Приказал долго жить

Арсений днями и ночами сидел рядом с папой в больнице в очередях, задавал врачам тысячу вопросов и очень озабоченно изучал какие-то форумы и статьи в интернете, если натыкался на информацию, которую не знал или не понимал. Он помог Сергею навести порядок в доме, починил капающий кран и заполнил аптечку пожилого мужчины, чтобы у него все лекарства были под рукой. Арсений, находясь рядом с отцом, чувствовал себя очень маленьким, особенно когда в один из дней Сергей разбудил его часов в одиннадцать утра, когда завтрак — пышные сладкие оладьи с малиновым вареньем — уже был готов. Маленькая кухня той самой неказистой, но уже давно обжитой квартиры была уютной; знакомый с детства запах словно обволакивал мужчину, возвращал его в далёкое прошлое, когда ещё их было трое и мама не оставила их разбитых и с долгами. Любовь к папе, такая знакомая и естественная, вдруг разлилась по его телу сладким липовым мёдом. Мужчина словно снова стал пятилетним мальчиком; ему хотелось быть пятилетним мальчиком: сидеть у папы на коленях, разглядывая большие картинки в книге, играть во дворе в классики и на пару собирать деревянный кораблик. Вместе с тем Попов ощущал себя очень взрослым и ответственным. Он только сейчас, увидев отца впервые с нового года, вдруг понял, насколько заблуждался, все свои силы отправляя на заработок денег. Сергей нуждался в компании сына, в его присутствии дома, в таком ненапряжённом молчании, когда один — читает Достоевского вечером, укрыв колени пледом, а второй — переписывается с кем-то в телефоне. Арсений чувствовал, что заботиться о папе — не его долг. Это его желание, такое мигающее красным светом в голове «хочу». Он не хотел ограничиваться простым денежным переводом; хотелось, как все эти четыре дня, ходить вместе в магазин, убираться, сидеть в поликлинике. И знать, что отец здоров, а не храбрится, чтобы не волновать сына. То ли рядом с папой все его чувства до предела обострились, то ли он недооценил роль Антона в своей жизни, но, оказавшись за три тысячи километров от мальчишки, какое-то необъяснимое волнение холодило пальцы, когда школьник долго не отвечал на сообщения. Хотя Антон — чудесный, замечательный — сам охотно писал, отправлял тысячу фотографий и стикеров. Иногда он спрашивал, где и что лежит в квартире Попова. И каждый день справлялся о здоровье Сергея; интересовался тем, как проходит отпуск врача и, кажется, переживал о нём даже больше, чем следовало бы. Хотя это Шастун остался где-то очень далеко, ослабленный и ещё не до конца оправившийся после передозировки обезболивающим. Арсений напоминал школьнику о том, во сколько и что надо пить; просил рассказывать, что мальчишка сегодня ел. И Антон не игнорировал даже самые незначительные фразы. И порой его сообщения были вызывающе жизнерадостными. Словно Шастун сам себя хотел убедить, что всё правда хорошо. Общаясь вечерами, какая-то необъяснимая тревога так сильно охватывала мужчину, что он каждые две секунды проверял телефон, а парень, словно назло, долго не отвечал. Сергей не спрашивал, о чём так сильно переживает сын. Замечал, но тактично молчал, позволяя Арсению самому выбрать: рассказывать или нет. Только знал, что, как бы дома, в Омске, рядом с ним, ему не было комфортно, частенько мыслями он был не тут. И поэтому Попов-старший даже не удивился и не расстроился, когда мужчина уехал не в субботу, а в четверг. Попов не написал Антону, что вернётся раньше. Тихо зашёл в квартиру ранним утром. Свет он не включал, поэтому разувался в тёмном коридоре на ощупь, надеясь, что ничего не скинет и не разбудит мальчишку. Оставив сумку у входной двери, мужчина зашёл в ванную, чтобы ополоснуть руки. И у него чуть было не подкосились ноги, когда он увидел на раковине окровавленное кухонное полотенце и алые разводы по керамическим стенкам. В голове билась только одна мысль: он же обещал! Арсений проглотил вязкую слюну. Надо было взять себя в руки и пойти в спальню, чтобы посмотреть, что с Антоном. Однако снова накрыло противной тревогой. «С другой стороны, — сделав глубокий вдох, подумал Попов, — никто не режет вены в кровати». Впрочем, вспоминая, как изощрённо пытался убить себя школьник, закидывая в себя аллерген, мужчина уже ничему не мог удивиться. Шастун сопел, скрутившись комочком на кровати. На нём была какая-то из маек Попова; очевидно, худой мальчишка слегка тонул в ней, но, честно говоря, старший не мог не заметить, что ему нравится. Нравится, что Антон выглядит таким умиротворённым в его квартире, в его спальне. Что он спит, зарывшись носом в подушку, которая всё ещё пахнет Арсением. Что он носит его одежду. Щемящая нежность затмила волнение. Мужчина тихо прошёлся по комнате, до конца задёргивая шторы, чтобы утренний свет не мешал спать. Он сел на край кровати и, пригладив растрепавшиеся волосы, хотел поправить и одеяло, но увидел руки парня. На предплечье одной из них отчётливо были видны шрамы с того дня, когда Антон попытался покончить с собой в школьном туалете. Арсений закусил губу, сдерживая жалобный скулёж. Кончиками пальцев он мягко гладил выпирающие полосы, которые плохо заживали. Видимо, Шастун всё же пренебрёг его рекомендациями по лечению. Сердце заколотилось в груди. Арсений почувствовал острую необходимость поцеловать изуродованные запястья мальчишки, приласкать его. Попов даже представить себе не мог, что могло свалиться на голову парня, если он решил, что суицид — единственное, что ему остаётся. Старший помнит, как тяжело было ему после предательства и побега матери. Наверное, хуже всего было видеть, как страдает отец. Он слишком сильно любил её, чтобы ругать, даже когда она ушла с любовником, оставив их по уши в дерьме. За все эти годы Сергей и слова плохого не сказал в её адрес; благодарил за многое, особенно за сына, но никогда не унижал. Он слишком уважал её. Наверное, то, что они с отцом были друг у друга, и помогло им не уйти в отчаяние. Неужели у Антона нет совершенно никого? Он ведь… Всегда был таким общительным и жизнерадостным. Неужели Арсений так легко позволил семнадцатилетнему парню запутать себя? На душе стало горько и погано. И, беззащитный Попов, который тонул в море своих мыслей, сжал ладонь мальчишки, будто ждал от него поддержки. Он просто чёртов эгоист. Пальцы Шастуна дрогнули, а потом школьник принялся ворочаться и хмурится. Он явно был не рад, что его разбудили рано. И теперь, когда чёлка не закрывала юношеское лицо, старший заметил, каким уставшим и измученным выглядит подросток. Всё же не стоило его оставлять одного. Вторая ладонь мужчины потянулась к лицу Антона, оглаживая впалые щёки и мешки под глазами. Пропала бледность, которая была в воскресенье, но это не сделало его общий вид более здоровым. Парень медленно захлопал глазами, уставившись на Арсения. Он тяжело сглотнул и, протянув руку, ухватился за запястье старшего. — Это же не сон, да? И вы никуда не исчезнете? — хриплым ото сна голосом говорил мальчишка. Он разом вспомнил все свои кошмары, которые ему снились. Он видел своего дядю — и это больнее всего ударило по парню; свою подругу, с которой он поругался несколько месяцев назад; Арсения Сергеевича. В его снах они оставляли его. По разным причинам, при разных обстоятельствах — главное, что Шастун оставался один. Нет, не так. Он оставался без них. — Я вернулся домой, — ласковым шёпотом отозвался Попов, прикасаясь подушечкой большого пальца к ресницам мальчишки, когда тот прикрыл глаза. У Антона были горящие, слегка припухшие глаза — недавно он плакал. И мужчина, наклонившись, оставил поцелуй на хвостике брови. — И я уже видел кровь в ванной. Не объяснишь? — как можно мягче. Шастун несколько секунд просто лежал в чужой кровати, окружённый со всех сторон запахом и теплом мужчины, и буквально таял от нежности. И Антон хотел бы вырезать этот момент, поместить в баночку с формалином и сохранить на вечность. Но пришлось выныривать из этих нескольких минут реальности, которая была приятнее сна, и возвращаться к привычной жизни. — Я неудачно порезался, пока пытался приготовить ужин, — смущённо пробормотал парень, доставая из-под одеяла вторую руку, которая была кое-как обмотана бинтом. Повязка была наложена очень криво и едва держалась, так что Арсений с лёгкостью её снял и посмотрел на ладонь Шастуна. — Что ты такое готовил, что так поранился? — Попов не обвинял мальчишку. Он скорее журил его за неосторожность, взглядом профессионала осматривая пострадавшую кожу. — Я не знал, что чистить морковку так сложно, — буркнул Антон и уже хотел забрать свою руку, чтобы спрятать подальше от любопытных глаз старшего, но тот сам положил её на одеяло, поднимаясь с кровати. Попов принёс аптечку. Помог Шастуну поудобнее устроиться спиной на изголовье кровати, подсунув туда подушку, а сам сел рядом, вооружаясь перекисью водорода и ватными дисками для начала. В каждом его лёгком движении, в том, как он умело наносил антисептик, а потом и заживляющую мазь на стерильную марлю, в том, как он ловко перематывал бинтом пострадавшую ладонь — в каждом действии было отточенное годами умение. И забота. Мужчина постоянно приподнимал глаза и поглядывал на мальчишку, на его реакцию. Бесшумно дул на рану, когда слышал тихое шипение сверху. Антон хотел уже благодарить Арсения, когда его руку положили поверх одеяла, но старший внезапно потянулся ко второй, достал из аптечки мазь с длинным названием и чистую ватную палочку. Попов обработал незаживающие рубцы и, всё ещё сдерживая желание зацеловать предплечье подростка, спрятал и его под бинтом. — Вот теперь можем идти завтракать, — мужчина собирал медикаменты по всему одеялу. И, наверное, так бы и продолжал эту монотонную работу, но его схватили за указательный палец, вынуждая притормозить. — Спасибо, Арсений Сергеевич, — Антону хотелось кричать. Столько трепетного внимания к себе мальчишка получал лишь от одного человека в своей жизни. И теперь, когда того человека нет, а Арсений тут и весь полон нежности, подросток мог выдавить из себя только шёпот. Он даже не был уверен, услышал ли его слова человек напротив. Но знал, что никогда не сможет найти подходящее слово, чтобы выразить всю ту благодарность, которую он испытывал. Это были не просто шрамы, это — отпечаток на всю жизнь. Метка, что Антон мог бы быть счастливым. Но не стал. — Вы, наверное, устали с дороги. Хотите спать? — Шастун чуть склонил голову вбок, разглядывая немного поросшее щетиной лицо мужчины. Хотелось прикоснуться и пальцами почувствовать: она немного колючая, но под ней тёплая кожа, которая едва ощущается. Однако парень, так и не коснувшись врача, пододвинулся ближе к стене, освобождая место у края Арсению. В любой другой ситуации Попов отказался бы. Ну, может ушёл спать в гостиную на диван. Но когда Антон смотрел в утреннем полумраке на него доверчивыми зелёными глазами, всё ещё держа его за указательный палец, мужчина не смог отказаться. Даже не нашёл в себе сил на то, чтобы переодеться в домашнее или хотя бы стянуть уличное. Так и забрался под одеяло.

***

Антон проснулся первым. Он не чувствовал себя прямо совсем бодрым, ведь заснул в третий раз за ночь, но всё равно был на удивление выспавшимся. Рядом спал Арсений. Они даже во сне не расцепили скрещенных указательных пальцев. И чужое тепло почти пульсировало, разливаясь по всему телу. Обычно это называют… добрым утром? Парень боялся вылезти из кровати. Не хотелось бы разбудить мужчину, но мучила жажда. И было бы неплохо попробовать приготовить хоть что-то на завтрак. Пусть он будет и в середине дня. Кое-как выбравшись из постели, при этом приложившись на выходе коленом об дверной косяк, но всё равно не потревожив сон Попова, Антон прошмыгнул к холодильнику, откуда достал фрукты и молоко, а из шкафчика на кухне — овсянку и баночку мёда. Овсяная каша с мёдом и фруктами в качестве сладкого бонуса — любимое блюдо Шастуна. Было странно готовить его самому, а не сидеть на стуле и смотреть, как любимый дядя помешивал закипающее молоко. Он всегда знал, какие нужны пропорции, чтобы каша не оказалась ни жидкой, ни слишком вязкой. И вместо сахара — сладкий липовый мёд. Антон же действовал скорее интуитивно (а ещё по инструкции с какого-то сайта в интернете), успевая молиться всем известным богам, чтобы всё не полетело в тартарары. К тому моменту, как чайник закипел, а мальчишка пытался кое-как нарезать яблоко и не покалечить руку ещё больше, к кухне подошёл Попов. Уже переодетый в домашнюю одежду, с полосками от подушки на лице. Весь такой домашний и растрёпанный. Облокотился плечом на дверной косяк и смотрел, как парень старается. И не смог не улыбнуться. Он деликатно покашлял, чтобы привлечь к себе внимание, а потом спросил: — Помощь нужна? — Нет, — нож прошёл сквозь яблоко и звучно ударился о деревянную доску. Подросток виновато поджал плечи к ушам. — Нет, садитесь. Я сейчас закончу и будем есть. После позднего, но довольно вкусного завтрака они перебрались к гостиную. Арсений принялся разбирать вещи, а Антон, включив какое-то кино на телевизоре, залипал в телефон. Голоса с экрана помогали разрядить обстановку. Шастун помнил, что пообещал перед отъездом старшего; а Попов всё не знал, с какой стороны было бы лучше подступиться к разговору. Оба просто тянули время, давая и себе, и другому человеку набраться сил, храбрости и уверенности. — Родители знают, где ты? — внезапно спросил Арсений, когда сам написал отцу. Он продолжал бегать между комнатами, наводя какой-никакой порядок, если бессмысленное перекладывание вещей с одной полки на другую можно было так назвать. — Нет… — уныло пробормотал мальчишка. Он даже не оторвал взгляда от мобильника, потому что догадывался, что это его последние несколько секунд в уютном домике. — Ты им не сказал? — Они так и не позвонили. Попов тяжело и шумно выдохнул. Видимо, не совсем такого ответа ожидал от парня. По правде говоря, вспоминая все те отчаянные попытки поскорее покончить с собой, мужчина был готов почти к любому ответу, к любой реакции. И даже к тому, что Шастун заупрямится и старшему придётся, сдерживая некоторую язвительность и злобу, напоминать про обещание. В конце концов, бросив «Сто лет одиночества» на полку поверх других книг, потому что отыскивать её место было бы слишком долго, Арсений сел на диван, но не очень близко к подростку, позволяя ему сохранять личное пространство. — Не хочешь поговорить? — деликатно попробовал начать Арсений. Он всё ещё был готов на всё, на любую реакцию. И поэтому немного напрягся. — По правде — хочу, — мальчишка сглотнул. — Очень хочу. Я об этом ещё ни с кем никогда не говорил. Я так глубоко запихал в себя все чувства и слова, чтобы не нарываться на агрессию отца, что забыл о том, как говорить. Антон просто привык к острой, нескончаемой боли и тревоге в груди. Привык к тому, что вся невысказанная боль не находила выхода даже в слезах. Конечно, он плакал во сне; совсем немного, чуть увлажняя глаза. Но это было не то. Слова даже сейчас осколками разбитого стекла раздирали гортань. Но теперь, когда Арсений так участливо смотрел и бесконечно дёргал рукой, готовый в любой момент оказаться рядом, телом к телу, Шастун знал: он скажет. Даже если после этого замолчит навсегда. — Это долгая история. И начинается она с Александра, у которого было двое сыновей — Андрей и Дима, — второе имя звучит так убито-ласково, что у Арсения перехватывает дыхание. Ему уже страшно, уже сосёт под ложечкой, а ведь Антон почти ничего не сказал. — А ещё был у Александра прибыльный бизнес. Но вот незадача — старым совсем он стал. И решил передать дело одному из сыновей. Как же рассудить? — Антон специально говорил фразами, будто выдранными из сказки, чтобы приободрить и себя, и слушателя. Как глупо. Он усмехнулся своим же потугам. — Чёрт… — покачал головой мальчишка, сжимая в руках маленькую декоративную подушку. — В общем, Александр решил, что компания достанется тому, кто первым найдёт жену и подарит ему внука. И его совершенно не волновало, что Диму не интересовал бизнес. Шастун сделал паузу. Старший и представить себе не мог, что может скрываться за этой историей, но то, что это не драма двоих или троих людей, а конфликт, в котором увязло не одно поколение, он сразу уловил. Как и то, что парень периодически подвисал. — Может, тебе принести воды? — забеспокоился Попов. — Хочешь? — Да. И только после нескольких глотков холодной воды, когда противный комок подступающих слёз был утоплен и смыт куда-то в желудок, который теперь неприятно сводило, подросток смог продолжить. — Диме очень нравилась одна девушка, но та морочила голову обоим братьям. Она говорила, что ей нравились оба. Но по факту — она просто меркантильная сука, которая повелась на Андрея и его маниакальное желание прибрать компанию к рукам, — Антон говорил это, глядя стеклянными глазами куда-то мимо стены. Он вспоминал слова горничной из дедушкиного дома; слушал рассказы самого Александра о невестке. И, честное слово, он старался не думать о том, что эта женщина — его мать. — Но так уж вышло, что спала она с ними обоими. И, когда забеременела, то первым делом пошла плакаться к Диме, потому что тот был нежнее… — Шастун с такой силой сжал подушку, что Арсений, всё это время молча перебирающий стакан в руках, грешным делом подумал, что мальчишка порвёт предмет к чёрту. — Но завещание деда заставило её переменить мнение. Андрей и Майя сыграли свадьбу, а потом у них родился я. Школьник обречённо выдохнул, словно рождение было главной его ошибкой. Попов откинул стакан куда-то к спинке дивана, а сам, подсев ближе к Антону, прикоснулся похолодевшими пальцами к худому колену. Мальчишка вздрогнул. Его взгляд наконец-то перестал быть отсутствующим. И теперь мужчина видел на поверхности весь тот кошмар, который Шастун переживал в одиночестве. У него были глаза старого, уставшего человека, пережившего множество несчастий. И на лице подростка они выглядели так неправильно, так нелепо… У школьника не должно быть таких глаз. — Я обожал дядю Диму, — внезапно признался Антон. — Он был мне как отец… Нет, не так. Он был мне вместо отца. Мы вместе делали всё то, что обычно делает нормальная, счастливая семья. Ну, знаете… Пикники там, активные игры, поездки… Праздничные ужины… Он был единственным человеком в семье, который любил, уважал и заботился обо мне. Дядя Дима… Он… Всегда считался с моими интересами, моим мнением, — школьник потупил взгляд в ладони Попова, которая сжимала его колено. Большой палец оглаживал кожу через широкие спортивные штаны. И поэтому Шастун не видел, как немым вопросом в тишине застыло в глазах Арсения: «Был?..». Мужчина собирал картинку по кусочкам и очень надеялся, что он надумал себе лишнего. И внезапный всхлип — вместо ответа. Попов почувствовал, как его сердце разбилось. И он не смог понять: это у него трясутся руки или это мальчишка содрогается в рыданиях. У Антона глаза были на мокром месте. Он выглядел не лучше преданной собаки. — Родители всегда стремились меня контролировать, особенно учёбу. Мои интересы были им безразличны. В начале одиннадцатого класса они сказали, что познакомят меня с дочерью какого-то влиятельного человека. Отец просто хотел продать меня, чтобы превратить единственного достойного конкурента в партнёра, — и даже осознание того, что родителям плевать, а собственная жизнь в чужих руках, не волновали Антона. Он свыкся как-то за семнадцать лет, что у него есть дядя Дима, лучшая подруга Оксана и… в какой-то момент появился Арсений Сергеевич. Остальные — мимо проходящие. — Естественно я пожаловался дяде Диме, — и вот тут голос подростка начал ломаться. Старший, сидя уже совсем близко, удивлялся: как парень всё ещё держится. И в рваном выдохе, которым Шастун пытался восстановить способность говорить, было несказанное: «Если бы я только этого не сделал!..». — Начались разборки. Дядя Дима вступился за меня перед родителями, я даже жил некоторое время с ним. Возможно, у него получилось бы отстоять меня, если бы он не попал в аварию. Арсений вскинул брови. Таких совпадений ведь не бывает, да? Он просто молился на то, чтобы в какой-то момент мальчишка сказал что-то про несчастный случай и невероятные усилия врачей. Но он молчал. Дрожал, жевал губу и, уронив подушку, болезненно сжимал ладонь старшего, согнувшись в три погибели. Кончики волос щекотали кожу, но Попов даже не отреагировал. Он запустил свободную руку между светлых прядей, поглаживая мальчишку. Кого из них он хотел успокоить — непонятно. — Я выхаживал его день и ночь. И врачи говорили, что у него есть прогресс и… — захрипел. — Шансы… — парень закашлялся, потому что неприятный ком в горле раздирал глотку. Он задыхался. — А потом он просто внезапно умер. Сердце Попова пропустило удар в тот момент, когда мальчишка больше не смог сдерживать себя. Он заплакал в голос, захлёбываясь слюной, и кричал. Он бился в истерике, колотил свои бёдра свободной рукой. Арсений шептал какие-то глупости: «Тише, тише, маленький… Успокойся… Пожалуйста, Антош…». И, убрав руку от его волос, обхватил ею дрожащие плечи, укачивая мальчишку. Мужчине удалось немного поменять их положение на более удобное. Антон даже не заметил, как старший разогнул его и усадил к себе на колени, прижимаясь близко-близко. Огромный, длинный парень сжался, превращаясь в маленького потерянного котёнка, который прятал холодный мокрый нос в чужой груди. Арсению никогда и никого не хотелось утешить так, как сейчас — Шастуна. От каждого всхлипа у него едва сердце не останавливалось. И у Попова просто в голове не укладывалось, как мальчишке удавалось сдерживаться столько времени. Суицид. Арсений встрепенулся, будто лёгкие разряды тока прошли сквозь его тело, парализуя нервную систему и лёгкие. Совсем один, без самого близкого человека… Теперь врач понимает, почему подросток смотрел на него затравленным взглядом, когда в очередной раз оставался жив. Они просидели так довольно долго. У Попова затекли ноги, но он даже не думал пересадить куда-нибудь парня. Да и тот так цепко обвил руками его шею, шепча оставшиеся откровения в его голую кожу над воротом домашней футболки, что просто не позволил бы отодвинуть себя от старшего. Как оказалось, Антон разругался с лучшей подругой. Но всё это померкло, когда он, совершенно случайно, подслушал разговор Андрея с кем-то. Смерть Димы — его рук дело. Подросток начал искать причину. И нашёл: в кабинете отца, в ящике, запертом на ключ, нашлось заключение. Анализ ДНК. Антон не был сыном Андрея. — Если бы дедушка узнал… Отец лишился бы всего… — прерываясь на тяжёлые вздохи, говорил Шастун. — Но дяде Диме никогда не нужна была эта компания. Он просто хотел, чтобы я был счастлив… Они продолжали сидеть в таком положении ещё довольно долго. Попов, осмысливая всё сказанное, гладил подростка чисто механически, пока тот тяжело дышал, шмыгая носом. Мужчине всё же удалось оторвать от себя Антона. Он принёс ему воды с успокоительным, чтобы мальчишка смог хотя бы уснуть. Арсений ещё долго сидел рядом с парнем на кровати, поглаживая его по плечу, так и не найдя в себе силы, чтобы лечь спать. Ему казалось, что Антон в любой момент может снова заплакать или проснуться. Сердце Попова ощущалось разбитой вазой. И что с этим делать, он пока не знал.

***

Арсений запоздало понимает, что мальчишку надо чем-то развлечь. Возможно, в сложившейся ситуации — это не лучшее. Но заставлять Антона усиленно работать головой, перебирая все возможные варианты решения проблемы, не хотелось. Он и так ходил по квартире загнанным зверем, смотрел с такой тоской, что сердце разрывалось. Мужчина никогда не признается вслух, но ему было так страшно, когда узнал обо всём, что он неосознанно тянулся к школьнику, искал у него поддержки. Ведь Шастун, как оказалось, сильный. Он столько держал всё в себе, столько пытался справляться самостоятельно. Попова снесло сразу. Откровения Антона обрушились на него настоящим цунами. Он чувствовал себя как-то неуютно от этого. Антон ведь хотел помощи, хотел найти спасение. А в итоге они оба — два утопающих, которые хватаются друг за друга. Барахтаются. Ждут, что будет дальше. Им бы кого-нибудь третьего или, в крайнем случае, немного волшебства, чтобы спастись. Но Арсений, сёрбая крепкий чай с лимоном, только спрашивает: — У тебя же есть хобби? — уставился, как баран на новые ворота. Антон на него тоже. И сидят на небольшой кухне так, смотрят друг на друга, пока мальчишка не начинает неловко оглядываться, пытаясь избегать взгляда старшего. — Ну, я помню, ты когда-то говорил о балете… Или о фигурном катании… Арсению тоже неуютно. Ему казалось, что он довольно хорошо помнит то, что ему все эти годы рассказывал парень. А он, оказывается, ни-че-го-шень-ки не знает. Вся болтовня подростка утонула в ежедневных делах, в куче медикаментов, подсчёте средств, звонках отцу. И Антон словно и не был в его жизни. Но это неправда. Потому что он — в свитере Попова — смотрится здесь, на кухне мужчины, как никогда уместно. — Ну, вроде того, — Шастун пальцем чешет подбородок. Видно, что слова застревают где-то в горле. Он словно обдумывает: а надо ли говорить? И Арсений чувствует укол вины, потому что вспоминает ту самую их ссору в медкабинете. Антон, кажется, словно и не помнит этого. Никогда не упрекает, даже во взгляде не проскакивает. — Но, если я скажу, вы будете смеяться. — Не буду, — резко, без раздумий выпаливает Попов. И громко стучит кружкой по столу, словно ставит жирную точку: в его словах нельзя сомневаться. Мальчишка мнётся ещё несколько секунд. До сегодняшнего дня о его новом увлечении, которое пришло на смену двенадцатилетнему восторгу спортивной гимнастикой, знали лишь двое: дядя Дима и Оксана, с которой он поссорился. Воспоминания о подруге дали Антону новую эмоциональную встряску: ему совершенно точно надо было извиниться перед ней. Простит ли? На смену эмоциональному возбуждению пришла прежняя грусть. Не простит. И Шастун смотрит в полупустую чашку, словно одиноко плавающий чайный лист сможет дать ему совет. — Я вам лучше покажу. Всю дорогу до пункта назначения, который остался неизвестен Попову, парень нервно кусал губы. Он не столько хотел рассказывать старшему о своих увлечениях, сколько хотел снова оказаться там. Зажатый в ладони ключ больно впивался острыми краями в кожу. Там всё будет так же, как Антон с дядей Димой и оставили; там всё ещё будет память о нём. Мальчишка не боится сойти с ума. Он боится того, что ошибается; что отец и его отдел безопасности нашли этот уголок и уничтожили его. Сидящий рядом Арсений приободряюще сжимает юношеское худое бедро. Младший едва заметно улыбается. Но дверь легко поддаётся. Шастун заходит первым, озираясь по сторонам светлой и небольшой студии. Все принадлежности прикрыты специальными покрывалами, чтобы не запылиться, и школьник так отчётливо узнаёт в этом своего дядю. — Это?.. — неуверенно отходит от порога внутрь Арсений, осматриваясь. Какие-то закрытые шкафы, ширма, длинные столы и какие-то невидные за тканью предметы. Шастун машет ему рукой, как бы намекая, что старший может подойти ближе. Но тот идёт настолько медленно и осторожно, что неосознанно вызывает смешок Антона. Попов знает, что он в этой студии — чужой. Что она не для посторонних глаз. Но мальчишка смотрел на него так, будто без слов хотел сказать: всё хорошо, всё так и должно быть. И Арсений сдался. Подошёл, останавливаясь в двух шагах от парня. Антон откидывает в сторону покрывало, показывая мужчине, что было под ним. Швейная машинка. Совсем новая, чистая. Едва ли можно было бы сказать, что за ней кто-то работал. А младший тем временем показывает дальше: какие-то линейки, карандаши, несколько альбомов для рисования, мольберт с остатками бумажного скотча. Арсений прикасается ко всему осторожно, кончиками пальцев. Одна мысль о том, что Шастун сидел за этой машинкой и что-то шил, вызывает приятную улыбку. Это и в самом деле неожиданно, но Антон всегда, с самого первого дня их знакомства умел удивлять. — Ты что-нибудь уже сшил? — Попов и сам не может понять, почему так зачарован. Но ему до покалывания в кончиках пальцев нравится то, как откровенен с ним мальчишка. Мог ведь послать, отмахнуться, солгать — а привёл его сюда, в своё убежище. Если есть более искренний способ показать, что он открыт нараспашку, то Арсений его просто не знает. — Это удивит вас, думаю, — Шастун несколько мгновений топчется у ширмы, хватается за её край, а потом отпускает: решается. Он заглядывает в голубые глаза врача, но не находит там ничего, кроме невысказанного восхищения. — Моя страсть — свадебные наряды. И после этого он отодвигает ширму. На портновском манекене аккуратно одето жемчужно-розовое платье ассиметричного кроя. И Арсений долго не может налюбоваться им, даже тянет руку, желая прикоснуться, но в последний момент одёргивает себя. Не хватало ещё ненароком испортить такую красоту. — Моя подруга… Она сказала, что если бы вышла замуж, то только в таком платье, — Антону явно нелегко. С Оксаной они не общались уже очень давно, а последние его слова ей были жестокими и очень обидными. И хотя девушка не заблокировала его в соцсетях, контактировать как-либо она тоже была не намерена. — Как думаете, можно ли помириться с человеком, когда ты сильно обидел его? Парень не смотрит на Арсения. Он обходит манекен со всех сторон, убеждаясь в том, что платье ни капельки не изменилось с тех пор, как он в последний раз здесь был. Только кончики пышного банта, который находился внизу корсета, у копчика, как-то грустно обвисли. Словно догадывались, что нежные девичьи ручки не прикоснутся к ним; не завяжут на торжестве. Шастун принялся расправлять бант. Старший подошёл к нему и крепко обнял со спины. Он был так во многом бесполезен для этого израненного ребёнка, из-за чего удивлялся всякий раз, когда Антон просил его совета. Арсений не знает, как лучше. Он вообще напуган всем этим чуть ли не больше, чем сам мальчишка. И эти объятия — немногое из того, что делает Попов для младшего, а не для себя. Он пытается утешить, подарить частичку своего тепла. Он хочет, чтобы Антон знал: что бы ни случилось, за его спиной всегда будет он. Не лучший боец, не самый сильный и стойкий; но он будет стоять до самого конца, до последней капли крови. — Поговори с ней, — выдыхает куда-то в затылок школьнику доктор. — Даже если не простит, вам необходимо поговорить сейчас, когда нет накала чувств. Просто спокойно всё обсудите, — Арсений чувствует, как худые плечи немного расслабляются. Видимо, это всё же действует. Попов немного отстраняет от себя парня, поворачивая так, чтобы он видел мягкую улыбку. — Чем бы это ни закончилось, я буду с тобой. Можно? — Нужно, — Антон ласково гладит старшего по ладони, которой тот держится за его плечо. Какой же он всё-таки ребёнок.