым пальцем и мягко улыбается, словно через несколько минут последние два месяца жизни не превратятся в простое воспоминание. — Будем вспоминать друг друга в полнолуние, как тебе идея? — Почему в полнолуние? — Первую полную луну здесь я увидел именно с тобой. — Чонгук! — раздраженно зовет Чимин, в руках которого каким-то образом оказался Хенсок. Он всем своим напряженным видом показывал, что уж очень устал ждать, пока альфа наговорится с его младшим братом. — Проводишь? — кивает брюнет в сторону старшего Кима, цепляя Тэхена за руку. В этот жест он не вкладывал никакого подтекста, просто обыкновенный контакт, подтолкнувший омегу к решению. Они вместе подходят к поляне, и Чону в руку опять падает плетеный мешочек с ощутимыми шариками внутри. Альфа расцепляет их с Тэхеном ладони и высыпает на руку одну жемчужинку. — Готов? — спрашивает Чимин. — Готов. Старший Ким отходит на пару шагов назад и тянет за собой брата, но тот не отходит, выдернув руку из чужой хватки. Золотые глаза устремлены прямиком на Чонгука. Внутри билось ощущение того, что что-то с уходом альфы оборвется. И это что-то связано не только с Тэхеном, а в принципе с их поселением. Будто Чонгук унесет с собой что-то важное, то, для чего он здесь оказался изначально. — Тэ, — привлекает он чужое внимание, — тебе тоже лучше отойти. Эта штука едкий дым выделяет, не дай Бог зацепит. А тот все равно стоит на месте, уже даже не глядя ни на Чона, ни на брата, ни на заснувшего в его руках мальчика. Тэхен понял, что так и не научил Чонгука летать на драконах. — Чонгук, — тихо зовет омега, подняв на друга глаза, но не успевает он озвучить возникшую мысль, как тот заключает в объятья. Тэхен опешил, не зная как реагировать на внезапный порыв нежности. Руки так и остались болтаться по швам, а взгляд — смотреть вперед, туда, где раньше стоял юноша. Чонгук обнял осторожно, абсолютно не нарушая границ, даже не заходя за линию поясницы, но Тэхен ощущал каждую точку на своем теле, которой касались чужие руки. — Спасибо, — шепчет его голос над самым ухом. Возможно, будь Ким чуть-чуть менее диким и непривыкшим к чужим прикосновениям, он бы почувствовал, как Чонгук, напоследок, блаженно наполнил грудь ароматом жасмина. — Альфа, — сторожевым псом угрожающе рычит Чимин за спиной брата, и Чонгук нехотя отлипает от шокированного Кима. — Убери от него руки и вали отсюда. Юноша, пересекшись быстрым взглядом с золотоглазым, отходит от омег на пару метров и, встав на центр поляны, обхватывает жемчужину пальцами. Солнце уже давно село, а потому в шарике не отражалось ничего, кроме блики от лампы, горящей в окне. Чонгук сделал глубокий вдох-выдох и уверенно замахнулся рукой. Жемчужина коснулась земли, и Чона моментально окутал густой лиловый дым. Тэхен вздрогнул от неожиданности, машинально отступив на шаг назад, и уже хотел было возвращаться в комнату, когда почувствовал давящий на грудь ком где-то внутри, но из дымки вдруг стал доноситься чудовищный кашель, а затем альфа рухнул на колени. Брюнет долго мычал, схватившись за горло, а потом по деревне разнесся дикий вопль, на который сбежалось все поселение. По толпе пронесся встревоженный ропот, люди стали обеспокоенно переглядываться, неотрывно наблюдая за тем, как Чонгук мечется в этом фиолетовом тумане, едва пропускающим его силуэт. — Что происходит? — взволнованно спрашивает Тэхен и делает шаг вперед, но ступить дальше ему не позволяет брат: — Не смей подходить. Ощущения все те же: кости будто ломает, ядовитый дым словно впитывается в кровь, голова гудит, шум в ушах не позволяет слышать ничего вокруг себя, а глаза от едкого запаха слезятся и жжет. Только в этот раз ощущения были в несколько раз ощутимей, и почва из-под ног никак не исчезала. Чонгук осознал, что кричит и не может дышать, и в этот момент его охватила паника. Он постарался встать или выползти из тумана, но тот не отпускал и мучал. Сквозь гул до слуха донесся смутный крик, а затем мир знакомо окунулся во тьму.