Метаморфоза.

*** /Артём/ — Сидя на полу, он плел "косу" своей будущей смерти. Так аккуратно, это выдавало его перфекционизм, построенный на страхе ошибиться. И он ошибался. Перевязывал, затягивая все туже. Он боялся с каждым разом все сильнее… — Смерти?—задаю вопрос, после ее минутного молчания. — Смерти?—шикает.—Он боялся ошибиться вновь!—говорит так, словно это было очевидно.—Смерти он, скорее, ждет. Он считает ее финишем, красной лентой, разорвав которую, сможет обрести покой, вечное блаженство в идеальном мире, где он всегда будет первым. Пока, конечно же, не осознает, что второго всегда любят больше, ведь в нем, хотя бы, человека видно. И вновь комнату настигла тишина. Мы смотрим в потолок, нет, я смотрю в потолок, а девушка рядом разглядывает душу своего парня, пытаясь найти что-то, за что сможет вытащить из "депрессии", которую она сама выдумала. — Он не умеет любить,—томно,—он умеет играть, да и только. Умеет истязать себя на тренировках, умеет бегать по тридцать километров, хвастаясь этим и одновременно стыдясь, что пробежал не пятьдесят,—повышает тон,—ведь,—поворачивает голову на меня,—какой-то парень, с фамилией словно из сказки, бегает каждые выходные столько, сколько: "Я пробегаю за месяц!".—возмущенно, вновь поднимая глаза в потолок.—Он пересматривает свои игры, он не выпускает мяч из рук, он не здоровается со мной, когда я прихожу к нему на тренировку, потому что боится сбить дыхание. Он называет тренера отцом, уезжает на сборы каждый месяц…—ее губы дрожат.—А она,—переходит уже на другого человека,—все еще думает, что я буду ее спасать. Она ноет мне каждый вечер в трубку телефона, она просит спасения, она молит пощады божьей, обращаясь ко мне!—подрывается, садится.—Я не хочу быть для нее всем, я не хочу быть ее миром, я не спасу ее, не вытяну! Увеча себя, она лишь просит прощенья у матери. Показательно тащит ей руки, закатывает рукава и получает очередную пощечину.—девушка оборачивается на меня.—А затем вторую от отца.—отворачивается.—Что я делала в свои семнадцать? Что ты делал в свои..семнадцать… В свои семнадцать, ты клялся в любви двадцатилетнему парню. Ему, вроде, было чуть больше, да?—не отвечаю.—Этим занимаются все страдальцы? Все, не получившие заботы родительской? Вы все ищете спасение во взрослом, что действительно "любит" вас?—она смеется. Переворачивается на колени, смотря мне в глаза.—А почему тогда он меня так не любит? Почему он не хочет, чтобы я стала его миром? Его вселенной! Он не ждет моей помощи, он молчит о проблемах. Он лишь флиртует со мной, играется, не видит границ. Точно ли мы пара? Я ведь даже не знаю его!—ударяет обеими руками по деревянному полу.—Даже ты знаешь его лучше, а ведь видел его всего дважды!—скребет ногтями.—Я посвятила ему себя, свою душу, свои картины. Я отдала ему полсотни холстов, литры краски! Я убила тысячу кистей, я губила свою осанку каждой ночью, тратила свое зрение! Я ревела, рвала, орала, когда он лишь хмыкал на эти картины!—указывает в их сторону.—Да мне сжечь их ничего не стоит! Сложу их стопкой, оболью бензином, подожгу… А сама повешусь над этим всем, еле касаясь ступнями огня, чтобы подготовить себя к адскому пеклу, за каждое проигнорированное страдание той дамы. /Сунеку/ Горё хитро глядит на свои карты, после переводит блестящий взгляд на Захара, что скучающе курит, держа свои карты веером. Я сижу вместе с Наташей, всю их, до пизды интересную, игру она жаловалась на жульничества Горё. — А слышал.—девушка отвлекается, двигаясь ко мне поближе.—Акасита из лечебницы вышел.—оглядываю проходящих мимо парней, лениво кивая на её слова. — Разве он лежал в наркодиспансере в этом году? — Месяц назад подался, ты же его знаешь, он там лежит только чтобы повеселиться. — Я удивлён, что его туда ещё принимают, а не выгоняют за шкирку.—смахиваю чёлку, что тут же возвращается на место. — Так, да, его же в прошлом году не пускали, так он прямо у администрации в вену иглой заехал.—смеюсь. — А сейчас че?—Кидзё деловито поправляет ситцевые перчатки, не торопясь отвечать на мой вопрос.—Ало, блять! — Девушку до самоубийство довёл.—поднимаю брови.—Он заманил в её культ, придуманный за секунду, заставил поверить в псевдо-бога, чьё имя простой набор букв и уверил умереть за него и очистить душу. Акасита всегда славился своими дурными выходками, мозг его, из-за каждодневного принятия различной смеси наркотиков с пятнадцати лет, забыл, что такое хорошо и что такое плохо. Я не спорю с тем, что он гениален, во много раз умнее меня и даже Дзинко, но в этом и слабость, он не справляется со своим же умом, он не знает, что с ним делать и как управлять, поэтому убаюкивает себя наркотиками, сдерживая истинную красоту ума. — Я даже не знаю что и сказать. — Это не всё, после смерти девушки, Сита вспорол себе вены, выставив ситуацию как двойное самоубийство по любви, его откачали, а вот девушку не смогли.—истерично хихикаю. Горё гневно бьет руками по столу, взмахом ладони скидывает колоду со стола. — Как блять!? Я должен был выиграть! Я поставил всё, что у меня с собой было! Захар смеётся, забирая несколько стопок денег, собранных канцелярской резинкой. — Ловкость рук не помогла, да, свиноматка?—лёгким движением, парень щелчком бросает хабарик в озлобленного Горё, попадая в упругое пузо. *** /Сунеку/ Сижу напротив недовольного младшего брата, что усердно занимается всем, чем можно, лишь бы не пересекаться со мной взглядом. Мама встревоженно смотрит то на него, прерывисто открывая рот, но не договаривая, то на меня, посылая предупредительные сигналы. Зачем я вообще здесь сижу? Даже семьей их не считаю, но все равно пришёл. — Здорово, что нам наконец-то удалось собраться. Как твои дела в бизнесе Сунеку? Серёжа явно специально усмехается, не давая мне и рот открыть. — Ага, в бизнесе. — Да, в бизнесе. У тебя какие-то проблемы, мальчик-зайчик? — У меня? Врать не стыдно? Мама разводит руки, не понимая, на чью сторону ей надо встать. — Успокойтесь, мальчики. — Ну, так блять, успокой своего подъюбочника! Каждый раз, сука, каждый раз, ему надо спиздануть что-то в мою сторону! Я нахуй молча сидел, а этот выкидыш все пиздит и пиздит на меня!—в самом начале речи, я встал, вплотную подойдя к Серёже.—Ты поговорить один на один хочешь?! Пошли выйдем!—тяну его за ворот кофты, поднимая с дивана. — Отпусти меня!—парень брыкается, поднимается мама, хватая меня за ладонь и слезно умоляя успокоиться. — Да пошли, че ты зассал то сразу?! — Отпусти, блять! — Сыночек, пожалуйста, я тебя прошу.—рывком кидаю парня в сторону стены. — Вот всегда так! У меня просто уже сил нет терпеть гавно в свою сторону!—выскакиваю в коридор. За мной выбегает женщина, у меня нет сил смотреть в её красные глаза от слез, наспех натягиваю кроссовки. — Прости за него. Я не знаю почему он такой.—голос больше похож на хрип. — Не звони мне больше, только нервы друг-друга тратим. /Сунеку/ То что сейчас произошло довольно типично для нашей "семьи". Нет, я никогда не рассчитывал на тёплые отношения с людьми, что оставили меня один на один с тираном. Думаю, подсознательно я обижен. А как может быть по-другому? Передо мной даже никто не извинился, выставив моё детство как жизненный урок. Мама связалась со мной после смерти отца, и я, желая получить ту ласку и внимание, что зовут материнской любовью, пошёл ей навстречу. На похоронах я встретился с десятилетним Серёжей, он в меру возраста и не понимал что происходит. Крепко держался за руку мамы, скучающе ковырялся в носу. Для меня, смерть человека под именем Исао Нисида, стала главным красным днём календаря, и я, одев все белое, харкнул прямиком на гроб, целясь в место, где должно было быть лицо. Радостно поцеловал маму и достал из праздничного пакета машинку на самоуправление, улыбаясь во все тридцать два зуба протянул мальчишке, что сейчас ни во что меня не ставит. Потрепал его по голове, взъерошив прилизанные волосы, и сунув руки в карманы, гордо зашагал вон из кладбища, где больше никогда за всю жизнь не появлялся. Забавно, тогда Серёжа поблагодарил меня, сказав: "Спасибо, дядя!". Я ответил что-то вроде: "Какой я тебе дядя? Старший брат и всё!" С возрастом, он видимо начал осознавать, чем я занимаюсь, пока он мирно спит. Возможно в осознание помогли разговоры взрослых, что восседали на кухне, перешёптываясь о знакомых за бутылкой вина. Я тогда жил с ними, год от силы, пытаясь залатать дырки, оставшиеся от отсутсвие второго родителя в детстве. Когда Серёже стукнуло шестнадцать, наши отношения испортились совсем. Я никогда не отвечал на его вопросы по поводу все новых и новых шрамов, да и толком с ним не разговаривал, считая слишком маленьким, для уравненного общения. Виноват я? Нет, моей вины тут грош. Виноваты родители, виновато общество, виноват Владимир Путин, что в то время снова переизбирался, виноват вечный кризис, но уж точно не я. Кому я вру?.. /Артём/ — Все твое мнение о счастье, любви, деньгах, построено на мнение твоего незаконченного,—пауза, рыжая кивает вбок,—но скончавшегося паренька. Пялюсь на девушку, не в силах противоречить ей. Сижу, оперевшись руками за спину, ладони неприятно колет старый паркет. — И ничего не скажешь мне? — А что?—кривлю брови. — Что?—переспрашивает.—Ну, а как же броситься в защиту самоубийцы, которого ты так сильно любил?—Лиса заглядывает мне в душу, ковыряя там карандашом, что держит в правой руке.—Куда пропала твоя искренность? Где все твои эмоции? После окончания школы тебя совсем не узнать.. — А ты?—перебиваю.—Ты стала более искренней..? — Да.—тоже перебивает.—А ты, Тёма,—акцент на форме имени,—смотришь на людей так, словно они подобия тебя. — Тёма?—бросаю смешок. — Ты общаешься со мной лишь потому, что я — идеальная форма тебя? — О чем ты?—сажусь ровно. — Как о чем? О том, что ты всегда был вторым, пока я была первой.—ухмыляется.—Я готовилась ко всем предметам, пока ты был готов только к математике. Я участвовала во всероссийских олимпиадах, а ты еле до региона доходил. Я была примером, а ты моим верным хвостом. Зачем ты так рьяно держался за меня? Ты хотел вылезти за счет меня?—ее глаза нервно бегают. С выдохом девушка упирает локти о колени.—Только, я была вынуждена учиться, а для тебя это могло стать лишь галочкой и приятным воспоминанием. Ты же от баловства пытался стать отличником… Зачем ты читал литературу на год вперед? Ты хоть что-то запомнил, идиот?—шикает.—Меня вынудили обстоятельства, а тебя твое неугомонство, Тёмочка.—тишина. За окном сигналят машины, стоит гул из людских голосов.—Но знаешь, я не считаю тебя глупым, не считаю идиотом. Я всегда видела в твоей жизни — версию своей лучшей. Без родителей тиранов, без вечной зубрежки, со здоровой конкуренцией. Я тоже хотела возвращаться домой и здороваться с отцом, как с папой, а не как с человеком-наставником, который умеет лишь нож к горлу "наставлять".—Лиса продолжает смотреть мне в глаза.—Ты любишь меня? — Да,—от неожиданности запинаюсь,—да, конечно люблю.—встаю с пола. — Я обижена не на тебя, а на свою судьбу.—рыжая шепчет мне это в плечо, высоко задрав руки для объятий. — Если бы не эта жизнь, сидела бы ты сейчас передо мной? — Наоборот, Тёма.—смешок. /Сунеку/ Правда в том, что я на самом деле люблю своей особенной любовью каждого, кто когда-то удосужился постучать в мою дверь, покрытую чёрной густой слизью. Но другая более гнилая и старая правда в том, что мне плевать на людей. Я эгоистичный, несерьёзный, ленивый, озлобленный человек. Я взят на мушку своими же травмами, которые никогда не удосужусь отпустить. И чем усерднее я пытаюсь разобраться в этих проводках, хранящих мысли и проблемы, тем больше я запутываю их между собой, переплетая грязные желания и ценности. Родился я сломленным или при ходе взросления сломался, не знаю. Глупо я устроен, одинокий и вечно тоскливый, но пусть меня запомнят божеством, без недостатков, идеальным до тошноты, чем помнят шутом, с лицом вечно красным от гнева и слез. Пусть запомнят меня высокой горой, недосягаемой, чем помнят грудой вонючего навоза. Пусть запомнят меня либералом, сторонником высших реформаторских идей, чем старым консерватором, выбирающим право. Хуже я уже не стану, но лучше — возможно! /Артём/ А когда мне было до безумия плохо, когда я трясся от бессилия, когда кончались слезы, я бежал к тебе. Рвался домой, отменяя любые встречи, я прогуливал репетиторов и не делал домашнюю работу. Я отпускал нашу домработницу раньше конца ее рабочего дня, готовил тебе ужин. Я любил убираться в нашей большой, словно муравейник, запутанной квартире. Я любил отодвигать твое ужасно тяжелое кресло, смотреть на ламинат, который уже как-то ободрал. Я любил слушать ТВ-шоу, пока нарезал овощи. Любил представлять наш разговор. На этом и кончался вечер. В итоге я ужинал в одиночестве, шел к тебе в кабинет, выключив весь свет дома, заходил в твою каморку и садился в угол, рядом с пальмовым растением. Смотрел на огромную коричневую вазу, на узор, на слегка треснувший край. А ты… Ты возвращался всегда поздно, и чем старше я становился, тем быстрее приходило осознание, что вовсе и не из-за работы. Я перестал рваться домой после очередного урока английского. Помню, мы обсуждали какую-то тему на перемене, учительница влезла в разговор, сказав: "Мужчина любит своего ребенка, пока любит его мать". Думаю, ее фраза сильно въелась в память. Я решил, что отец не любит меня. Не любит… Меня? Меня?! Тогда мне было всего тринадцать, этот год стал первым, когда папа отправил меня на лето в Ванкувер. /Артём/ Никогда не занимался самокопанием, не искал изъянов своей души, не искал самого себя. Зачастую, люди, окружающие меня, любят говорить на тему своего детства. Разбирать, своего рода, проблемы воспитания, то, что заставило стать их такими, какие они есть. Они следуют за нитью, вытаскивая из своих воспоминаний даже то, что не помнят родители. Люди утверждают, что помнят все, причем плохое. А что помню я? Помню, как впервые узнал свое имя. Я подошел к матери, смотрел на нее, а затем выдал: "А как меня зовут?". Помню, как мы поехали в аквапарк всей семьей. Вове тогда было пятнадцать, но он уже был достаточно высок и хорошо сложен, он казался мне огромным. Помню, как моя мама готовила блины по субботам. Помню, как мама водила машину, вечно слушая старые песни. Она всегда говорила мне, мол, вырастешь, поймешь, что нет ничего лучше, чем песни твоей молодости. Помню, как мне рассказывали о том, что родители разводятся. Помню, как дома было тихо всю следующую неделю. Помню, когда меня спрашивали, с кем я хочу остаться. Не помню, почему выбрал отца. Первый раз я посетил Канаду, когда мне было около двух лет, второй раз, когда мне исполнилось тринадцать. Мама уехала жить в Ванкувер в две тысячи четырнадцатом году. Там уже давно поселилась бабушка, которая рвалась туда после смерти мужа. Удивительно, что женская сторона семьи уезжает именно туда, мы с отцом иногда подшучиваем над Владимиром… К тому времени, я уже достаточно хорошо владел английским языком, но говорить с носителями было гораздо сложнее. К тому же, первый, с кем мне удалось завести дружбу, любил использовать французские фразочки, ловко меняя акцент. Это вводило в ступор. Я провел там все лето, бегая с малознакомыми людьми по городу, посещая парки, скверы, пляжи открытые, закрытые. К концу трех месяцев, английский приелся, водить языком во рту, во время произношения на русском, было сложно. Помню свой восторг, помню, как прощался с друзьями, помню долгий перелет, помню первую ночь в Санкт-Петербурге. /Сунеку/ — Осталось два подхода, а ты уже сдулся.—тренер, возвышающийся надо мной, ехидно улыбается, держа в руках бутылку. На плечо закинуто полотенце. На вдохе опускаю штангу на грудь, с выдохом возвращаю в исходное положение, чувствую дрожь своего тела, что отвыкло от физических нагрузок. — Да, дружок, пора тебе бросать пить и почаще навещать меня. Иначе в двадцать семь пузом пивным обзаведёшься, стыдоба то какая.—мужчина качает головой. Самому ему сорок, выглядит он на тридцать, а новыми словечками бросается как двадцатилетка. После упражнения, как говорит тренер, желательно повисеть на турнике, чем я и занимаюсь. — Удивительный вы человек, Лев Анатольевич. Он отрывается от телефона, наверняка слал любовные СМСке жене. — В каком смысле? — Вы уверенный, добрый, семьянин, так ещё и карьерист, а тело ваше в лучшей форме.—со звоном таймера, опадаю на землю. — А как по-другому? Я всю жизнь достигал своих целей и не перестаю достигать.—мужчина дергает меня за волосы, собранные в хвост.—Тебе, зелёный, не понять. У вас всех на уме только тусовочки, алкоголь и тёлочки. — Да ладно, какой я зелёный, под тридцать уже.—вытираю пот с лица. — Есть возраст, когда люди перестают взрослеть. Для каждого он свой. Вот например, человеку по паспорту 73, а морально он чувствует себя на тридцать. Понимаешь о чем я?—усмехаюсь. — Вы ещё и умный. — У меня же жена психолог, все о людях знаю.