Искры во всевластной тьме расхожести

«Неизвестность — хреновая штука. Можно гадать до бесконечности, но обычно все догадки рушатся прахом, потому что ты всё равно не готов к тому, что тебя ждёт» (Алексей Пехов,

«Страж»).

      Завтрак со вкусом слегка пересоленной яичницы, но идеально прожаренного мяса, сливался с потерей связи с окружающим миром. Рядом что-то весело рассказывал Ханамаки, доигровщик Аобаджосай, а все остальные поддерживали его жизнерадостным и полным готовности к новому дню смехом. Смеялся и сам Ойкава, хотя большую часть истории пропускал мимо ушей, постоянно выпадая из реальности и мысленно возвращаясь ко вчерашнему диалогу. Всё это казалось какой-то глупостью — поссориться из-за одного слова, которое имело совершенно благонамеренный посыл, не неся в себе ничего тайного или зло несущего. Правда, как ни крути, даже ссорой их перепалку было сложно назвать. Даже перепалкой. Просто…

«Не понять, пока не скажут? Но есть и такое, чего не понять, даже если тебе скажут, а даже если бы и сказали, наверное, я бы просто не смог бы это принять. Несмотря ни на что, подумал бы, что дело не чисто — есть какая-то скрытая причина. Дело не в том, что слишком высокомерно ожидать, что тебя поймут, раз ты сказал; самодовольство сказавшего, самомнение выслушавшего — много что может помешать понять друг друга, даже поговорив…»

      Так или иначе, Ойкава постоянно ощущал на себе взгляд со спины, где, он был уверен, преспокойненько сидел Тсукишима и палил на него, будто хищник на ни о чём не подозревающую дичь, что паслась на цветочном поле. По крайней мере, он чувствовал себя именно так, даже вину испытывал, хотя прекрасно понимал, что не за что. В этот раз ему действительно было не за что извиняться, ведь он сказал то, что чувствовал, без скрытого подтекста и мыслей о выгоде и азарте; не понял его именно Тсукишима, а вот почему, что именно заставило интерпретировать его слова в подобные выводы — совершенно другой вопрос, который затрагивать не хотелось совершенно. Не сейчас и не здесь — слишком много он прокручивал их разговор в голове, слишком много заставлял себя найти в себе что-то, чего он сам, возможно, не увидел, но что заметил Кей, чётко указав на проблему. Однако, ничего из этого не было — океан в луже не образовался, и камешек не смог закрыть цветочный хребет высокой горы. Душа была чиста, как родниковая вода в заповеднике и, одновременно с этим, закрыта серыми тучами, что были готовы выпустить из себя дождевые осадки, но так и продолжали бережно хранить каждую каплю в себе, будто оберегая землю и её жителей от нежелательной погоды — солнца не было, но метеозависимость оборачивалась слабостью и головной болью.        Ойкава видел боковым зрением, как вслед за ним из столовой выходил и сам Кей, намеренно пытаясь догнать его, но чувство, что сейчас они просто не смогут нормально поговорить, вынуждало Тоору ускорить шаг, и вскоре фигура скрылась за лестничным пролётом, уже через полдесятка секунд исчезая в глубине коридора. Появилось неприятно скользящее по внутренней поверхности кожи, обвивающее кости и органы, ощущение стыдливого бегства. Он чувствовал, что нужно остаться, встретиться лицом к лицу с проблемой, услышать, что от него хотят и, вне зависимости от собственных страхов, дать бой — выпить этот коктейль с неизвестным содержимым, пусть даже после него пропадёт аппетит, однако Ойкава просто не мог этого сделать, будто всё его существо отвергало это испытание; он сам бежал, не хотел слушать и не хотел вновь забивать себе голову, прекрасно понимая, что решение это временное и поговорить всё равно придётся, а если и нет, то ради чего тогда эта война с самим собой?       Когда дверь закрылась, из лёгких вышел облегчённный выдох, будто хозяин тела избежал не простых разборок, а встречи с самим воплощением смерти и, казалось, вот комната, шкаф с формой, в которую сейчас нужно переодеться, зеркало, привычно отражающее под углом со стороны двери противоположную кровать — безопасность и покой, но грудь тут же сдавило то самое чувство, когда противоречия полностью охватывают сознание, и уже сам не знаешь, чего хочешь. Ойкава был рад своему бегству, но, переодеваясь в форму, он до последнего ждал, когда в дверь постучат, и про себя проговаривал нужные слова. Когда стук не раздался и в следующие десять минут, он даже как-то расстроенно вышел из комнаты и направился в зал. Бежать, спотыкаться, вновь вставать, говорить и кричать — и всё это для того, чтобы тот, ради кого приходится так унижаться, не проявил и капли участия. Да, заявись Тсукшима в его комнату, был бы послан ко всем известным чертям, но сам факт того, что не было совершено даже попытки… В груди образовывалась дыра, заполняемая лишь усиливающимися сомнениями. Очередной обрыв с беспроглядным туманом и сотни вопросов, один за другим возникающими в голове.        Цифры счёта на табло то и дело сменялись между собой, запечатанные в цикле времени и обстоятельств. Забавная мысль — сравнивать себя со счётом. Глупо и по-детски, но в голове Ойкава старательно пытался посчитать очки. Проигрыш в самой первой схватке на товарищеском матче, проигрыш в медпункте, проигрыш в музее, проигрыш около музея, проигрыш, проигрыш и ещё раз проигрыш — это слово нависло где-то под высоким потолком словно проклятье, начиная счётчик с первой, колеблющейся от четырёх до десяти первой цифрой и, через двоеточие, красочным нулём. Ойкава проигрывал. Нет, его разделывали в пух и прах раз за разом, неизменно вынуждая идти на сделку с самим собой ради какой-то призрачной и невнятной цели, за которую не то, что ухватиться не получалось, — не получалось даже представить.        Табло счёта, проигрыши, победы и цели — всё это и раньше проскакивало у него в голове, но он особо не заострял на этом внимание. Для него такой образ жизни был в порядке нормы — победи или будешь раздавлен, будь лучше или тебя засмеют. Немудрено, что всё, что выходило за пределы волейбольного поля для него не сильно отличалось от него самого и, если быть откровенным, Ойкава вовсе не был обижен на Тсукишиму; единственное, что оставляло чувство, будто ходишь по почти растаявшему противному снегу, загрязнённому уличной суетой — это то, что, сказав первую ассоциацию к их отношениям, Кей смог зацепиться за это глупое слово «игра» и, пусть это всё ещё оставляло ощущение беспричинной придирки, именно эта глупая мысль заставляла Ойкаву всё больше замечать за собой подтверждения слов парня. И, чем больше он думал об этом, тем страшнее казалась ему сама мысль о том, что им придётся обсуждать этот вопрос, ведь, как ни крути, в обеих ситуациях он вновь окажется на позиции обороны. Признать, что Кей, стало быть, прав или соврать, тем самым закопав эту проблему в себе, что в будущем всплывёт ещё не один раз, если не в их отношениях, так в подсознании и в общем всей его жизни.        Из размышлений его выбивает уведомление на телефоне и лёгкая дрожь в теле, когда глаза обнаруживают имя контакта отправителя. 

from: Плющ

Я могу подойти? Нужно поговорить.

      Ойкава в неуверенности поднимает глаза и осматривает зрительный зал — там, на другом конце, почти на самом верхнем ряду, в полном одиночестве сидел Тсукишима и внимательно наблюдал то ли за игрой, то ли за самим Тоору — издалека ясно не было. Ощущение не из приятных, будто обнаруживаешь сталкера, хотя Кей им вовсе не являлся. Что отвечать было тоже непонятно — сознание продолжало вести двойную игру, соревнуясь с самим собой за право истинности, которой в людском разуме, как оказалось, нет и искать даже пытаться не стоит, ибо люди — не математическое уравнение, где ответ лишь один, а скорее неравенство с неизвестными, живущими своей жизнью и постоянно меняющимися в зависимости от возраста, настроения, окружения и наличия опыта за спиной, переменными. Мало того, наперекор математике, здесь одно неизвестное может обладать сразу целым рядом значений, не попеременно, а одновременно и, в попытке поиска определённого ответа, можно не просто запутаться, а вовсе поехать головой. Однако, натура человеческая как раз и заключается в том, чтобы искать чёткий ответ на всевозможные вопросы, усреднить и высчитать процент, обозначить формулу и подгрести всё вокруг под неё. Вряд ли кто-то удивится, если какой-то неизвестный философ однажды выведет так называемую «Формулу идеального человека» и, ещё менее шокирующим будет тот факт, что этой формуле будет следовать огромное количество человек, оплачивая чисто формальную стоимость теста в несколько сотен йен. И, раз уж на то пошло, в размышлениях своих, Ойкава даже попытался вывести этот потрясающий алгоритм, подставляя свои субъективные цифры под характеристики:

Индекс хорошего человека =

доброта х честность х верность х отзывчивость х щедрость х оптимизм х вежливость

и делённое на

зависть х высокомерие х жестокость х лживость х эгоизм х лицемерие х жадность.

      И вот, путём нехитрых, исключительно субъективных подсчётов, если брать диапазон оценок от одного до десяти, Ойкава бы получил следующие результаты:       Индекс хорошего человека Тсукишимы Кея — 9,1429       Индекс хорошего человека Ойкавы Тоору — 0,0735       Кажется, где-то в формуле не хватало лишь графы «самобичевание», судя по тому, насколько сильно разнились результаты.

to: Плющ

Я смотрю игру, давай потом.

      Ответ не заставил себя долго ждать — красноречивое «ок.» с этой раздражающей большую часть населения планеты точкой в конце, будто собеседник обиделся или злится, хотя, судя по тому, что Ойкава уже успел понять про личность самого Кея, —  для него точка была просто точкой как сам факт законченного предложения, но бесило и напрягало всё равно, как ни крути.       Стараясь более не отвлекаться, он полностью погрузился в раскрывающуюся перед глазами игру. На удивление и, кажется, впервые, касание бокового зрения о блондинистую макушку не вынуждало мысли путаться, будто наушники в глубоком кармане, и это сначала даже заставило на секунду задуматься, нормально ли подобное отсутствие яркой реакции, туманности сознания и отвлечённости, но после Ойкава наконец вспомнил, что, вообще-то, только с появлением Тсукишимы такие проблемы появились в целом, так что отсутствие таковой скорее было положительным знаком, нежели отрицательным. Правда, никакого облегчения или, если будет угодно, свободы он не испытал в пределах этого факта, но заниматься анализом перемещения мяча по площадке стало определённо проще.       Одна игра шла за другой, однако ни одна из них из себя особенной ценности не представляла. Команды, выбывшие из борьбы за первые места, соответствовали представлению о «тех, кто просто слабее». По сути, смотрел их Ойкава только для того, чтобы выцепить из точечных игроков что-то интересное, но не то, чтобы время, в конечном итоге, стоило результатов. Настоящую ценность представляли лишь две  игры — их и Карасуно против Некомы. Вот здесь было на что посмотреть, правда уже после обеда, по правилам всех существующих турниров — самое сочное под конец. И, всё бы хорошо, но значило это лишь одно — на этот раз сбежать уже не получится, да и не хотелось нести непонятной весовой категории груз, нависший почти неосязаемыми утяжелителями на ногах и душе. Очередное сообщение от Тсукишимы подтвердило его догадки: «После обеда у лестницы на втором этаже, хорошо?», на что Ойкава преспокойно, совершенно не в своём стиле, ответил достаточно красноречивым «ок.»       На душе было подозрительно спокойно, будто бы исход уже предрешён и окутан тёплым, слегка колючим одеялом смирения. Казалось, Кей уже просто не может сказать ничего такого, что сделает хуже — разум постепенно побеждал сердце, да и, если на чистоту, о каких метаниях и страданиях может идти речь? Они и день не встречаются, да и особых ожиданий ни у кого из них не было. Почему-то это осознание пришло уж слишком поздно, возможно, из-за той доли эйфории, в которую погружается человек, вступающий в отношения. Шаткие представления или, корректнее сказать, иллюзии о возведении общего замка и проведении вокруг него водяной ограды ещё не успели устояться внутри, но сама мысль о них позволила всё же почувствовать этот мимолётный укол, который перестал чувствоваться ровно с пришествием нового дня. Другими словами, когда Тсукишима наконец появился на горизонте, Ойкава и бровью не повёл. Облокотившись о перила и скрестив руки на груди, он смотрел на вновь вернувшегося в статус «непонятно кого» парня. Ни вчерашнего блеска в глазах, ни даже наигранной улыбки —  лишь полностью осознавший своё положение путник без воды и еды в самой глубине пустыни Сахары.        — И о чём ты хотел поговорить? — прикрыв глаза, спросил он, так и не сдвинувшись со своего места и на сантиметр.       — Скорее… извиниться, —  тут же отвёл глаза Кей.         На пальцах можно было разглядеть еле заметные розовые полосы на линии заусенцев. Эту особенность состояния «нервный Тсуки» Ойкава заметил совсем недавно, но уже не сомневался в том, что за ним скрывается.       — За что? Ты сказал всё верно, Кей. Я из тех, кто любит вести игры, —  сам не контролируя собственный язык, заговорил он, будто готовил эту речь всё это время, хотя совсем недавно решил, что в этот раз свои мысли будет держать глубоко внутри. — И наше общение я действительно воспринимаю как некоторую игру, но вовсе не потому, что утаиваю какие-то злые замыслы, а просто потому что это стиль моей жизни. Тебе этого не понять, Кей. Ни сейчас, ни потом, и извиняться тебе не за что. Ты открыл мне глаза на некоторые вещи и, в таком случае, я скорее должен быть тебе благодарен, нежели обижаться или что-то в подобном роде.       На лице Тсукишимы чётко прослеживались изогнутая линия бровей и слегка оторопевшие глаза; даже пальцы перестали терзать друг друга, остановившись в том же ступоре, что и их владелец.       — Эм… Даже не знаю, что ответить. Не ожидал. Однако мне всё равно сейчас кажутся неправильными те слова, что я сказал вчера. Тц… Теперь чувствую себя придурком.        — Так ты и есть придурок. Крайне проницательный придурок, который, к сожалению, интерпретировал свои догадки неправильно.       — Сейчас я тебя совсем не понимаю, Ойкава, — он замолчал на секунду, но, поняв, что парень просто ожидает продолжения мысли, устало выдохнул. — Твои слова звучат как «всё хорошо, это просто недопонимание», но лицо у тебя такое, будто тебе абсолютно всё равно и, как только мы разойдёмся, всё кончится.       — Ты опять понял меня неверно, — покачал головой Ойкава. — Сейчас я просто спокоен. Всё-таки, мы договорились, что в первое время не стоит строить больших ожиданий.        — Звучит не очень обнадёживающе.       — Ты сам хотел, чтобы я говорил прямо.       — И то верно… В таком случае, если всё хорошо, я бы хотел обсудить с тобой кое-что ещё. Касаемо Некомы…       Брови Ойкавы тут же взметнулись до небес, а на губах мелькнула неосязаемая грань между усмешкой и тягучим мёдом. Достаточно было одного кивка, очередного взлёта на качелях, чтобы они вместе прошлись до привычно тихого уголка, заставленного книгами и освещённого лишь парой светильников и ненавязчивым светом из окна. Там, в мягкости дивана, проходило очередное обсуждение, на этот раз касающееся не книг или рассказов о былом, а тонкостей игры с будущими соперниками, встретиться с которыми предстояло совсем скоро. Ойкава так и не понял, с чего вдруг Тсукишима начал интересоваться его наблюдениями — искренне или же чтобы сгладить вновь появившиеся углы. Вопрос этот отзывался в сердце двойственным образам: с одной стороны, шаг навстречу его интересам, что не могло не лечь маслом на крепление скрипящей покосившейся двери; с другой же — ощущение вынужденности и неискренности, будто всё это имеет сугубо формальный характер и не представляет никакой чувственной опоры под собой. Как никак, влюблённые всегда невольно всё больше вникают в увлечения своей пары в неосознанной попытке раствориться в партнёре ещё сильнее, понять его страсти и разделить их, став не просто соединёнными кусочками мозаики, а одним целым, связанным невидимыми нитями судьбы и принятых решений. И всё это уносит за собой в море связанности и умиротворения, по крайней мере, должно уносить, пока сомнений о мягкости этих вод и безмятежности океана не существует. В отражении же водной глади Тсукишимы Ойкава всё не мог найти ту манящую привлекательность и спокойствие — тёмные переливы заставляли его то прыгать туда с разбегу, но после, будто кожу обожгло нещадным пламенем, выбегать на берег, в безопасность, а после вновь в ещё большей неуверенности смотреть на линию горизонта. Их новообретённое созвездие начало мешаться среди искр неба слишком быстро, но мысль о том, что оно всё ещё там, на нескончаемом разрисованном полотне, всё же держало ноги на холодной песке у самого берега. С разбегу? Снова?       Когда пришло время возвращаться в зал, парни уже достаточно расслабились, чтобы спокойно разговаривать на отдалённые темы, не касающиеся ни волейбола, ни каких-либо иных проблем и, пусть общались они будто сквозь каменную стену, вибрации все ж находили своих получателей.       — Тогда, как и договаривались, после игр встречаемся у выхода? — осведомился Тсукишима, когда зал был уже за поворотом.       — Именно. Но, если проиграете, то я не приду, так и знай, — озорливо улыбался Ойкава, отрываясь от парня и весело махая ему рукой. —  А если выиграете, с меня кофе за счёт заведения целый месяц!       Уголки Кея лишь слабо приподнялись, но этого было достаточно, чтобы оставить приятное послевкусие их разговора. Мотивации у обоих было с лихвой, а самоуничтожающая пустота в груди Ойкавы сменилась на пустоту благотворную. Каждый день проходил в постоянных взлётах и падениях, в негласном поединке, однако в этот раз их весы начали постепенно уравниваться, находя столь важную и хрупкую гармонию между чашами.  

***

      Шаг в шаг, лёгкий смех и ненавязчивый ветер, проходящий через волосы и заставляющий листву играть тихим аккомпанементом под обсуждение событий последних прошедших часов. В этот раз они шли уже не привычным путём — длинная улица вела парней куда-то вдаль, обозначая маршрут лишь вывесками с почти неизвестными им улицами. Мимо проходили редкие люди, озабоченные какими-то своими делами, шумели заведения и поблёскивали недавно включенные фонари, а они шли вперёд, периодически неловко соприкасаясь мизинцами и тут же, как от огня, отводя руки в стороны.       Цели у этого пути не было, однако было кое-что куда более важное — само их сосуществование на этой дороге и почти полностью раскрывшаяся луна высоко над головой. Спустя почти полчаса они дошли до небольшого, отделённого каменной плиткой дерева, на ветках которого были повязаны на красные нити небольшие свёртки бумаги, а рядом на столике мирно лежали маленькие чистые листы и чернильница с пером. Ойкава остановил парня и, оглядев всё это волшебство японских традиций, расслабленно улыбнулся.       — Дерево желаний… Может тоже напишем что-нибудь?       — Ты веришь в эти глупости?       — Нет, — тихо засмеялся он, отряхивая перо от излишков чернил. — Но ведь даже атеисты говорят «о боже», совершенно не думая о боге в этот момент. Так почему бы и нет?       Тсукишима лишь задумчиво прикрыл глаза и отвёл голову в сторону, в следующую минуту, что писал записку Ойкава, молчаливо рассматривая композицию из листвы и красных нитей. Некоторые свёртки были завязаны между собой, а другие выскользнули из своих оков и упали на землю, немного развернувшись из-за ослабевшего натяжения. Значило ли это, что их желания осуществились или что они никогда не примут истинную форму, а может это по-прежнему ничего не значило, ведь все эти деревья, надписи и нити —  всего лишь способ дать своим мечтам физическую оболочку и обвести её прозрачным контуром мистики и волшебства?       — Теперь ты, — завязав узел на свёртке, махнул в сторону столика Ойкава.        — Я тоже? — вскинул брови тот, в неуверенности подходя к листочкам.       — Само собой. Разве у тебя нет мечты или какого-нибудь заветного желания?       — Не назвал бы себя мечтателем, — пожал плечами Кей, но перо всё же взял.       Не прошло и минуты, и даже не две, прежде чем он смог со скрипом выдавить из себя совсем небольшое предложение.       «Печальное зрелище», — подумал Ойкава, но озвучивать не стал, наконец махнув в сторону дерева головой. Тсукишима бы точно успел привязать и отвязать свой свёрток раз пятьдесят, да и к тому же написать ещё парочку, пока рядом носился его спутник и выбирал наиболее удачную и красивую ветку. Справедливости ради, сделать у него это получилось, пусть и заняло гораздо больше времени, чем само написание желания. Наконец они отошли назад и взглянули на плоды своих непосильных трудов. Ойкава широко улыбался, будто сделал что-то неописуемо важное, а Кей даже не заметил, как залип на эти блестящие шоколадные глаза, которые при свете фонаря казались гораздо светлее, чем обычно, ну или это просто разыгравшееся воображение. Он совсем неуверенно подошёл ближе, будто на автомате, совсем не осознавая своих действий, и положил ладонь на щёку Ойкавы, заглядывая вглубь этих кофейных разводов с сиянием тонкой пенки, как у американо и еле ощутимой кислинкой лимона на губах.       — Как думаешь, у нас получится?       — Что ты имеешь в виду?       — Мы. Как одно целое.       — На этот раз пошлости говоришь ты, — тихо засмеялся Ойкава, поднимая голову и мягко целуя слегка суховатые губы в ответ. — Не знаю, но что-то мне подсказывает, что сияние у нас одно. Разные звёзды, но тот же свет, понимаешь?       — Не вполне, но в общих чертах. Слушай, можешь рассказать о команде, с которой мы завтра играем? — усмехнулся Кей, опуская руки на талию.       — Хаа? О них ничего не знаю. Разве что их капитан, связующий, кажется, запал на тебя.