V. Глава 3
22 мая 2023 г., 10:59
♡
Наташа жила в гостевой "зимней" части дома. Нужно было пройти сквозь гостиную, столовую, рояльную с камином, переделанную под большой детский зал - прежде, чем свернуть в длинный коридор, ведущий в белённые, в коврах по стенам, комнаты с тяжёлыми деревянными дверьми. Там всегда было очень тихо и очень чисто, и, как говорила Елена, жить могли одни лишь старики. В самом деле - это было странное место. Окна его выходили на террасу и сад, но очень редко кто-то, кроме детей, появлялся там. Наташа могла четыре часа кряду писать у открытого окна после обеда, пережидая сиесту - и не услышать ни звука, отличного от звуков, что обычно издаёт пышный летний день, нагретый ярким солнцем. Елена всегда возникала из тени сада, как какое-то дикое полуденное существо, по ошибке одетое в подвижное человеческое тело. Она приносила фрукты, мороженое, лимонад, висла на подоконнике Наташи, пышащая жаром, скрывающая нечеловеческие глаза свои тёмными очками, но никогда почти не заходила в комнаты, будто не желая думать о такой низости, как человеческое жильё, выстроенное для зимы. Зачем оно ей? Есть же сад, холмы, покрытые коврами душицы и шалфея, лощины с родниками и качелями, холодная голубая река... - Ты совсем бледная, Наташа, - говорила она. - Тут столько солнца - а ты умудряешься оставаться такой... Ужасно. Даже мама загорела. Елена смеялась, хватала руку Наташи своей - горячей и сухой, прикладывала запястье к запястью, сравнивала кожу... Наташина, цветом, как чай с третью стакана молока, всё равно казалась белой рядом с зацелованной солнцем кожей Елены. Наташа долго смотрела на хорошо и сильно сложенную руку в золотистом загаре, розовую лишь по бледным следам бывших случайных царапин и коротким ногтям - а потом тянулась к ней с поцелуем. Рука пахла холодной пресной водой, виноградом, сухой травой, пылью, и Наташе неудержимо хотелось схватиться за неё покрепче. Пускай утянет за собой в яркий, залитый беспощадным солнцем мир, где тени так коротки, что будто и не существует в нём ночи... Ничего так не манило Наташу, как мысль о подобном побеге, особенно, когда она замечала каплю воды, этот предательский след недавнего купания, вдруг сбегавшую с волос Елены на её ключицы. - Мне нужно поработать, - всё же говорила Наташа, - если я хочу к тебе переехать до Рождества, я должна скорее закончить свои дела. Елена тут же вздыхала и скучнела; подпрыгнув, она усаживалась на подоконник и вытягивала там босые ноги, вздыхала, а потом говорила, смотря в сад, откуда пришла: - Не хочется уезжать... Сколько осталось? Неделя? Завтра уже праздник, потом ещё немного - и всё... Наташа подпирала голову рукой, молчала. Ноутбук стоял перед ней, открытый, но с приходом Елены слова больше никак не хотели складываться в мысли - а уже имеющееся нещадно распадалось на буквы, таяло, исчезало в квадрате окна, ускользая туда сквозь широко раскрытые глаза. Там виделся яркий день, там виделась жизнь... - Всё, - повторяла Елена и тихо затем заключала: - Осень. В Бостоне дожди пойдут, как всегда, с половины августа - и потом холод, облака, туманы... Пока ты приедешь, я уже умру. У Елены бывали дни, когда она, непоседливая и громкая, могла вдруг становиться меланхоличной ни с того ни с сего - но Наташа была рада, что Елена никогда не скрывала этого от неё. Являлось ли это знаком доверия?.. - Чего же ты умрёшь? - спрашивала Наташа. Елена пожимала плечами: - Тебя нет час - и я уже скучна, а тут?.. Разве тебя не трогает предстоящее расставание? Неделя, Наташа... Неделя - и мы не увидимся ещё полгода. Она вздыхала, снимала очки и поворачивала голову к Наташе. Глаза её оказывались вдруг самыми обычными: человеческими и налитыми слезами. Наташа от этого тоже чувствовала что-то горячее и тяжёлое, давящее на виски, брови и переносицу. - Леночка, Леночка, Леночка... - шептала она, моргая и поднимаясь, протягивая к Елене руки. Елена не двигалась и лишь смотрела на Наташу большими блестящими глазами, и уголки её обычно улыбчивого рта вдруг опускались вниз. Наташа обнимала её за шею и голову - и только тогда она, уткнувшись в грудь Наташи, сильно и жалобно всхлипывала. - Не хочу, - выговаривала Елена, - не хочу, чтобы ты уезжала... Как я буду без тебя? Елена, несомненно, стала женщиной, умной, красивой и яростной - однако иногда Наташа вдруг ясно и трепетно понимала, насколько же Елена ещё молода. Характер Елены креп, но простодушно-детское оставалось несомненной частью её мировоззрения, делая его гибким и восприимчивым к новому. Впрочем, детскость являла и иную свою сторону: если Елене чего-то хотелось - это нужно было ей в секунду получить. - Ну? - говорила Наташа, целуя Елену в растрёпанную макушку. - Мы разъедемся, пусть так. Но... будем созваниваться каждый день, обещаю - и время пролетит быстро-быстро, вот увидишь. Елена недоверчиво ворчала, и руки её крепко обнимали Наташу за талию. - Ты будешь учиться, - продолжала Наташа, - гулять с друзьями... - На пятом курсе медицинского некогда гулять с друзьями, - трагично бурчала Елена. - Значит - просто много и плодотворно учиться... - Звучит грустно. - Поэтому, всё же гулять с друзьями и... - Я вообще уже не знаю, хочу ли я быть врачом... Может... я хочу быть скульптором, как Катерина, или ковры плести, как Беатрис, или выводить поросят, как мама, или... Не знаю!.. Ничего не знаю!.. Елена прерывалась на новые всхлипывания - и Наташа чувствовала, как у неё промокает футболка. Они надолго замирали так и молчали. Солнечные зайчики, рассыпавшись по белым стенам, как золотые веснушки, дрожали, горячие дуновения зноя едва шевелили лёгкую занавеску, сад стоял за окном, зелёный и тянущийся вверх, к голубому небу, каждую свою секунду - и Наташа вдруг думала о том, как же хорошо, наверное, состариться здесь, в этих светлых комнатах, наблюдая из лета в лето лишь за тем, как деревья становятся выше. Иногда Наташе казалось, что она уже родилась со старой тихой душой, потому как всегда тосковала по покою - любви и дому - но никогда будто не имела сил его найти. И теперь, когда покой этот сам благостно оказался в её руках... - Я просто боюсь, что ты уедешь - и разлюбишь меня, - наконец говорила Елена глухо и спокойно. - Что за глупости, - шептала Наташа ей в макушку, - что за глупости... Теперь она действительно не понимала, как можно перестать любить, если уж выбрано было иное. - Я хочу, чтоб ты стала моей женой, - говорила Наташа, и Елена крепче сжимала её руками. - Это не просто слова... Считаешь меня старомодной? Пусть. Я обозначила свои чувства - и не отступлюсь от них... если ты сама не захочешь. Елена наконец показывала лицо от её груди, и Наташа улыбалась: у Елены от смущения, ярости или слёз всегда как-то особенно краснел кончик носа. Его сильно хотелось поцеловать - после высокого лба в налипших коротких прядках, бровей, глаз... - Что же, - Елена шмыгала носом, а потом прищуривалась с решительным выражением, - так хочешь жениться? Давай. Хоть завтра. Не просто слова, говоришь?.. За сто евро нас распишут в городке без очереди. Наташа легко пожимала плечами: - Давай. Елена менялась в лице. - Наташа... Нет, ты действительно не шутишь. - Не шучу. - Господи, ты... невыносима. Мы же не может расписаться тут, мама нас убьёт потом. Знаешь, сколько возни с документами будет?.. И вообще... Я не понимаю. Совершенно не понимаю. Ты... меня совсем не знаешь, ну?.. Как можно так просто? - А что в любви сложного? - Всё, Наташа. Всё! Вдруг... вдруг мы не подойдём друг-другу характерами?.. Что делать тогда? - Только дураки, выбирая любить, потом отказываются от своего выбора из-за... как ты сказала?.. Характеров. Но какие же это тогда характеры?.. Это - эгоизм. А любовь не про эгоизм, она... Для меня, например, она про тебя. Сначала я хочу счастья тебе, а потом... Елена качала головой и перебивала Наташу: - Нет, ты действительно совсем меня не знаешь... Слышишь?.. Ты хорошая, а я... Я люблю тебя эгоистично и грубо, Наташа. Вот как. Поняла? Если бы ты не полюбила меня в ответ, я бы, наверное, убила нас обеих... И твою любовницу. И... - И вообще всех, - Наташа пыталась не рассмеяться в ответ на пронзительный взгляд Елены. - Может быть. Я злая. - Хорошо. Я люблю тебя... злую. Любую. Злую, добрую, весёлую, грустную. Елена жевала губы и наконец опускала глаза, прикрывая их выгоревшими пушистыми ресницами. - Ладно, - говорила она, - ладно... Прости меня. - Прекрати. Мне не за что тебя прощать. - Нет. Прости. За всё... это. Я просто... - Елена вновь кусала губы, - всегда такая странная, с детства, когда... Много вокруг хорошего и красивого. Повышенная эмоциональность... Сначала хихикаю целое утро, потом - вот... Такое. И сплю ещё плохо. Она красноречиво замолкала, верно, ожидая, не скажет ли что Наташа, но Наташа молчала - и тогда Елена продолжала: - О тебе думаю. Знаешь ли, я - здоровая молодая женщина, у меня гормоны, я хочу... Много чего хочу, а ты... На расстоянии меня держишь. Что же я должна думать? Уже просто, в самом деле, не могу думать. - В моё время, кажется, подобное называлось ухаживанием. - Когда? В девятнадцатом веке? - Елена фыркала, а потом уверенно добавляла: - Нет, ты меня маринуешь... Так и скажи. Чего хочешь? Чтоб я просила?.. Пожалуйста, княгиня Романова, трахн... Наташа прерывала её мягким осторожным поцелуем в кончик носа. Елена тут же согласно замолкала. - Именно так в твоём понимании мы можем узнать друг-друга получше? - улыбалась Наташа. - Я, как врач, всегда за физиологический подход... Самое верное средство. Они обе смеялись - и Елена вновь утыкалась носом Наташе в грудь. - Я маме нажалуюсь, - ворчала она туда, но Наташа чувствовала через футболку осторожное долгое касание горячих губ прямо против сердца. - Так и знай, Наташка. Наташа смеялась. Тяжёлое отступало от её глаз, в груди от близости и осязаемости любви трепетала нежность. - Да на что же? Но Елена больше не отвечала. Потом наконец она поднимала голову, смотрела уже осоловело за спину Наташи - в сторону заправленной цветастым покрывалом постели. Зной, десяток важных летних дел и наконец слёзы утомили её. - Останься и поспи, поспи... Я разбужу тебя через пару часиков, - шептала Наташа, будто баюкая. - Обязательно разбужу. Ей так хотелось, чтобы прекрасное существо, по прихоти вышедшее к людскому жилью из своего полудня, осталось с ней ещё хоть на мгновение: как любимая женщина. - Только разбуди, - строго говорила на эту колыбельную Елена. Наташа кивала, с радостью принимая участь: застыть стражем. Она знала, что физически действительно не сможет сделать ничего. Всё внимание - как бы она не хотела сосредоточить его на работе - обратится лишь к Елене. Проклятье и сладость. Елена находилась в том возрасте, когда красота её была текучей и изменчивой, буйной, как весеннее цветение - тонкие черты юности окончательно таяли, принимали свой полный цвет, становились ярче и твёрже. Это являлось прекрасным виденьем. Наташа знала - по себе, подругам, фотографиям матери и Мелины - о мимолётности, тайне, и оттого - особенной красоте подобного. Два-три года - и Елена окончательно войдёт во всю силу. Уже сейчас было видно, какой она станет - устойчивой, со складным крепким телом, с гордой шеей, твёрдым подбородком, умными насмешливыми глазами. Весна сменится летом. Елена уснула быстро: легла на бок, вытянула ноги, уткнулась лицом в подушку и почти тут же сонно спокойно задышала, иногда лишь мелко подёргивая плечом. Наташа накинула на неё лёгкую простыню, превратив очертания бёдер Елены в какие-то волны или облака - и отошла к своему столу. Вновь тишина опустилась на маленькую светлую комнату. Пыльные сандалии остались на подоконнике - а рядом с ними персик, телефон с треснутым стеклом, перочинный ножик... Наташа закрыла ноутбук, вновь долго посмотрела в знойный недвижимый сад. Потом взялась за блокнот и ручку.С чего же начать эту историю?.. Определённо с великой любви, - написала она. - Ты носила зелёные сандалии, цветом, как листья оливы к концу июля, и мне казалось, что я видела тебя раньше - в сотнях и тысячах красивых женщин, мелькавших бликами лиц; они были на картинах и фотографиях, в проносящихся мимо трамваях, пролетающих над самолётах, были рядом со мной в отражении уличных витрин...
