Приказал долго жить

Судебное дело продвигалось даже быстрее, чем Антон на это рассчитывал. К середине мая разъярённый отец ловил мальчишку по всему городу, чтобы вставить по первое число и получить какие-никакие объяснения. Андрей так зол, что у него едва раскалённая лава из глаз не течёт. Подросток блокирует его номер телефона, запрещает писать в социальных сетях и упрямо прячется в стенах школы, чтобы Арсений сам отвёз его домой. Правда, момент «Х» — когда они нос к носу сталкиваются с отцом — всё же наступает. Разговора, как и планировалось, не получается. Антон нервно глотает вязкую слюну и храбрится, чтобы у отца даже мысли не возникло, что его боятся. А тот, словно гончая, ощущает страх каждой клеточкой своего тела. И напирает на мальчишку, чуть ли не загоняя его в угол. Андрей чем-то угрожает — школьнику плевать. Он лишь надеется, что Попов, как это бывает во всех драмах, не покажет своей милой мордашки в ближайшее время, чтобы мужчина не понял, на что можно давить. Антон обещает добиться своего. И Шастун-старший уже почти сдувается, готовится уйти в пассивную войну с сыном. Знает ведь, что потеряет, когда правда вылезет наружу. Агрессивный такой лишь потому, что действительно понимает всё. А ему нужна власть, нужны деньги, нужно превратить конкурента в союзника — без подростка всё это невозможно. У Андрея это «удержать» выжжено на внутренней стороне век, кружится галлюцинацией вокруг него. И потому одно неосторожное слово про смерть Димы спускает у неадекватного мужчины последние тормоза. Парень готов поклясться, что слышит, как что-то внутри его отца лопается натянутой резиной. Всё происходит за секунду, но кажется, будто целую вечность — и обжигающий удар опускается на левую щеку. Отпечаток чужих пальцев горит красным цветом, припухает и неприятно саднит. Кожа в одном месте трескается, и красной тонкой полосой вырисовывается царапина, вокруг которой уже намечается синий след — синяк, оставленный кольцом. Шастун думает, как бы скрыть это всё от Арсения. Конечно, разбираться он не полезет, но однозначно распереживается. Включит в себе режим строгого доктора Попова, будет выхаживать его, словно пятилетнего ребёнка с ангиной. Антону приятны забота и беспокойство старшего, и всё же это слишком. Мальчишка всхлипывает. Не то от боли, не то от мыслей о том, как будет суетиться взволнованный Арсений. Накидывает капюшон на голову и надеется, что успеет проскользнуть из прихожей сразу в ванную, а оттуда — в кровать, притворяться спящим и уставшим. Но Попов перехватывает подростка в коридоре. Из кухни слышит, как открывается входная дверь, и выглядывает. Ласковым взглядом мечется по Антону, держит лопатку в руке. От него веет этим домашним вопросом: «Будешь кушать?» — на который невозможно ответить отказом. И у парня был шанс сбежать: пока он стоял спиной к мужчине и разувался. И всё же… Младший разворачивается и буквально впечатывается в него. Обнимает руками его торс, сжимает домашнюю слегка растянутую футболку. Сутулится немного, чтобы уткнуться Арсению в шею. От него пахнет специями, лекарствами после рабочего дня и остатками парфюма. Парень едва не скулит: запах лучше был только у дяди Димы. Если бы Антон мог, он бы расфасовал аромат мужчины по пакетам и заморозил, чтобы открывать и вдыхать, когда будет совсем невыносимо. Шастун жмётся здоровой щекой, требует ласки. Ведёт себя как кот. Арсений умилённо вздыхает. Смотрит на него искоса, что даже глаза начинают болеть. Но не хочет отводить взгляд. Касается свободной рукой сперва чужого немного красного носа. Холодный. Если бы у Попова были силы отстранить от себя мальчишку, он бы согрел его нос своим поцелуем. Но школьник отчаянно прижимается к нему. Сил противиться нет вообще. Попов откидывает капюшон. И тогда в его бесконечном омуте нежности появляется тревога. Чёткие следы огромной — очевидно, мужской — ладони клеймом остались на бледной щеке его мальчика. И как венец отпечатка — царапина. Наверняка это больно. Арсений наклоняется и дует, будто может так помочь. Парень вздрагивает от этого. Раздражённая кожа отзывается неприятными ощущениями. — Только не говори мне, что это твой отец, — Арсений боится трогать даже кончиками пальцев. В паре сантиметров от лица водит ногтем, вырисовывая в воздухе отпечаток. И Антон молчит. У него немного дрожат губы и глаза закрываются, словно он старается сдерживать слёзы. Попов всё понимает. Крепче прижимает к себе подростка. Отводит руку дальше от лица, впутывает пальцы в светлые волосы. Массирует кожу, чтобы просто немного расслабить (кого из них?), и не даёт отстраниться. Гладит, ласкает Шастуна, чтобы просто отвлечь, успокоить, показать: он здесь, он рядом. Арсений некстати вспоминает те самые поломанные часы, которые до сих пор лежат где-то в гостиной. Антон ведь сейчас такой же, да? Шастун нуждается не то в ремонте, не то в замене половины запчастей. Арсений не может починить его изнутри, но может сделать это состояние хотя бы чуточку лучше. Во всяком случае, старший на это надеется. А потому, кинув лопатку куда-то наобум в кухню, в надежде попасть в раковину, он хватает пакет со льдом из морозилки и тянет плохо соображающего подростка за собой в комнату. Усаживает его на диван, а сам, схватив первое, что попалось под руку — это была его рубашка, — заматывает лёд и прикладывает к пострадавшей щеке. Мальчишка шипит. Арсений шепчет что-то успокаивающее, ласковое. Гладит его по ладошкам, по здоровой щеке. Наконец-то оставляет поцелуй на кончике носа. И словно пытается по кирпичикам выстроить вокруг разбитого, потерянного Антона стену из заботы и нежности. — Лёд поможет немного снять припухлость, — наконец-то комментирует Попов, когда по школьнику видно, что он не витает в облаках и не фокусируется на нескончаемом потоке боли. А Арсений чувствует, как под его рукой намокает ткань. Наверняка на рубашке останется след от царапины. Но всегда бережливому мужчине так наплевать. У парня облегчение вырисовывается на лице: расслабленные брови, никаких ненужных складочек на лбу, делающих его юное лицо каким-то сильно постаревшим. Даже кончики губ немного приподнимаются. — А я слышал, что тёплое тоже помогает, — зачем-то шепчет Антон, обхватывая пальцами запястье старшего. Дрожь проходит по телу человека напротив. Лёд чуть было не выскальзывает из его рук. Несколько секунд мужчина просто смотрит в глаза подростка. Мало о чём думает; только если о том, какие уставшие у него глаза. Арсений трясёт головой, откладывая рубашку и лёд в сторону. А сам тянется ладошкой к щеке. Оглаживает сперва только кончиками пальцев, без нажима проходит по царапине, делая пометку в своей голове, что надо будет обработать перекисью. Антон ластится к ладошке, словно котёнок. Трётся, улыбается. И закрывает глаза, полностью вверяя себя и своё тело в руки старшего. До Попова будто только сейчас доходит, каким же он был идиотом всё это время: мальчишка доверился ему безоговорочно сразу. А мужчина даже не заметил этого. Попов убирает ладонь. Она по температуре почти ничем не отличается от кожи на лице парня, поэтому не приносит никакого эффекта. Вместо этого, поменяв положение (теперь он сидел не на корточках, а на одном колене возле дивана), Арсений носом-кнопкой нарисовал какой-то полукруг вокруг красной полосы, обжигая щеку горячим дыханием. И принялся оставлять лёгкие поцелуи: около подбородка, выше вдоль линии челюсти, у самой мочки уха, ближе к скуле, в уголок чужих губ. Рукой мужчина вслепую нашаривает ладонь Антона. Переплетают пальцы. Теперь старший чувствует, как подросток то ли переживает, то ли стесняется: у него влажные ладошки и почти незаметное дыхание. Арсений невольно улыбается, ещё раз целует Шастуна в уголок губ и шепчет: «Успокаивайся, котёночек». Как ни странно, это помогает, хотя и вгоняет мальчишку в краску. Арсений упирается лбом в висок Антона. Дышит так умиротворённо, почти как во сне. Парень просто не может не расслабиться рядом с таким домашним и уютным Поповым. От него всё ещё пахнет приправами, лекарствами и совсем немного одеколоном, но мальчишка впитывает этот запах как губка воду. Хочет в нём раствориться, остаться навечно. И лишь тихо проурчавший живот сбивает всю атмосферу. Мужчина беззлобно посмеивается. Кладёт вторую руку на впалый живот, массируя его круговыми движениями, как будто хочет приручить. — Пойдём ужинать? И разве у Антона когда-нибудь найдутся силы, чтобы отказать такому Арсению?

***

На день, когда было назначено слушание, Арсений хотел взять отгул, чтобы пойти в суд вместе с мальчишкой и поддержать его. Но мужчина — может быть и зря — решил всё же обсудить этот вопрос с Шастуном. Это было воскресенье, в которое они, как всегда, развалившись на диване, смотрели кино. Попов долго мялся и не знал, как подступиться к разговору: а вдруг парень не хочет об этом говорить? Антон заметил, как нервничал мужчина: он метался по дивану и не мог найти удобное положение, теребил край пледа; постоянно хватался за кружку и подносил её к губам, даже когда она уже опустела. Где-то глубоко внутри школьник тяжело вздохнул. По Арсению нельзя было этого сказать, но он очень нерешительный. Возможно, виной всему возраст, но ведь люди и постарше Попова бывают импульсивными, несдержанными. Мальчишка отвернулся к окну, чтобы старший просто не увидел, как он поджал губы. Не то, чтобы Шастуна сильно что-то тревожило, но иногда хотелось, чтобы Арсений брал инициативу в свои руки. Потому что Антон, хоть и не показывает этого, оставаясь наедине часто думает, что мужчина вот так же сидит и не знает, как поставить в их взаимоотношениях точку. Антону тоже больно. Тоже тяжело. И мысли о том, что крутится в своей голове Попов, умиротворения не приносят. Подросток укладывается на плечо Попова, обвивая его руку своими. Ладошками съезжает вниз по предплечью, находя и переплетая своими пальцами чужие. Арсению непривычно. Арсению тепло. По-семейному хорошо и спокойно. Шастун действует на него почти как успокоительное, только лучше. И почему время не может остановиться в этом моменте насовсем? — Расскажите, что вас беспокоит, — шепчет в рукав домашней футболки Антон, слегка трётся носом и ощутимо целует плечо. Арсению иногда кажется, что у младшего ласка по венам течёт. Что он соткан из неё. Попову от этого неуютно. Разве он возвращает Шастуну хотя бы половину того, что отдаёт ему подросток? Неужели Антон готов вот так просто, фактически даром, отдать всего себя. Арсений смотрит на светлую макушку и тяжело сглатывает, понимая: он разрушает чужую жизнь. Если он не возьмёт себя в руки, то разрушит мальчишку, разберёт его по кирпичикам. И от него уже ничего не останется. Свободной рукой зарывается в волосы на затылке Антона. Мягко массирует подушечками пальцев кожу. Он ведь чувствует? Чувствует, что мужчина правда старается изо всех сил? Арсений едва ли понимает, как нужно выражать свои эмоции. А ведь трепетная нежность к мальчишке разрывает его сердце. — Могу я пойти с тобой в суд? — всё-таки спрашивает. Не утверждает, не доминирует, не добавляет это ужасное «если хочешь». Антон медлит, тянет с ответом. — Не стоит, — утыкается подбородком в плечо, чтобы видеть мужчину хотя бы в профиль. Но тот склоняет голову и смотрит сверху вниз. С ракурса подростка виден небольшой второй подбородок и нос кажется больше, но почему-то Попов всё равно прекрасен. — У вас работа ведь. — Я возьму отгул, — тут же выпаливает Арсений. И Антон понимает: старший сам сильно хочет быть рядом в тот момент. И если бы у него было немного больше наглости, он бы даже не спрашивал — просто ставил перед фактом. Мальчишку распирает от благодарности. Его мнение ценят. Его выбор будут уважать, каким бы он ни был. — Не надо, говорю же, — Шастун старается говорить строго. Но его осоловелый взгляд и полусонный голос делают эту попытку умилительной. Мужчина улыбается. — Я не хочу, чтобы вы приходили в суд. Хочу вечером прийти домой. Чтобы вы обняли меня, даже если всё закончится плохо. Особенно если всё закончится плохо. Антон улыбается. У него расползаются «гусиные лапки» — Арсений может думать лишь о том, что у парня вместо глаз два маленьких солнышка. Старший греется от этого взгляда. Треплет светлые волосы и, наклонившись, целует в макушку. И только сердце продолжает заходиться в бешеном темпе от одной только мысли о том, что эту квартиру Шастун считает своим домом.

***

«Вернуться бы поскорее домой», — это всё, о чём может думать подросток, пока адвокат зачитывает что-то со своих бумажек. Суд длится уже несколько часов. У Антона болит голова: отец орал, даже пытался кидаться на него с кулаками. Из-за этого слушание хотели отложить или перенести на другой день, но в итоге закончилось всё тридцатиминутным перерывом и пачкой валерьянки. Андрей всё равно нервничал. Пытался испепелять мальчишку взглядом, даже в перерывах подходил к подростку с угрозами, но юрист всегда был рядом и обещал организовать ещё одно дело, если мужчина не уберётся с глаз долой. Правда, всё это было сказано какими-то заумными терминами, но суть все уловили. Мать даже не пыталась делать вид, что горюет. Потрясённой, впрочем, она тоже не выглядела. Лишь сказала перед самым началом: «Я не ожидала от тебя такого», — и хмыкнула. Как расценивать её слова Антон так и не понял, но был рад, что хотя бы с её стороны всё обошлось без традиций лучших российских сериалов. Хуже всего, наверное, пришлось дедушке. Он узнал о суде незадолго до дня «X». И чуть было не слёг в больницу с сердечным приступом. Всё обошлось скорой. И большими виноватыми глазами Шастуна-младшего, которыми он всё то время, что врачи делали какие-то свои манипуляции, смотрел на Александра. Конечно, пожилой человек в последнюю очередь рассчитывал, что его дети будут так друг к другу относиться. И всё же он пришёл на слушание. Ни разу не сказал ни слова, только в молчаливом жесте поддержки сжал худое колено внука, когда они во время перерыва сидели рядом. А всё, чего хотелось Антону, — это домой. Поскорее бы к Попову. Наверняка он там весь на нервах сидит. Прислал ему уже с десяток сообщений, которые Шастун не читал лишь потому, что боялся расплакаться. Он итак едва держится: смотрит в глаза человека, который так бессовестно обманывал его семнадцать лет и убил того, кого мальчишка очень сильно любил, и видит лишь презрение. Ледники теплее, чем взгляд Андрея. Антон покрывается мурашками. Наверное, поэтому Антон, как только судья ударил молотком, объявив результаты слушания, сорвался с места. Он скомкано поблагодарил адвоката и пообещал, что обязательно напишет позже, немного пристыженно посмотрел на дедушку, избежал нежелательного прикосновения Андрея, вызывая по пути к выходу такси. Всё ещё хотелось плакать, сбежать из этого храма правосудия и оказаться дома. Шастун хотел было нагло потребовать водителя давить на газ, но даже сквозь туман в мыслях и сильнейшую трясучку мальчишка понимал, что это может плохо кончиться. Не хотелось ни подставлять человека за рулём, ни становиться виновником аварии. Руки дрожали так сильно, что ключ не попадал в нужное отверстие. Только неприятно скрежетал по металлу. Дверь открыли изнутри, видимо, услышав шум и возню. Но в тот момент ещё не до конца адекватным разумом Антон понял, что Арсений ждал его прямо в коридоре. Наверняка нетерпеливо нарезал круги туда-сюда, сжимал в руках мобильный, проверяя каждые несколько минут, не писал ли парень. Попов затащил оторопелого подростка в квартиру, сразу в объятия, так что процесс закрытия двери проходил медленнее и тяжелее. Сжимает в своих руках так, будто они не виделись целую неделю. И не спешит задавать этот вертящийся на языке вопрос: «Ну как?». Прижимает к себе так, словно хочет превратиться в одно целое. Беспорядочно гладит по спине, поднимаясь выше к оголённой шее. Антон чувствует, что к его коже прикасается пластырь. Надо бы отругать мужчину; спросить, где он так. Но у мальчишки не хватает сил даже на то, чтобы тоже обнять. Стоит, будто подзаряжается. Тяжело дышит и понимает, насколько же сильно его вымотала эта нервотрёпка в суде. А ведь там он хоть и с натяжкой, но чувствовал себя не так уж и плохо. Но когда Арсений так льнёт к нему, у подростка отключаются все запасные источники питания. Перед Поповым ему не нужно притворяться, будто всё хорошо; рядом с мужчиной не хочется курить и пытаться заглушить душевную боль голодом. У подростка коленки подкашиваются, так что старшему приходится сильнее прижимать его к себе; одной рукой он хватает парня под попу, вынуждая обхватить свой торс ногами, а второй зарывается в волосы на затылке. Антон словно уменьшается в размерах. Умудряется скрутиться так, чтобы носом уткнуться в шею мужчины, которую обвивает руками. Прячет там своё лицо, как напуганный котёнок. Арсений всё ещё не задаёт терзающий его вопрос, но сам теряется в догадках. Только сдвигает всё с невысокой тумбы в прихожей — какие-то щёточки для обуви с грохотом валятся на пол, но так наплевать. Мужчина сажает Шастуна на освободившееся место. Хочет поднять его лицо и наконец-то поговорить, но мальчишка лишь сильнее сжимает своими руками чужую шею. И шёпотом выдыхает что-то вроде: «Ещё минутку… Теперь не страшно». Попов мысленно рисует ещё одну галочку на стене своих ошибок. Ему следовало больше говорить с подростком о его чувствах, о его тревогах. Арсений же наивно вёлся на улыбку и внешнее спокойствие. Дурак. Какой же он дурак. Антон же, как бы адвокат ни убеждал его в том, что с такой доказательной базой, они выиграют суд почти со стопроцентной уверенностью, всё равно опасался. А если бы Андрей дал взятку судье? Или кому-нибудь из приставов, чтобы подменили улики? Мальчишка знает, что Шастун-старший умеет разрушать чужие жизни в мгновение ока. Если бы не охрана, то мужчина избил бы его прямо в здании суда. Если бы Антон не торопился поскорее увидеться с Арсением, то его словили бы и зажали в ближайшем углу. И, что хуже всего, если бы они всё-таки проиграли это дело, парню пришлось бы вернуться к Андрею. — Котёночек, ну, посмотри на меня, — Попов гладил подростка по голове, накручивая его немного отросшие волосы на пальцы. Второй рукой он несильно давил на плечо, намекая Шастуну, что стоило бы отстраниться. Мальчишка нехотя отпускает мужчину. И смотрит на него, будто ждёт, когда дадут отмашку говорить. — Расскажешь, как всё прошло? — но, тут же, проводя пальцами по чужим щекам, выдыхает и вымученно улыбается. — Я так волновался. Мог бы хотя бы на одно сообщение ответить, — без упрёка. Антон смотрит на него совсем немного виновато. Может быть, чуть позже, когда все эмоции не будут так сильно кипеть внутри, он сможет рассказать старшему, почему не ответил. А пока лишь кусает губы, трётся о ладонь и шмыгает носом. Арсений больше не просит рассказать. Не давит — ждёт, когда мальчишка сам созреет для разговора. И сердце так бешено стучит в груди. Он всё ещё переживает. — Я… Мы… — теряется в словах подросток. Хватается пальцами за чужое запястье, ищет поддержки. И Арсений кивает, мягко улыбаясь: мол, он тут, рядом, и так будет всегда, что бы мальчишка сейчас ни сказал. — Мы выиграли. Я больше не их сын. Веришь, Арсений? Мы выиграли! Антон не замечает, как переходит на «ты». Слышит собственный пульс шумом в ушах и чувствует почти болезненное биение сердца. Сказав вслух, парень понимает, что становится свободнее. Он рвано выдыхает через рот — всё это больше похоже на смешки, но какая уже разница? Подросток, кажется, сам себе не верит. Только повторяет как мантру: «Веришь?». Арсений верит. Он как будто смаргивает тревогу. И теперь в ясных голубых глазах только счастье и какая-то неконтролируемая нежность. И, глядя на мальчишку, не верящего в собственную победу, мужчина наконец-то понимает, что его разрывало изнутри. И за всё это время он впервые не застывает в нерешительности. Ладонью скользит немного вниз со щеки, чтобы зацепиться за шею. Большим пальцем оглаживает щеку Шастуна, будто даёт ему несколько секунд форы. Но парень не отстраняется. Попов тянет его к себе, сам же поддаётся вперёд. И наконец-то целует в губы. Мягко, нежно. Он словно хочет, чтобы Антон понял то, что все эти месяцы Арсений не мог сказать словами: «Я здесь, я рядом. И я люблю тебя». Мальчишка неумело шевелит губами, даёт свой ответ: «Я дождался тебя». Рука, которой он всё ещё держит запястье Попова, дрожит. И то, чего он опасался больше всего в зале суда, происходит — скопившиеся под ресницами слёзы стекают по щекам. Арсений не сразу понимает, что происходит. Отстраняется через несколько секунд, утирая одну из слезинок большим пальцем. Шастун почти разочарованно всхлипывает, когда дыхание старшего пропадает с его лица. И Антон правда не хочет, чтобы всё было так. Но просто не может себя сдержать — начинает рыдать почти взахлёб. У него дрожат плечи. Мальчишка шмыгает носом, пытаясь хоть как-то дышать. И тянет руки к лицу, чтобы спрятаться от взволнованного взгляда Попова. Всхлипывает так громко, что у мужчины сердце кровью обливается. В последний раз он видел парня таким, когда он рассказывал о сложных взаимоотношениях в его семье. — Что с тобой, Антош? — обеспокоен. Гладит чужие коленки, судорожно хочет ухватиться то за руки, то за плечи, но сдерживается: даёт мальчишке немного личного пространства. Попов видит перед собой не сильного и слишком взрослого Антона, каким тот всегда казался, а обыкновенного подростка. Это выбивает почву из-под ног, ведь мужчина иногда забывает, что так и должно быть. Антон лишь качает головой, мычит какое-то: «У-у», — просто не может сказать, что ничего не случилось. Арсений понимает. Подрывается и бежит на кухню за водой. Помогает Антону пить, придерживая стакан, а сам шепчет куда-то в висок парню: «Успокаивайся, котёночек. Ну же, не плачь, у меня сердце разрывается». Шастуну сейчас даже почти не стыдно, только если за то, что он заставляет старшего так сильно переживать. Мальчишка первым падает в объятия Попова. И только в них, пристроившись на чужой груди, немного успокаивается. Под ухом громко стучит чужое сердце, постепенно сбавляя темп. Антон улыбается уголками губ и прикрывает глаза.

Он наконец-то дома.