Помоги мне

      Тишина. Только старые напольные часы громко отсчитывали уходящие минуты. Время близилось к двенадцати ночи, и Лео начал клевать носом. Он так и сидел в неудобном кресле с тетрадью на коленях, но записать сегодняшний день не смог. Слишком сосредоточился на том, что боялся услышать среди мерного плеска волн, старательно и вполне успешно усыпляющего бдительность.       Пелена сна рассеялась, когда он почувствовал, что начал заваливаться вперёд. Дёрнув головой, Нолан сбросил с плеч давящую беспокойную дремоту. Спал он плохо, и сейчас бы впору радоваться, что его наконец сморило, но в последнее время Лео становилось слишком тревожно по ночам, поэтому он предпочитал не спать до самого рассвета.

***

      Вся эта вахта протекала со скрипом. В начале января, как только он прибыл на маяк, сменщик встретил его хмурым взглядом и буркнул что-то о бесовщине, творящейся тут в грозовое и тёмное время. Однако на расспросы юноши о происходящем лишь брезгливо сплюнул в набегающую волну и, одернув ворот куртки, поспешил к лодке, не удостоив его ответа. Лео не на шутку напрягся от услышанного. Пытался найти записи в передаваемом по смене журнале о том, что от него скрыл предыдущий смотритель, но никакой «бесовщины» в записях не обнаружил. Дежурные заметки, ничего более.       Январь перевалил за середину, и молодой человек уже почти забыл о странном предупреждении. Тем не менее неприятные происшествия его не миновали. Два корабля во время шторма чуть не потерпели крушение рядом с маяком, несмотря на световые сигналы. Чудом все обошлось и вновь наступило затишье как в погодном плане, так и в судоходном. Лео окончательно расслабился и даже принялся за ведение личного дневника помимо основного, смотрительного. Он где-то слышал, что записи собственных переживаний помогают проработать травму, рассмотреть ее под разными углами и в итоге излечиться. В первую смену Нолан не был готов к подобному и не стал открывать свои чувства бумаге, но сейчас ощущал как сердце молило хотя бы о кратковременной ремиссии. Поэтому в свободное время он старался фиксировать мысли в прихваченной с собой тетради.       Сперва заметки были разрозненными и обрывочными, сплошной поток скорбных сожалений и тоскливых воспоминаний. Но и это уже являло крошечную победу над собой. С каждым днём Лео писал более обдуманно, осмысленно, анализируя то, что с ним происходит, делая выводы. И выводы эти казались разумными, идущими в верном направлении, что не могло не воодушевлять. Наконец-то он чувствовал, что близок к принятию. Правда, иногда сознание сбоило, и Нолан вновь уходил в апатию. В такие времена выручал тяжелый физический труд во благо поддержания маяка в надлежащем виде.       Январь подходил к концу, работы по благоустройству строения почти не осталось, поэтому Лео все чаще отдавался безделью. В погожие деньки он выбирался из своей одинокой башни, брал лодку и уплывал недалеко от каменного берега, чтобы порыбачить. Вода совершенно перестала пугать его, юноша наслаждался солеными брызгами, орошающими поцелованное солнцем лицо. Если стояла непогода, он хватался за книгу, в промежутках готовя себе нехитрую еду на день. Дыра в душе постепенно затягивалась и напоминала о себе реже.       А потом началось странное. С наступлением февраля он стал просыпаться каждую ночь от звуков неясной природы, доносящихся с южной стороны островка. Сначала Лео казалось, что это погода играет с ним злую шутку – слуховые галлюцинации. О таком Нолана предупредили ещё в первую его вахту. Но ведь теперь он был уже не новичок – знал, как по ночам воет океан, как ветер шуршит в стенах, как проседают старые доски маяка, имитируя шаги и шорохи. Все эти звуки стали привычны. Но пение? Даже птицы не способны на подобное. От этого сжималось сердце и кровь в венах покрывалась изморозью, неся льдинки к самому сердцу.       Прозорливо захватив с собой наушники, Лео научился засыпать под музыку, но это стало лишь незначительным спасением, ведь следом пришли сновидения. Да такие, что впору было разбежавшись прыгать со скалы. Реальные до одурения, эти сны не отпускали его, даже когда юноша просыпался. Иногда он попросту терялся в реальности, не понимая – спит или бодрствует.       Ему начала сниться сестра. До этого Кэти не приходила к нему ни разу, даже в первые дни после похорон. Точно знала, как тяжело брату, и позволяла не думать о ней хотя бы во сне. Теперь же она не оставляла его в покое даже в грёзах. Она постоянно плакала и просила не бросать ее одну. Снимала с покрасневшего носика очки, терла глаза и жалобно смотрела на Лео. А он не мог к ней приблизиться, хотя рвался, тянул руки и вторил ее же слезам. В этот момент обычно наступала спасительная темнота, но длилась она недолго.       Вот уже Лео стоял на краю каменного обрыва и глядел на море, мелко дрожа от холода и недавних рыданий. Задыхался горечью, не имел возможности с ней справиться. А затем тут же чувствовал, как боль притуплялась, когда чьи-то прохладные руки принимались гладить его по плечам, медленно спускаясь по спине к пояснице. Эти прикосновения дарили приятную лёгкость голове, но вот тело, напротив, становилось неприподъемным, не слушалось, а низ живота начинал гореть от неясного противоестественного желания. Однако обернуться Нолан не мог, так же как до этого не мог дотянуться до Кэти. И обычно на этом моменте просыпался в сбитой постели с навязчивым ощущением чьего-то присутствия.       Эти сны преследовали его почти весь февраль, повторялись калейдоскопом, мучили и пугали. Пугали до такой степени, что Лео перестал нормально спать по ночам, дабы не видеть того, что вызывало в нём такую амплитуду чувств.

***

      Вот и в этот вечер он боялся сомкнуть глаза и прислушивался к каждому скрипу. Когда стрелки часов засвидетельствовали наступление полуночи, за мутным стеклом окна вновь послышалось это… Заунывное, пробирающее до костей, тревожное пение. Но ведь такое было просто невозможно! Он тут один! Совсем один…       «Ты же сейчас не спишь. Выходит, ты сходишь с ума, — испуганно решил он, отчётливо различив пение в шуме ветра. — Здесь нет никого, кто мог бы издавать подобные звуки, ты просто спятил…»        Как Нолан с собой ни боролся, не слушать было нельзя – мелодия заполняла мозг, воспаляла извилины и заставляла думать о том, что ему жизненно необходимо найти источник этих звуков. А затем сердце пустилось в галоп от услышанного.       — Лео… — Кто-то захныкал прямо за окном. — Лео, открой… Мне страшно!       — Кэти? — Забыв о страхе и собственном мнимом сумасшествии, он сорвался с кресла, чуть его не опрокинув. Бросился к форточке, распахнул настежь. Холодный влажный воздух тут же запустил длинные пальцы в рыжие волосы. Или же это были липкие щупальца тревоги, что пробрались за шиворот и мерзко огладили шейные позвонки? Лео было плевать, он слышал, точно слышал свою сестру!       — Кэти! — что есть силы закричал он в тёмный провал окна, но ответа не последовало.       Солнечное сплетение сдавило от боли, грудная клетка разрывалась. Перед глазами всплыло бледное личико девочки, неподвижно лежащей в украшенном белыми хризантемами гробу. Это воспоминание обожгло сетчатку, по щекам побежали горячие слёзы.       «Господи… За что?» — Нолан с таким остервенением захлопнул форточку, что стекло жалобно задребезжало. — «Нет, это невозможно ни забыть, ни принять… Не могу…»       Рухнув в кресло, он спрятал лицо в ладони, пытаясь успокоиться. Начал считать вдохи и выдохи, прерывисто втягивая ноздрями воздух. Не помогло. Внутри все клокотало и грозилось выплеснуться через край.       — Выходи… Выходи-выходи-выходи-и-и…       Лео вскинул голову. Снова голос, но не сестры. Тихий, певучий, потусторонний. Зовущий.       Как во сне или трансе юноша проследовал к двери, отворил засов и шагнул через порог. Тьма обступила его со всех сторон, и если бы не свет маяка, рассекающий ночное небо, Лео бы захлебнулся в окружающей черноте. Однако об этом даже не думалось. Не хотелось больше искать оправданий своим странным действиям и определений тому, что юноша слышал. Он не боялся оступиться и сорваться в океан. Не боялся идти невесть куда во мраке. Он словно себе не принадлежал. Ведь его звали, а значит – нужно следовать на голос. Такой близкий, закрадывающийся под жилы, притупляющий боль как опиум. Сейчас ему нужен был обезболивающий укол.       Обойдя маяк и оказавшись у южной стены, Лео замер как вкопанный. На самом краю мыса различался девичий силуэт. Световые сигналы выхватывали из темноты то лёгкое светлое платье, развевающееся на ветру, то длинные каштановые локоны волос.       Она стояла к нему спиной, но словно почувствовала присутствие и произнесла:       — Как хорошо, что ты пришёл…       — Кто ты? — еле слышно прошептал Нолан, так и не сдвинувшись с места и, как зачарованный, разглядывая силуэт незнакомки, которой здесь не должно было быть по определению.       «Это не может быть правдой. Это сон. Сон ведь?» — Внутри вновь шевельнулся страх, который до этого перебивало острое чувство эйфории, возникшее из неоткуда.       Плечи девушки дернулись, точно она засмеялась над его мыслями, а в следующий миг он увидел ее лицо. Прекрасное, ослепительно красивое, но эта красота казалась чужеродной, слишком совершенной. Лео хотел попятиться, но все его тело вдруг стало ватным под пронзительным взглядом неизвестной. Оставалось лишь стоять на месте и смотреть на неё… Слушать ее… Слушаться.       Она сделала шаг к нему навстречу, развела руки в стороны, словно желая обнять его, и вкрадчиво произнесла:       — Я – Лайя… Я почувствовала твою боль и пришла, чтобы помочь.