В Беспечности Любви Таюсь с Тобой

♡

      "...Всё, о чём я могу мечтать - ты, Наташа", - писала Елена. - "Я хочу сказать тебе о нежности своей любви, но скажу о другом, материальном и земном, наполняющем меня каждую секунду: я лежу, раскинув колени, в своей постели, и рука моя - на моей киске; и вся я - горячая и мокрая, с нутром, ноющим сладко от одной лишь мысли о том, какой ты можешь быть. Требовательной и тёплой, жадной и ласковой, берущей и отдающейся нашей любви - полностью.       Ах, Наташа! Я бы хотела простого - твоих рук на своих бёдрах, твоих губ - на груди; прижми меня к простыням, надкуси, как спелый сладкий плод - и съешь: я вся твоя!.. Лишь позволь потом заснуть в твоих объятьях, и проснуться - твоей женой, а ещё...".       Так. - Нет-нет-нет. Нет! Господи, ты - ужасна...       Елена, откинув ручку, выдрала из блокнота крупно исписанный лист и сунула его под подушку. Она бы, верно, хотела признаться в любви - а не написать порнографический рассказ, но всё в ней пылало, беспощадное, и требовало понятного и определённого в темноте ночи. Елена чувствовала себя почти одержимой, с сердцем, пронзённым, будто стрелами, мыслями о Наташе.       Люси после ужина ушла в мастерскую, и её всё не было - и Елена сидела одна с жёлтой прикроватной лампой; мотыльки летели на свет из сада: тяжело ударялись об опущенную штору, гневно шуршали там крылышками. Было жарко, душно; над холмами сверкали зарницы далёкой большой грозы, и пахло не обычной свежестью ночных цветов, а нагретой пылью и сухой, как горящей, травой. Елене казалось - от её собственной кожи. Она пропустила ужин, и вместо этого бродила по сумеркам в одиночестве, отчего-то надеясь, что Наташа последует за ней. Этого не случилось.       В моменты, когда они оказывались рядом, Елене казалось, что Наташа смотрит на неё, не отрываясь: темнеющие зелёные глаза следили за каждым движением Елены. Но проходила секунда наваждения: Елена, оставшись одна, остывала и думала - воображение. Лишь то, что ей самой хотелось бы видеть.       Каждый вокруг, действительно, будто знал о её влюблённости, о её страсти - кроме той, кому Елена и посвящала любовь. Или - иное; ужасное, такое, о чём Елена не хотела думать: Наташа знала совершенно всё, но не нуждалась.       От мыслей о подобном исходе Елене хотелось плакать. Она не узнавала себя: куда делось обычное рассудительное спокойствие? Иногда казалось, что она задохнётся - прямо на руках Наташи, умрёт, поверженная собственной любовью. Пусть же Наташа страдает над ней, над её бездыханной грудью...       Может быть - им просто стоило поговорить: прямо. Наташа была лишь собой, - и не замечала того, что творилось с Еленой по её вине.       Казалось, она вообще не замечала женщин вокруг, увлечённая чем угодно, кроме дел сердечных. Подруга Беатрис, пианистка, улыбалась Наташе совершенно определённо и понятно; они играли Прокофьева в четыре руки, смеялись и пили вино в саду по вечерам - а Елена наблюдала за этим с гневом, кипела, как вулкан. Она одновременно боялась и желала увидеть однажды простое - Наташу, любовно обнимающую, танцующую, целующую: иную, чужую. Это бы положило конец всему.       Может быть - к счастью.       Елена надеялась, что стала бы свободной. - Я так и не смогла полюбить никого после того проклятого лета! - хотелось закричать ей: громко-громко, чтобы Наташа упала от её крика, поражённая, на колени - и не могла бы пошевелиться, внимая.       Не ложь, нет. Лишь лукавство: может быть, стоило пытаться, но как?.. Не сравнивая, не ставя вровень; кто - вообще - в этом мире смог бы стать для сердца Елены лучше Натальи Романовой.       Так пусть же рухнет со своего пьедестала, пусть перестанет быть такой идеальной. Пусть даст Елене ненавидеть себя - просто и понятно: даруя любовь другой... Пусть.       Или навсегда уже отдастся, позволит наконец назвать своей.       Елена, по детской привычке, свойственной ей в одиночестве задумчивости, прикусила кончик большого пальца и откинулась на подушку. Если она выпьет немного лимончелло, спрятанного под кроватью, думать будет легче?.. Господи, какая ужасная доля - выражать словами то, что кажется возможным выразить лишь иначе. Поцелуем, касанием. Как бы она поцеловала Наташу прямо сейчас, в полумраке и тишине этой спальни?.. По скуле, подбородку, губам, прижимаясь; чувствуя её дыхание, её тяжесть и её тепло, её руки - на своей груди, животе, бёдрах. - Твою мать, - прошептала Елена, жмурясь.       Это становилось невозможным. Елене казалось, что никогда ещё она не ощущала себя такой раскалённой. Пальцы коснулись ключиц - и повели линию ниже, к затвердевшему под майкой соску... Так просто было представить другое. Наташа была бы с ней очень - очень - внимательной.       Елена подумала о своих раскинутых дрожащих бёдрах - и растрёпанной рыжеволосой голове между ними; об узких крепких ладонях - ласкающих и удерживающих; о взгляде обычно спокойных зелёных глаз - теперь неподвижном, тёмном; о провале рта - голодном, оставляющем на нежной коже следы. Наконец о языке - мягком и горячем, мучительно-медленном. - Наташа, Наташа, Наташа... - беззвучно шептала Елена, забывшись, упираясь затылком.       Рука её пробралась под резинку трусов, и уже почти нашла там главное - требовательное в своём гневном рычащем желании. Осталось мало, так мало: раскрыть и разломить, безжалостно, как спелый персик, впиться - двумя пальцами, истекать, истекать, истекать... - Ты такая сладкая, моя любимая Елена, такая сла... - Elena... Elena?.. - шорох травы и громкий мальчишеский шепот вдруг раздался прямо под окном, и Елена дёрнула сбитую простынь к груди так резко, что чуть не упала с края постели. - Stai dormendo?.. Elena. Mi dispiace... Ho notato la luce. Ho...       Елена раздражённо засунула голову под край шторы, выглядывая в темноту. Бледное вытянутое лицо Эрландо маячило там, как мраморное. - Ты дурак? - сказала она по-русски. - Конечно, я сплю. Что ещё мне делать в час ночи?       Элрандо растерянно хлопнул овечьими блестящими глазами - но всё равно потянулся к Елене, зачарованный, будто и не заметивший её грубости. Большой серый мотылёк врезался в штору прямо у щеки Елены, громко затрепал там крылышками. - Ti piacerebbe... fare una passeggiata?- проговорил, запинаясь, Эрландо.       Елена фыркнула. - Нет.       Она шумно опустила штору и откинулась обратно на кровать. Между бёдер теперь было особенно липко и натянуто, и от этого в груди Елены поднималось раздражённое и бестолковое чувство: на себя саму, глупого мальчишку и его глупую влюблённость. На Наташу.       Наташа. Где она?.. Где? Почему не бродит по саду без сна, думая об одном - своей Елене, которой не было привычно рядом за ужином, не было вечером на террасе. Не было, не было, не было - нигде, кроме тёмной оливковой рощи на склоне холма, где, может быть, Елена и ждала свою Наташу, наблюдая за восходом луны...       Если бы Наташа нуждалась, если бы любила, она - а не этот мальчишка - стояла бы теперь тут, бледная и трепещущая, согласная на всё - ради одного лишь благосклонного взгляда.       Но где она?.. С кем она?       Елена поняла, что уже не уснёт - и эта душная чёрная ночь будет длиться для неё целую вечность. Елена поняла, что проклята. - Sì, voglio fare una passeggiata, - сказала она, точно зная, что Эрландо - ещё там, под окном, замерший в жестокой несправедливости любви, как статуя. - Aspetta, mi vesto...

*

      У Эрландо оказалась полупустая бутылка граппы и пачка сигарет. - Боже мой, - Елена отобрала у него, ничуть не сопротивляющегося её рукам, сигареты, чтобы закурить самой - и спрятать потом остаток законной добычи в карман платья, - твоя мать знает?..       Элрандо проводил пачку обречённым взглядом; наткнувшись на голые бёдра Елены, покраснел и потупился.       Он плохо говорил по английски, а Елена нарочно не хотела переходить на итальянский. - Вот они, прелести любви, - смеялась она, и Эрландо молчал и шагал рядом, как привязанный. - Ты должен безропотно отдать всё, что ей от тебя захочется... Понимаешь?       Мальчишка кивал. Он был высокий и нескладный, и остро пах потом, пылью и дешёвой граппой - и оттого в темноте казался совсем юным. Сколько ему?..       Елена думала пройти круг по саду - и всё же отправиться спать, но сердце, гневное, колотилось, а ноги несли и несли её - вперёд и вперёд, и вот она уже была согласна потеряться среди неясных теней деревьев и высокой травы, совсем позабыв про следующего за ней Эрландо. - Где мы?.. - спросила будто лишь у себя Елена, когда они вдруг вышли к краю холма - и ничего нельзя было разобрать впереди, кроме белых долгих вспышек зарниц.       Гроза стала ближе, больше, раскатилась на полнеба, - и теперь ворчала недовольно над соседними холмами. Ветер уже налетал оттуда - влажный, шумел в виноградниках, гасил звёзды.       Эрландо, склонив голову набок, прислушался к окончательно наливающейся непроглядностью ночи. - Alla fonte d'acqua, - сказал он. - Possiamo passare al gazebo. - Нет, давай спустимся, я хочу пить...       Внизу, под широкими ступенями, вырубленными прямо в глине, у каменной чаши, журчащей свежей водой, было совсем темно. Елена умылась, намочив волосы, потом - выпила пригоршню и закурила ещё раз. Эрландо бродил вокруг белым пятном майки; наконец - сел на крошечную скамейку и, верно, уставился оттуда на вспыхивающую точкой сигареты Елену грустными глазами...       Елене вдруг стало его жалко, но потом она подумала о себе - такой же безнадёжно и ужасно влюблённой, таскающейся за Наташей след в след. Образ этот особенно ярко теперь встал перед её глазами - и яростная старая обида поднялась вслед за ним, заворочалась в груди. Вот как она выглядела тогда, в свои семнадцать - в самом деле?.. Обречённая, запутавшаяся, оставленная своим невинным детством один на один с неизбежной тягостью взросления.       Елене захотелось выругаться, горько рассмеяться, заплакать... Она носила это в себе, как нежное и хорошее, лелеяла прекрасным цветком для неё, лишь для неё - и всё оказывалось пустым. Надуманным. Наташе не нужна была эта любовь - никогда: простая истина.       Что же, тут некого было винить, кроме себя самой. Первой любви редко суждено стать любовью до гроба - той материальной и земной любовью, что строит большой дом на холме, сажает сады и растит детей. Первой любви - остаться, забыться: мотыльковой тенью.       Блеснуло голубым, высветив громадные чёрные клубы туч, и долгий громовой раскат заворочался совсем близко. Нужно было возвращаться - если они не хотели вымокнуть до нитки, нужно было бежать...       Елена знала, что Эрландо не двинется с места, пока она ему не позволит - и останется таким, застывшим, неподвижным, смотрящим на неё: хоть целую вечность. Ей не хотелось быть жестокой, но мысль об этом, казалось, глушила тянущую боль, всё растущую и растущую под сердцем. - Ты девственник, - сказала, не спрашивая, Елена.       Эрландо сбито вздохнул на своей скамейке, и вспышка молнии осветила его худое, похожее теперь на застывшую удивлённую маску лицо. - Да, - ответил он по-английски совсем тихо.       Елене не хотелось быть для него такой: заносящей копьё. Нет. Ей просто хоть на секунду требовалось забыться. - Хочешь отлизать мне? - небрежно спросила она.       Гром покатился к ним из-за вершины холма, словно с яростью брошенный камень.       Это было ужасной идеей. На мгновение Елена желала, чтобы Эрландо не расслышал, отказал, сбежал от неё - но он, как околдованный, смотрел и смотрел из темноты, дышал там, будто всхлипывая, потом, подорвавшись, в два дрожащих шага вдруг оказался рядом, безмолвно и благоговейно склонился - ниже и ниже, пока горячее дыхание его не опалило коленки Елены. Она вздрогнула, запрокидывая голову и опираясь о край чаши. Молния разорвала небо напополам, и первый сильный порыв ветра бросил оттуда, из развергнувшейся бездны, в лицо Елене сквозь заметавшиеся тонкие ветви оливы горсть дождевых брызг. - Просто найди языком клитор - и держи ритм, - сказала Елена, чувствуя, как чужие горячие пальцы, подрагивая, касаются её лодыжек. - И никаких зубов, понял? Или я убью тебя... Убью...       Елена знала, кого увидит, когда закроет глаза - прямо внутри собственной головы. Ужасная, ужасная, ужасная идея.       Но у Елены не было и шанса отринуть её, не теперь, когда собственные руки предательски цеплялись за подол платья, поднимая его выше, когда сердце билось, как бешеное, как гром, когда вся она - там, между бёдер - хотела наконец лишь одного. - Наташа... - одними губами проговорила Елена.       Нет, она никогда не была такой же хорошей, такой же благородной, нет, она всегда была одержимой, яростной, желающей - себе, себе. Всё. Всё. Всё. Полностью.       Всю свою Наташу.       И если такова теперь её доля, что же... Пусть.       Пусть!       Елена знала: это руки Наташи ползли по бёдрам - выше и выше, рот Наташи целовал сквозь тонкую ткань белья.       Белая вспышка на мгновение превратила бушующую черноту ночи в застывшее и вечное; замершие между небом и землёй капли дождя сверкнули вокруг Елены рассыпавшимися звёздами, а за ними, на самой вершине глиняной лестницы, у края сада, стояла...       Елена сморгнула. Темнота вновь обступила её - и дождь крупно и тепло застучал по лбу, щекам, губам, плечам, целуя. Что-то прыгнуло в груди к самому горлу, взбухло там, горячее и радостное - а потом рухнуло в самый низ.       Наваждение спало с Елены, как глухое покрывало. Наташи не было перед ней, Наташи не было с ней, Наташа была...       Там. - Наташа? - проговорила Елена, вглядываясь в ночь, враз отталкивая голову Эрландо от своих ног и чувствуя отрезвляющий вкус дождевой воды на языке. - Наташа...       Элрандо, растерянный, бухнувшийся на бок, было удивлённо и обиженно вскрикнул - но тут что-то схватило его за плечи, потянуло от Елены прочь, вздёрнуло в темноте на ноги, оттолкнуло. - Пошёл! Ну!.. Чёрт малолетний... Чтоб я не видела тебя рядом с ней больше! Понял?.. Убью... Убью! А потом мамке твоей расскажу - чтоб та ещё раз убила...       Елене хотелось выругаться, расхохотаться и заплакать, но она просто зажмурилась. Боже, боже, боже... Это - что, какой-то любовный роман? Молния сверкнула розовым и красным сквозь веки - и гром ударил тут же, прямо над темечком Елены.       До прекрасного знакомые тёплые руки обхватили её талию, притянули - к хорошему и любимому, бьющемуся разгневанным сердцем, и Елена, смягчившись, согласно уткнулась туда лбом и носом. Пахло крепким красным вином и горячей кожей - знакомо и чудесно. Как могла она хоть на секунду усомниться в своей любви?.. Настоящей и вечной, первой, как звёзды и вулканы, как грозы, как... - Я искала тебя, - сбито зашептала Наташа. - Я искала тебя, Елена... Я... думала... Ты... ты в порядке? Он ничего тебе не сделал?.. Сосунок... Я прибью его, если...       Гром загрохотал вновь - и Наташа вжалась горячими губами в ухо Елены, выдохнув туда.       Елене стало щекотно и смешно: от губ Наташи, от капель дождя, стекающих по шее, спине, бёдрам... - Эрландо?.. Господи, нет... Нет, он несчастен, а я ужасна, и... мне нужно будет извиниться завтра перед ним, и мне будет очень стыдно, но пока... - она засмеялась, не желая больше думать о мальчишке. - Наташа. Слышишь?.. Мы теперь промокнем насквозь. Это всё ты. Ты. Всё из-за тебя... Только из-за тебя. Я не могу спать, а потом... Если я заболею и умру... Ты должна знать. Ну?.. Должна. Я... так люблю тебя, так люблю, Наташа, так люблю!..