Приказал долго жить

Разговор так и подвисает в воздухе. У Арсения внезапно оказывается очень много работы, потому что на его голову сваливаются старшеклассники с повышенным давлением из-за предстоящих экзаменов; а Антон сразу после школы убегает куда-то по своим делам. Возвращаясь к семи вечера, оба утыкаются в свои проблемы. Попов готовит им ужин, а младший то делает вид, что готовится к ЕГЭ, то засыпает прямо за столом, склонившись над книгой. Мужчина знает, что в планах у Шастуна нет университета. Он сам говорил, что не хотел бы сковывать себя на ближайшие пять лет оковами высшего образования. Признавал себя глупым (за что всегда получал подзатыльник от Попова) и негодным для ВУЗа, потому что всё, чего хотелось — шить свадебные наряды. Арсений как сейчас помнит тот разговор. — Я не буду никуда поступать, — в один из вечеров сказал Шастун. Опёрся на дверной косяк, ждал реакции от мужчины, который всё это время спокойно сидел с чаем в гостиной и читал книгу. Младший неловко мялся в дверях, закусывал губу — нервничал. Арсений наблюдал за этим с какой-то ласковой улыбкой. Сделал закладку и отложил книгу, а потом похлопал несколько раз рядом с собой по дивану. Антон беззлобно фыркнул: старший словно котёнка себе завёл. Его это не обижало, просто парень ещё не привык. Словно все прикосновения Попова стали по-другому приятны после того поцелуя. Но ведь об их отношениях они так и не поговорили. Мальчишка сел рядом. Попов осторожно взял чужую ладонь обеими руками, мягко погладил большими пальцами от запястья до костяшек. У Антона всё такая же нежная кожа, а пальцы не чувствовали ни ранок, ни мозолей — мужчина радовался, что в недавно стукнувшие восемнадцать мальчишка ещё не знал, что такое работа. И хотелось оставить его таким нетронутым цветочком, спрятать, как Крош и Ёжик прятали саженец вишни от дождя. Но Шастун не комнатное растение. И его желание спрятать и уберечь — эгоистичное. А ещё такое новое и непривычное для него самого, что на секунду он растерялся. — Антош, — мужчина переложил его руку, которую он держал уже одной ладонью, на своё колено. — Ты сам можешь решить, что делать со своей жизнью. Мм… Я хочу сказать, что в любом случае поддержу тебя, — Арсений замялся, не зная, как выразить мысль. — Наверное, я даже рад, что ты принял такое решение. Вряд ли за прошедший год ты сильно задумывался, чего хочешь, — Шастун стыдливо поджал губы, опуская голову, потому что всё сказанное — правда. — Эй, котёночек, посмотри на меня, ну, — Попов положил ладонь на щеку, вынуждая мальчишку поднять голову. — Это нормально. Я в своё время поступил в мед лишь потому, что мне хватило баллов на бюджетное место. Арсению горько вспоминать. Не то, чтобы он был недоволен своей профессией, — пока он получал достаточно денег, его всё устраивало, — просто мечта у него всегда была другая. Хотел быть актёром, покорять сцену и большие экраны. Хотел светить и быть любимым сотнями людей. Но всё внезапно перевернулось с ног на голову, а мечту о театральном пришлось оставить, ведь более непостоянную и неприбыльную работу сложно найти. Антон будто чувствовал перемену в мужчине. Он сжал его тёплую ладонь, положил поверх его руки свою. И как самый настоящий кот потёрся щекой о пальцы. Ласковый, открытый, полный сочувствия. Парень будто на подсознательном уровне всё понимал. Его понимал. Попов правда не знал, чем заслужил такого человека рядом. Словно спасение; награда за долгие годы мук. — Всё в порядке, это давно не коробит меня, — успокоил его старший. Шастун не мог не верить, но где-то подсознательно всё же понимал, что ему привирают. Но пока Арсений расслабленно улыбался, держа его за руку, это, наверное, не так уж и важно. — Я хочу, чтобы ты сделал для себя более-менее осознанный выбор и занимался любимым делом. Так что не переживай ни о чём. Антон потянулся вперёд, укладывая подбородок на чужое плечо. Потёрся о него, проскользил немного вниз, чтобы уткнуться носом где-то между шеей и ключицей. Рука Попова, которой он гладил щеку парня, скользнула дальше. Кончики пальцев едва коснулись ушей и зарылись в мягких светлых волосах; опустились дальше, к затылку. И оттуда ладонь мягкими поглаживающими движениями дошла до спины, оставаясь где-то в районе поясницы. Они сидят так не очень долго. Антон понимал, что, если он продолжит сопеть в шею старшему, то расслабится и уснёт. А он ещё не всё сказал. Но прервать такие нужные — на самом деле, всегда нужные, — объятия нет желания. И поэтому Шастун бубнил прямо так, как сидел: — Тогда я постараюсь найти себе работу. Попов прекратил гладить подростка. Несколько секунд он просто пытался оценить слова. На самом деле он просто хотел понять, не послышалось ли ему. И когда мозг не подкинул никаких других возможных вариаций, Арсений мягко отстранил от себя парня, положив руки ему на плечи. — Это такая неудачная шутка? Мужчине удивительно. В первую очередь, от самого себя. Наверное, если бы Шастун стал неотъемлемой частью его жизни на пару лет раньше, то и реакция была бы другой. Но сейчас Арсений может только недоумевать. — Э-э-э… Ну, нет, — Антон растерялся из-за такого вопроса. Он ждал если не согласия, то хотя бы какой-никакой похвалы за инициативу. Но по глазам Попова можно понять, что он эту идею не оценил положительно; да и вообще не принял. — Ну, просто ты оплачиваешь всё. И квартиру, и еду… Мне неловко. Я будто содержанка… Или домашний питомец. Шастуну немного стыдно говорить все эти вещи. Он жил с Арсением не первый месяц, но только сейчас до него дошло, что всё это время он был как иждивенец. Конечно, у парня были какие-никакие сбережения, да и от дедушки всё ещё можно было рассчитывать на поддержку, но он даже ни разу до недавнего времени не подумал об этом. — Ты дурак? — Попов вылупился на подростка так же, как тот смотрел на него во время их разговора на кухне (того самого, когда мальчишка жался к его коленям и словно просил спрятать его от всего мира). — Антош, ты вот-вот закончишь школу. Ну какая работа? Вопрос был риторический, но Арсений увидел, как в глазах младшего зашевелились шестерёнки: — Я пока не знаю, — досадливо выдохнул Шастун, понимая свои возможности. — Я ещё никогда не работал, но постараюсь быстро научиться. Попову хотелось глупо хихикать от того, что слова Антона звучали так, будто он собирался учиться лепке из пластилина. Но мужчина сдержался, скользя ладонями вниз по рукам мальчишки. Он переворачивает ладони парня, оставляя по поцелую на каждой где-то в районе линии любви. И Арсений знал, что этим смутил подростка. — И думать об этом забудь, — с напускной строгостью говорил Попов, поднимая глаза на Шастуна. — Я зарабатываю достаточно, чтобы обеспечить и себя, и тебя. Да, возможно это не такая жизнь, к которой ты привык, и всё же… — Арсений растерял весь свой запал где-то к середине фразы, поэтому он попытался поскорее перевести тему. — Просто занимайся тем, что тебе нравится, ладно? И гуляй с друзьями, ты же подросток. Антону хотелось прислушаться к Арсению. Хотелось довериться ему. Поэтому студия внезапно стала для подростка вторым домом. Пару раз он даже не пришёл ночевать в квартиру Арсения — банально уснул, поэтому даже не смог предупредить. На следующее утро виноватый взгляд мальчишки наткнулся на взъерошенного злобным воробьём врача и полупустую упаковку валерьянки. Весь выходной Антон, пытаясь загладить свою вину, ухаживал за Поповым: честно пытался готовить вкусно, но получалось едва ли, но старший всё равно ел с лёгкой улыбкой; долго сидел рядом с мужчиной, убаюкивая его, ведь он не хотел отпускать мальчишку никуда от себя; сбегал в магазин, где купил все ингредиенты для глинтвейна и кучу всяких приблуд для ванной… А позже вечером сделал Арсению горячую ванну с пеной и аромамаслами, даже принёс ему туда стакан горячего алкоголя. Сказать, что мужчина был удивлён под конец дня, — ничего не сказать. Он себе подобное позволял в последний раз… Да, кажется, никогда. Ну, в детстве он любил поиграться в ванной с пенками, но это закончилось где-то в восемь или десять лет. Потом — вообще тяжёлые времена, которые Попов хотел бы вычеркнуть из своей головы, но не может. Он стал именно таким потому, что с ним это произошло. Все его нечастые отношения были не ради любви, а ради того, чтобы был постоянный половой партнёр. А теперь рядом был Антон. Другой. Шастун был для любви, заботы и ласки. Для души. Арсений впервые столкнулся с тем, что не мог выразить своих чувств ни словами, ни действиями. И вот сейчас — идеальный ведь момент для разговора — старший лишь нежится в приятно пахнущей персиками воде, пока мальчишка кормит его с рук виноградом. И вот ещё вопрос, от чего именно так горячо; из-за чего стучит сердце. Попов смотрит на немного порозовевшего подростка. Антон вообще старается лишний раз не отводить взгляд от своих коленей, потому что смотреть на обнажённого Арсения и не краснеть у него просто не получается. Стесняется, боится залипнуть на нём. А ещё стыдится: Шастун даже не представляет, как сам мог бы вот так просто сидеть обнажённым перед старшим. У него не очень подкаченные мышцы, длинные несуразные конечности, худое тело, изуродованное сеткой шрамов и слишком сильно выпирающими костями. А ведь врач всё это видел. По коже пробегают мурашки. И он снова смотрит на Арсения взглядом побитого щенка. — Антош, ты ведь знаешь, что я не сержусь на тебя? — мужчина берёт длинные пальцы мальчишки своей мокрой рукой, мягко улыбаясь. Антон ведь просто не может не ответить на такой ласковый взгляд — уголки его губ поднимаются сами по себе. — Я очень волновался, когда ты не пришёл, но точно не злился. — Знаю, — парень переплёл их пальцы, оставляя миску с виноградом на стиральную машину. — Я просто хотел позаботиться о тебе немного. Или тебе такое не нравится? — встрепенулся Шастун. — Непривычно, — честно признаётся Арсений, поглаживая большим пальцем тыльную сторону чужой ладони. Вообще-то, неожиданный переход на «ты» тоже ему в новинку до сих пор, хотя и нравится. — Но это очень приятно, — тянется ближе к мальчишке, чтобы прошептать в самые губы: — Спасибо. Целует. Для этого они готовы в любое время дня и ночи, а вот для разговора — нет, ни капли. «Ну мы же кажется и так понимаем друг друга», — думают оба примерно так. И продолжают с огромным багажом сомнений ходить изо дня в день. До очередного вторника, который превращает обычные учебные будни одиннадцатиклассника в настоящий Ад. Всё эта Алёна. Она, вообще-то, преподаёт медподготовку у девочек, а потому периодически тусуется в одном кабинете с Поповым. И если раньше Антон её игнорировал — ну подумаешь, какая-то женщина ходит в медкабинет, с кем не бывает — то теперь в его отношении к этому что-то поменялось. Шастун пошёл на разведку. От одноклассниц он узнал, что у этой Алёны Дмитриевны есть свой кабинет, который оборудован под все её нужды. Мальчишка даже заглянул туда на перерыве, пока учительница ошивалась рядом с Поповым. Арсений не то, чтобы выглядит суперсчастливым, когда под боком ходит какая-то женщина; иногда он даже слегка раздражён — это мешает работе. И всё же не прогоняет её. Он похлопывает Шастуна по плечу, когда тот заходит за какой-то таблеткой, вручает, что просили, и выпроваживает школьника на урок. В шоке ли парень? Да. Но больше расстроен. Антон действует на импульсе достать-доконать-разволновать. Знает, что так нельзя. Знает, что мужчина за него и без того постоянно беспокоится, но всё равно как будто нечаянно падает на беговую дорожку во время сдачи нормативов. Это больно — с разодранных коленей кое-где стекает кровь; на внутренней стороне ладошки кожа разодрана, а некоторые царапины тянутся вдоль правого предплечья почти до локтя. Если бы ему было одиннадцать, он бы сидел и жевал сопли на кушетке в медкабинете; но ему уже восемнадцать — поэтому он отмахивается от помощи физрука, который заочно ставит ему все зачёты по нормативам и предлагает помощь, и ковыляет на второй этаж к Попову. Мальчишка даже не стучит. Просто открывает дверь, просовывая во внутрь сперва только голову. И растерянным взглядом глядит, как эта Алёна Дмитриевна — алло, женщина, у тебя вообще уроки есть или ты в школе для красоты тусуешься? — обеими руками держит ладонь мужчины. Антон обескуражен. И полон ревности. Настолько, что даже не слышит, что она там с улыбкой щебечет ему, не переставая трясти чужую руку. Шастун громко и тяжело выдыхает как-то против своей воли, чем привлекает внимание старших и отрезает себе все пути к отступлению. А потом о себе напоминают разодранные колени. Стоять на одном месте в одной позе почти невыносимо, кровь запекается, засыхает на коже, из-за чего больно двигать ногами. Мальчишка скулит. Арсений смотрит на него взволнованно, вырываясь из цепких рук учительницы, обходя свой стол. — Антош, что у тебя случилось? Снова живот болит? — Попов уже жалеет, что несколько уроков назад просто дал школьнику таблетку. Наверное, стоило уделить этому вопросу больше времени. Но так вышло, что сегодня на его голову начальство скинуло эту Алёну, которой нужно было помочь разобраться с некоторыми медицинскими вопросами. И она прилипла к мужчине как банный лист. — А? Н… Нет, нет, — младший виновато пялится на носки своей спортивной обуви. Арсений смотрит на него, как на любимую разбившуюся фарфоровую куклу. Мальчишка ощущает острый укол совести: зачем он вообще упал на этой чёртовой физре? Неужели нельзя было просто подойти и поговорить? Болезненно морщась, он кое-как переступает через порожек, продолжая держаться за дверь, чтобы не упасть. — Я тут это… коленки побил. Говорит как ребёнок. Попов смотрит на него внимательно, оценивая масштаб трагедии. И в несколько больших шагов оказывается рядом со школьником, перехватывая его руку: всё же дверь — не самая надёжная опора. Второй рукой он обхватывает чужую талию. Не было бы здесь лишних глаз — уже давно бы сгрёб мальчишку в объятия. Но нельзя. — Думаю, мы на этом можем закончить, — поворачивается мужчина к Алёне Дмитриевне. И смотрит на неё почти суровым взглядом, так и намекая: не спорь и просто уходи. — Как видите, мне надо работать. Учительница может и чувствует, что что-то в этой истории неладно. Больно уж резко отреагировал врач на появление парня в медкабинете. Но молчит. Смотрит немного обиженно на Антона, словно тот ей испортил день рождения, кое-как кривит губы в подобии улыбки и уходит, закрывая за собой дверь. И только тогда Арсений позволяет себе обнять Шастуна. Хотя, в сложившейся ситуации гораздо уместнее было бы сказать, что школьник просто повалился на него. Медбрат утешающе проводит рукой по волосам. Наклоняется и, подхватив под коленками, аккуратно поднимает на руки, по пути нашёптывая что-то вроде: «Тише, тише, мой хороший. Сейчас всё полечим». Опускает бережно, укладывая длинные ноги на кушетку, а сам мечется по кабинету: сперва к шкафу с лекарствами, собирая всё необходимое, потом — назад к мальчишке, ударяясь бедром о край стола. Антону всё ещё совестно. Но взгляд Алёны Дмитриевны не выходит из головы. То, как она держала в руках ладонь Арсения, не давало сердцу успокоиться. Противоречивые эмоции настолько сильно давили на подростка, что ему хотелось просто зарыться с головой в тёплое одеяло, спрятавшись в этом коконе от всего мира. Попов усаживается рядом, укладывает длинные ноги на свои колени. И несколько секунд смотрит на пораненные участки, где-то в нескольких сантиметрах от кожи проводит рукой. Арсению всегда хочется погладить, чтобы утешить. Для него это — самый надёжный способ показать своё небезразличие к ситуации, поддержать человека. А он не может. Поэтому нащупывает ладонь Шастуна, сжимая её. И снова слышит шипение. — Где же ты так, котёночек? — переворачивая ладошку ранками вверх, спрашивает мужчина. Он дует, пытаясь снять причинённую им самим боль. И вдруг дыхание спирает. Старший совершенно чётко ощущает, что хочет все синяки на теле юноши обласкать губами; зацеловать каждый, как это в детстве делают родители, чтобы быстрее заживало и не болело. Но лишь прикусывает губу. Мальчишка обиженно сопит, нехотя пытается вырвать свою руку из чужой хватки. Попов теряется от такого: неужели он сделал ему настолько больно? Мужчина наклоняется и оставляет лёгкий поцелуй чуть выше, на стыке большого пальца и запястья, извиняясь за неосторожность. — А ей ты тоже руки целовал? — фырчит смущённый Антон, пытаясь спрятать своё порозовевшее лицо от пытливых и удивлённых глаз врача. — Ч-что? — Попов едва не выпускает из рук чужую ладонь. Только в последний момент сжимает мальчишечьи пальцы. И сидит каменным изваянием, переваривая информацию. У мужчины немного краснеют уши. Антон не считает это хорошим знаком, пока старший снова не подаёт немного растерянный голос: — Ты ревнуешь? — Конечно я ревную! — возмущён. Выдёргивает свою ладонь и скрещивает руки на груди, пытаясь закрыться от Арсения. — Она весь день ошивается рядом с моим парнем, а он и не против. — Да она просто… — но у Арсения дыхание спирает, когда он наконец-то понимает, что сказал школьник. Он смотрит на него взглядом беззащитного оленёнка, облизывает вмиг пересохшие губы. — Парнем? Я твой парень? У Попова такое лицо глупое в этот момент, что непонятно: расстроен он или просто сильно удивлён. Показывает на себя указательным пальцем и хлопает своими длинными ресницами. Антону натурально хочется назвать его дурачком, но он слишком сильно недоволен этой реакцией для подобного. Неуверенно бегает взглядом по кабинету, опускает плечи и как будто уменьшается в размерах. Мальчишке внезапно становиться некомфортно, а весь прежний запал пропадает. А что, если он всё это придумал в своей голове? Что, если для Арсения те поцелуи не значат так же много, как для него? Шастун тяжело вздыхает и мысленно уже представляет, как ближайший месяц будет ночевать в своей студии, потому что больше ему некуда идти. Если окажется, что весь тот романтичный мир и взаимопонимание между ними парень придумал только для себя своим влюблённым мозгом, то он просто не выдержит. — Я… Вы… И поцелуй… — неразборчиво бормочет школьник, пряча своё лицо в ладонях. Какой же стыд. Вдруг в медкабинете снова не хватает воздуха. Мальчишка хочет сбежать отсюда. — Я пойду, наверное. И пытается убрать свои ноги с чужих коленей. В этот раз Арсений оказывается более сообразительным: он не даёт Антону уйти, придерживая его за бёдра. Внезапно простреливает осознанием, что ему нужно быть взрослее и сильнее; перестать перекладывать всю ответственность на Шастуна. Мужчина думает, что Антон никогда уже с ним не заговорит, если сейчас они не разберутся в своих взаимоотношениях. Страшно. У Попова ладошки холодным потом покрываются и по телу неприятные мурашки прыгают, когда он думает об этом. Нет. Нет, он не позволит произойти ещё одному недопонимаю в стенах этого кабинета. Только не с Антоном. — Антош, посмотри на меня, пожалуйста, — Арсений кончиками пальцев касается чужой ладони. Лёгким щекотным движением ведёт в сторону, до уха. Поднимается выше, касаясь ушной раковины. И соскальзывает дальше — ладонь тонет в мягких волосах подростка. Попов массирует кожу голову, расслабляя парня. И тот, тихо шмыгнув носом, всё же понемногу выбирается из своего укрытия. — Вот так, умница, — от такой ласки хочется оказаться немного ближе. Забраться на колени к Попову, обнять его крепко и, свернувшись калачиком, чувствовать этот арсеньевский запах. — Прости, нам следовало раньше поговорить. Антон согласен. Он по-детски выпячивает нижнюю губу, но всё-таки кивает. Мужчина рад, что они оба готовы к разговору, который стоило провести очень давно, ещё в тот раз, на кухне, когда Шастун впервые рассказал о том, что будет подавать в суд. — Я очень сильно растерялся, потому что, если честно, и сам толком не знаю, какие между нами отношения, — Арсению не хочется говорить об этом в школе. Но тянуть ещё дольше уже просто противозаконно. А ещё он вспоминает о побитых коленках, поэтому, освободив обе руки, берётся за перекись и вату. Бережно обрабатывает чужие ранки, дует на них, когда слышит несдержанное шипение над головой. — И мне по многим причинам сложно выражать свои чувства, — мужчина едва сдерживается от того, чтобы извиниться за это. Это будет лишнее и наверняка только нагонит чувства вины на мальчишку. — Но Антон, когда ты не оттолкнул меня ни в тот день, ни позже, я подумал, что мы друг друга… Поняли? — он старается подобрать подходящее слово, но всё как-то не идёт. Шастун тихо сглатывает. Ему хочется прямо сейчас остановить Арсения, чтобы тот мог просто крепко обнять его. Хочется оказаться прижатым к чужой груди, чтобы слышать, как бьётся загнанной птицей сердце. Хочется сходить с ума от близости, ощущая чужое тепло. Но Попов, наложив мазь на марлю, прикладывает её к коленке, фиксируя пластырем. — В тот момент я так хотел сказать тебе: «Ты мне нравишься», — Арсений нежно гладит ногу мальчишки чуть выше пластыря, чтобы не беспокоить травмированную часть тела. — Но теперь я передумал, — Антон заметно вздрагивает: Попов ощущает это рукой. — Я влюблён в тебя. Наклоняется и целует чуть выше коленки. У подростка кожа нежная, мягкая. Холодная. От горячего прикосновения вся покрывается мурашками. Арсений видит это, улыбается. И поднимает голову, чтобы заглянуть в глаза Шастуна. Антон может поклясться, что почувствовал, как что-то в его животе вспорхнуло. Как будто он лежал на поле, а потом из-за тёплого порыва летнего ветра цветы своими нежными, бархатистыми лепестками начали щекотать кожу. От этого ощущения внутри сбивается дыхание. Сердце перестраивается на другой ритм, ускоряясь. Мальчишка чувствует, как кончики пальцев, щёки и уши становятся горячими. Жар сбивает с толку — неужели он заболел за три секунды? — И ты меня прости, — смущённо бормочет Антон, прикладывая в своим пылающим щекам руки. Это не помогает успокоиться, но хотя бы частично скрывает его красноту. А потом он тихо хихикает на выдохе, чем приводит старшего в замешательство. — Мы такие дураки, Арсений. Обнимешь? Мальчишка тянет к Попову свои руки, улыбается. Арсений замечает царапины на предплечье, но просто не может сейчас проигнорировать эту искреннюю просьбу. Точнее — не хочет. Подаётся корпусом к Антону, опираясь на одну руку, а вторую заводит за спину парня, прижимая его к себе. Хочется по-другому, чтобы можно было обеими руками загрести поближе к себе этого котёночка, но сейчас у них вряд ли выйдет поменять позу аккуратно, не потревожив чужие колени. — Теперь я могу ревновать своего парня к той женщине? — фырчит в ухо старшему Антон. Арсений искренне смеётся куда-то в висок парню. Они счастливы.