Человекобог, Богочеловек или просто Демон?

Влажные волосы разбросаны по подушке, ты лежишь в распахнутом шелковом халате на чистом постельном белье после горячей ванны и думаешь о том, что Фёдор снова где-то задерживается, пытаешься угадать, как скоро ты вновь увидишь своего возлюбленного, вспоминаешь его надменную ухмылку, которая, кроме всего прочего, ему очень идёт; холодные немного безумные глаза, которые могут тепло смотреть разве что на тебя. Думаешь о том, как он каждый раз обнимает и целует тебя, но аккуратно, нежно и абсолютно без пошлости. Ты девственница, ты его чистый ангел, поэтому он не хочет испортить тебя, не хочет, чтобы ты грешила. Достоевский будет терпеть ради твоего спасения. А вот ты терпеть уже не готова, ведь вы в отношениях уже год, а гормоны берут своё. И вслед за обычными мыслями о Достоевском в голову лезет и демоническое искушение: представляешь, как он кусает твои плечи, целует грудь. Теперь ты позволяешь себе представить его без одежды, представить, как насаживаешься на бледные худые пальцы, громко стонешь, называя его господином. Гадаешь, будет ли он грубым и властным, заставляя ползать на коленях перед ним, вымаливать разрешение на оргазм и глотать его сперму, или, наоборот, окажется абсолютно нежным, называя своим ангелом, мягко вжимая в шёлковую простынь, лаская каждый сантиметр кожи. Сама не замечая этого, начинаешь поглаживать свою грудь, тереть вставшие сосочки, а потом и вовсе сминаешь груди в ладонях, представляя его руки вместо своих. Прикрываешь глаза, оглаживая рёбра и живот, громко выдыхаешь, ведёшь пальчики к внутренней стороне бедра, гладишь кожу. Всего ничего, а ты уже невероятно сильно возбудилась. В голове всё ещё представляешь Фёдора: то грубого, берущего тебя властно и резко, то нежного и обволакивающего, но в любом случае невероятно красивого. Пальчики одной руки касаются мокрых половых губ, другая возвращается к груди, мнёт её. Очень приятно. Вводишь в себя средний палец. Выдох. Приятно и узко. Оглаживаешь им стенки изнутри, не сдерживаешься и стонешь. Стыдно, очень стыдно, но хочется больше и глубже, поэтому ты добавляешь в себя и указательный палец, двигаешь ими энергичнее, другой рукой гладишь шею, придушивая саму себя, стонешь громко, совершенно не стесняясь, забывая о том, что в доме может находиться ещё кто-то, например, Гоголь. Но вдруг чувствуешь, как кровать проминается под весом ещё одного человека, резко сводишь ноги, отдёргиваешь руки с груди и, широко распахнув глаза, оборачиваешься на пришедшего. Фёдор сидит на твоей кровати и с ухмылкой смотрит, как ты стыдливо пытаешься прикрыть красное лицо руками. — Извините, господин Достоевский, — пытаешься ты сказать хоть что-то, но голос подводит и получается какая-то умоляюще-хнычущая интонация. Он как раз шел к тебе и обязательно постучал бы, если бы не услышал твои стоны. Не то чтобы Достоевский был разочарован или удивлён, но просто принял тот факт, что его девочка больше не может сдержать себя. Твой возлюбленный целует тебя в лоб и отнимает твои руки от лица. Внимательно всматривается в раскрасневшееся лицо с распухшими губами и влажными, растерянно глядящими глазами. Он кладет ладонь тебе на голову, благословляя. Целует твоё лицо, губы, а ты дрожишь то ли от стыда, то ли от возбуждения, лишь неровно выдыхаешь в ответ на его ласки. — Ты можешь продолжать, — шепчет он тебе на ушко, прежде чем обойти кровать и встать напротив тебя. — Ну что ты лежишь и смотришь? Я хочу видеть, как тебе хорошо. Я приказываю. От его спокойного строгого голоса внутри что-то перевернулось и ещё больше захотелось послушаться. Как же он превосходен. Разводишь ноги, снова вводишь во влагалище два пальца и начинаешь двигать ими ещё энергичнее, выгибаешься в мокрой от пота пояснице и громко стонешь, не успевая хватать ртом воздух, издавая лишь шумные вдохи и выдохи. Чуть приоткрываешь глаза и смотришь на Достоевского: он стоит молча и неподвижно, внимательно наблюдая за тобой, прикусывает губу, правой рукой поглаживает свою щеку, будто просто задумался. — Быстрее! — приказывает он, а ты не смеешь отказать: с хлюпающим звуком ускоряешь движения, ноги начинают дрожать, пресс напрягается, а ощущения становятся ярче, хочется кричать. Как же долго ты не получала такого удовольствия, и какой же чувствительной оказалась теперь. — Посмотри на меня, — тихо говорит он, но даже за всем этим безумием ты слышишь своего хозяина. Открываешь глаза, пытаешься найти его, но всё размывается. Звуки отходят на второй план. Едва замечаешь его строгие аметистовые глаза на бледном лице, пытаешься поймать визуальный контакт, но вдруг следует долгожданная разрядка: вскрикиваешь, руки от паха не убираешь, но напрягаешься всем телом и не закрываешь глаза. Как же ты хороша для него в этот момент: вся красная, растрепанная, сладкие губы приоткрыты, так и замерли в этом стоне, красивыми глазками, расфокусированным взглядом, ищешь его, будто слепой котёнок. Чем не невинное существо? Обмякаешь на постели и сразу испуганно кутаешься в халатик, опасаясь его гнева. Он манит пальцем к краю кровати, не смеешь воспротивиться и подползаешь ближе. — Извини, я согрешила, — шепчешь, опуская глаза. — Нет, девочка моя, ты ангел. Я же разрешил тебе, так что это не грех, — его голос обволакивает и успокаивает, пока он сам гладит тебя по голове. — Федь, я люблю тебя, — поднимаешь голову на него и смотришь все ещё неуверенно. Он наклоняется и снова целует тебя не страстно, не настойчиво, а будто дарит умиротворение, нежно, как в первый раз, не так, будто ты сидишь перед ним на кровати практически голая. Прервав поцелуй, он всё ещё находится очень близко к тебе, лицом к лицу, тяжело выдыхает и произносит: — Кажется, тебе теперь придется подержать пост. Сегодня я скажу Натаниэлю, чтобы обвенчал нас через три дня. Затем выпрямляется в полный рост и с улыбкой произносит: — Чай будешь?