Приказал долго жить

Антон так и не вернулся домой. С началом учебной четверти у Арсения в квартире появляется подозрительно много вещей школьника: какие-то учебники, тетради с конспектами, цветные маркеры и одежда. И, что более удивительно, Попов, который всю жизнь считал проживание с кем-то неудобным и довольно рутинным занятием, не был против. Даже как-то наоборот. По вечерам, когда у мужчины заканчивался рабочий день, они вместе ходили в магазин за продуктами. Шастун к тому моменту уже успевал сделать всю работу по дому, которую этим неловким ручкам мог доверить старший, и домашку. Хотя иногда мальчишка ждал Арсения: тот помогал ему, особенно с биологией и химией. Сидя на кухне, Антон умилялся, потому что Попов стоит в домашней одежде, перевязав фартук на талии, и в одной руке у него лопатка, которой он что-то мешает, а в другой — учебник. Такой сосредоточенный, внимательный, домашний… Антон знает, что загостился. Но не может заставить себя собрать свои вещи и уехать в большой — неправдоподобно большой для троих человек — дом. Там холодно и одиноко, ведь отец уже давно уехал по работе, а мать благополучно тратит отцовские деньги в Марселе. Ему так хорошо в последний раз было только с Димой, у него дома. И, хотя дни у Попова вообще не похожи на те, что они проводили с дядей, парнишка всё же понимает: здесь его место. Нет, не так: здесь место, где он любим. И любит. Впервые эта мысль его огорошила. Но всё удивление потонуло в волне заботы и комфорта, которыми его окружил старший. И Антону так сильно хотелось больше. Больше объятий, больше касаний, больше Арсения. Ему хотелось признаться, раскрыть все карты — и будь что будет. Но слова застревали в горле, будто знали, что ещё не пришёл их час. При всей своей браваде, мальчишка точно знал, что не справится, если потеряет ещё и Попова. Страх не даёт сделать отчаянный шаг. И даже уговоры Оксаны, с которой он смог помириться после совета Арсения просто поговорить, не помогли парню. Он до боли в животе и несварения опасался того, что мужчины не будет в его жизни. А потом Арсений стал замечать, что школьника частенько не бывает дома. Старший привык к неуклюжему чуду, живущему с ним, и уже не мог представить, что всё будет иначе. В его жизни были разные отношения: одни воспламенялись и горели быстро затухающим бенгальским огнём; другие — постепенно переходящий из ненависти в любовь кусок льда, который таял и оставлял после себя только недолговременную привычку. И почти все они — только ради секса, как бы всё не начиналось. С Шастуном всё было не так: они были знакомы уже много лет, потихоньку притирались друг к другу. Медленное привыкание. Они словно были друг для друга лекарством, пущенным по вене. Рядом с мальчишкой Арсений вспомнил, что есть не только деньги. Он вспомнил, каким был когда-то мечтателем. И как важно быть с кем-то. Попов подпустил Антона к себе настолько близко, что теперь не хотелось отпускать. А ведь мужчина знал: однажды парню всё равно придётся вернуться к родителям, хочет он того или нет. Да и то, что частенько мальчишки не бывало дома до поздней ночи, не давало покоя. В один из таких дней, когда Антон вернулся около одиннадцати ночи, мужчина с порога сгрёб его в охапку и крепко прижал к себе. Скучал. Волновался. Извёлся. Нафантазировал ужасов: от того, что Шастун подсел на наркотики, до того, что он просто тусуется с друзьями или девушкой. Оба варианта болезненно кололи сердце врача. — Арс-сений Сергеевич? — чуть ли не задыхаясь в крепких мужских объятиях, выдавил Антон. Он хотел бы тоже обнять старшего, но руки были так плотно зажаты между двумя телами, что нельзя было пошевелить ими. — Что-то случилось? — Беспокоился, — на выдохе произносит Попов. И с новой силой стискивает мальчишку, запускает одну руку в волосы на затылке, вынуждая Шастуна наклониться и уткнуться носом в чужую шею. Холодный. — Замёрз? — Немного, — честно признаётся Шастун. Когда так близко прижимают и говорят такие слова, против воли вырывается правда. Арсению не обязательно на весь мир орать, что действительно волнуется; его лаконичный ответ бьёт в самое сердце. — Простите, я не думал, что буду так поздно возвращаться. Мужчина отстраняется. Бегло осматривает Антона с ног до головы, хватаясь за острые плечи. Всё такой же худой. У Арсения не рентгеновское зрение, но он почему-то уверен, что всё с мальчишкой хорошо. Наверное, ему просто хочется так думать. И он прикусывает внутреннюю сторону щеки, смотрит на школьника побитым котёнком и словно ждёт, что тот объяснится и без просьб. Попов всё ещё помнит, что он не имеет права требовать с Антона ничего. — Чаю сделаете? — мягко улыбается парень, стаскивая с ног кеды даже не развязывая. А потом он засовывает обе руки в карман худи, чем-то там шелестит, вытаскивая на свет фасовочный пакетик, в котором лежат мини-шоколадки Ritter Sport. Попов как-то раз сказал, что так ни разу их и не пробовал, вот Антон и оббегал половину района после важной встречи, чтобы накупить всех вкусов. — У меня есть сладости и потрясающая новость! Арсений ставит перед ними на столе чашки, а сам жадным взглядом упирается в принесённое мальчишкой угощение. Во рту скапливается вязкая слюна. Он хочет, но не собирается показаться дикарём. Да, он давно уже получает немаленькие деньги, но тратить огромные суммы на шоколад просто не позволяла въевшаяся в подкорку мозга мысль, что они с отцом всегда в чем-то нуждаются. И да, мужчина очень хочет попробовать, но вначале… Антон и его невероятные новости. — Ну? — нетерпеливо спрашивает старший. Мальчишка тихонько хихикает себе под нос, а Арсений не может сдержать улыбки. И наконец-то немного расслабляется. — Я поговорил с адвокатом. И он сказал, что через судебный иск можно… Э-э… Ну как там, — Антон сам на себя шипит, стучит ладошкой по затылку, будто пытается заставить двигатель работать. Он ведь хотел выложить всё на духу, а в итоге слово забыл. Дурья башка. — Аннулировать, во! Короче, через суд я могу аннулировать запись о том, что мои родители — это мои родители. Но это при условии, если я докажу это ДНК-тестом. Запись в свидетельстве о рождении будет недействительна, а они автоматически лишаются родительских прав на меня. Лепечет на одном дыхании мальчишка, а сам сияет, как начищенная монета. Он глубоко дышит, пытается восстановить нормальное сердцебиение и работу лёгких, и ждёт реакции Попова на эту потрясающую новость. Тот несколько секунд сидит с непроницаемым лицом, пытаясь осмыслить сказанное, а потом облегчённо выдыхает. Хотя по его взгляду нельзя сказать, что он доволен. — Я рад, что ты добьёшься своего и будешь счастлив. Антон в гробу видал такие неискренние поздравления. Как будто Шастун сказал что-то плохое. Или признался в том, что уничтожил всех дорогих для Арсения людей. Парень склоняет голову вбок, а одну ладонь кладёт поверх мужской. — Что-то не так? Я… Чем-то обидел вас? — радость сменяется тревожностью. Сердце не успело успокоиться, как стало гулко стучать, что шум даже в ушах было слышно. И тут в его голову приходит мысль: а вдруг Попов беспокоится, что школьник и дальше будет занимать его жилплощадь. От мысли, что ему надо уехать от Арсения, горько становится уже мальчишке, но он проглатывает этот осколок собственного сердца. Если этого пожелает старший, он повинуется. — Если вы переживаете, что я решу перебраться к вам после этого, то не стоит. Я уеду на студию, например, и не буду вам мешать… Он ещё много чего говорит. Тысяча слов — в один поток. Кажется, он даже не делал пауз между предложениями, покраснел весь и чуть не начал задыхаться. Попов мало чего понял из этого словесного смузи, но точно знал, что школьник его не так понял. Арсений сжимает ладошку Шастуна, вынуждая его замолчать. — Дыши, ладно? Дыши, Антош, — Арсений и сам следует своему совету, делая несколько глубоких вдохов и выдохов, подавая пример младшему. Старшеклассник послушно повторяет за ним. И смотрит своими невозможными преданными глазами. Мужчине даже совестно становится, что он довёл его до такого состояния. — Я не хочу, чтобы ты куда-то уезжал. Мне нравится, что ты здесь, со мной. Он честно признаётся. И тяжело сглатывает. — Мне нравится быть с вами. Они почти одновременно облегчённо вздыхают. И понемногу начинают хихикать. Просто потому, что могут. Пальцами друг за друга сильнее цепляются, не отпускают. И так не хочется этот момент прерывать, но Антон снова смотрит на него тем самым взглядом, который говорит: «Я помню, что ты был расстроен. Расскажи мне, пожалуйста». И Арсений, постукивая пальцем по столу, максимально оттягивает этот момент. — Я просто чувствую себя немного погано из-за того, что оказался таким бесполезным. Помочь ведь тебе хотел, а ты со всем справился сам, — Попов хочет добавить, что Антон ещё находил ресурсы, чтобы поддерживать и утешать его, но не решается. Кусает губы, смотрит в стол, потому что ему правда стыдно, и чего-то ждёт. Может, Шастун, выслушав эти откровения, поймёт, что зря сидит на этой кухне и уйдёт. Ведь мужчина, с какой стороны ни глянь на ситуацию, не справился. А Антон — потрясающий. Сильный такой, стойкий. Арсений напрочь забывает о тех месяцах, когда мальчишка отчаянно пытался себя убить. Ведь он живой — тут, перед ним, крепко сжимает его ладонь. Он живой и нашёл выход из своей ситуации. — Дурак? — фыркает Шастун. Настолько недовольного и по-детски обиженного голоса старший, наверное, никогда не слышал от подростка. Арсений несколько секунд смотрит на него притупленным взглядом, а Антон выдыхает, и теперь уже утверждает: — Ду-ра-чи-на. Как вам вообще могло такое в голову прийти? Да если бы не вы, я был бы едой для червей. Парень бросает эти слова так, словно его тело — его живое, красивое тело — ничего не стоит. Попов рычит на него подрастающим котёнком. Царапаться хочет, но не может: его ладонь по-прежнему крепко держат чужие пальцы. Но в недовольных голубых глазах так и плещется это невысказанное: «Антон!». — Просто вы спасли меня. Наверное, я очень хотел, чтобы в те моменты рядом оказался кто-то, кто не смог бы пройти мимо. Делали вы это из-за работы или по каким-то другим причинам — не важно. Я всё ещё жив. И это ваша заслуга, — Антон колеблется несколько секунд, а потом стекает со стула на колени, обнимая чужие бёдра. — Спасибо, — шёпот. Это только для Арсения. И даже стены не должны их подслушивать. Попов нервно ёрзает на стуле, не зная, куда ему податься: не то самому скатиться на пол и затащить мальчишку в объятия, не то поднять того назад, на стул. Мозг — думает, руки — делают. Одна ложится на костлявое плечо, вторая — зарывается в светлые кудри волос. Мужчине нечего сказать, только где-то неприятным червячком грызут воспоминания о тех словах, что он бросил в медкабинете. Жестоко. Антон простил, хотя Арсений не стал бы. Даже за тысячу спасений. Арсений в который раз понимает, что Шастун сильный. Справляется за них двоих, наперекор всем своим сомнениям принимает решения и идёт к своей цели. И этот сильный мальчик сейчас трясётся в его руках, доверчиво прижимается к чужим коленям и словно ищет защиты. Арсения кроет. Сперва — виной, потом — ощущением того, что он всё это время заблуждался. Арсений тонет. В своих нехороших мыслях. Сказанные недавно Антоном слова растворяются как влага на солнце. Без следа, без результата. Он должен был проявить инициативу, хотя бы поинтересоваться, где парень так долго пропадает. А вместо этого — пустил всё на самотёк; вёл себя так, будто наплевать. Презрение к самому себе острой косточкой застревает в горле. Он как будто безжалостно приложил ватку с антисептиком к чужой разбитой коленке, а подуть забыл. Дурак. Идиот. И он так много хочет сказать Антону. Если не извиниться, то хотя бы быть с ним настолько же честным. Но вместо этого — нащупывает его ладошки и сжимает. — Что ты планируешь делать? — Хоть я и могу подать иск в суд сейчас, но без помощи органов опеки или родителей ничего не получится. Так что я планирую дождаться дня рождения и сделать это, — Шастун задумался, вспоминая, какое сегодня число. — Через четыре дня процесс пойдёт.

***

Арсений возвращается с работы, когда Антон стоит в коридоре у большого шкафа-купе с зеркальными дверцами. Мужчина приподнимает бровь, с удивлением замечая, как школьник застёгивает пуговицы на рубашке. Выглядел он, надо признать, очень красиво: чёрные узкие брюки, свободная рубашка, из-за которой мальчишка выглядел хрупким и невесомым. Он склонял голову то в одну, то в другую сторону, глядя на своё отражение в зеркале. И будто совершенно не замечал, что Попов с пакетом продуктов в одной руке и портфелем в другой, так и не сдвинулся с места. Красивый. Арсений думал так о Шастуне всегда: и когда он спал, скинув наполовину с себя одеяло, и когда выходил с покрасневшими щеками и коленками из ванной, и когда сонный по утрам нехотя напяливал на себя школьную форму. Даже когда жадно запихивал в себя ужин или сидел с набитым шоколадом ртом — всё равно красивый. Старший без зазрений совести думает о том, что не считал Антона хотя бы симпатичным только в те моменты, когда он лежал на кушетке в медкабинете полумёртвый. Мужчина улыбается. Оставляет все вещи на полу, скидывает обувь и вешает куртку на крючок. Напяливая на ходу тапочки, он прошаркивает к мальчишке и, обняв его со спины за плечи, целует куда-то в затылок. Шастун переводит взгляд со своего отражения, на Арсения в зеркале. Уставший, немного замученный. Оно и не мудрено: работать с подростками — неблагодарное дело, высасывающее все жизненные силы. Парень кладёт руку поверх ладони старшего, слегка сжимая её. — И куда это ты на ночь глядя собрался? — Арсений спрашивает. Арсений волнуется. И, хоть это неправильно, у Антона от этого явно выраженного небезразличия сердце закручивается в приятный узелок. — На свидание. У Попова подкашиваются коленки. Антон не придаёт особого значения словам, которые кидает. Будто не он два дня назад сидел в ногах у мужчины, помогая ему собрать свои чувства как пазл. Хватка длинных пальцев на плече слабеет, рука почти висит на Шастуне. И только тогда подросток осознаёт, что его поняли неправильно. Немного стыдно. Антону отчего-то казалось, что они прекрасно друг друга поняли. Наверное, им всё же стоило обоим более ясно изъясняться. В любом случае, это дело не сегодняшнего дня — им надо для начала устаканить всё в себе, чтобы лезть к другому. — Это встреча с той девушкой, на которой меня хотят насильно женить родители, — Шастун осторожно трогает чужую ладонь — а вдруг нельзя. Но, не встретив сопротивления, мягко гладит её большим пальцем. — Не переживайте. Это «не переживайте», сказанное на выдохе, почти как жизненный ориентир Антона, оседает никотиновым дымом в лёгких. Мысленно Арсений даёт себе оплеуху; напоминает, что он мало чего сделал для парня, так что сейчас самое время выкрутить поддержку на полную. — Я думал… — Попов выглядит крайне растерянным. У него пока не складывается картинка в голове, но по глазам видно — шестерёнки активно работают. Между тем, Антон, кажется, начинает понимать, чем озадачен мужчина. — Не понимаю. — Иск будет подан только завтра, но рассматриваться он может ещё два месяца. Так что до того момента, как родителям придёт повестка, я буду их слушаться. Противника нужно деморализовать, — улыбается. И Арсению хочется податься вперёд, оставить невесомый поцелуй на юношеских губах. Антон разворачивается и бегло чмокает Попова в щеку. Всё ещё улыбается. Покрывается лёгким румянцем. Хватает с комода телефон и ключи, и, обещая вернуться как можно раньше, вылетает из квартиры, попутно вызывая такси. Арсений так и стоит истуканом в коридоре. А место поцелуя, кажется, горит под подушечками пальцев. Чёрт.