Искры во всевластной тьме расхожести

«Каждый идёт своим путем. Но все дороги всё равно идут в никуда. Значит, весь смысл в самой дороге, как по ней идти… Если идёшь с удовольствием, значит, это твоя дорога. Если тебе плохо — в любой момент можешь сойти с неё, как бы далеко ни зашёл. И это будет правильно…»

(Карлос Кастанеда, «Активная сторона бесконечности»).

      На площадке друг напротив друга выстроились две команды, завершающие турнир игрой за первое место. С обеих сторон доносились поддерживающие выкрики болельщиков, уже давно успевших выбрать собственных фаворитов. Короткий поклон отдавал напряжением, которое могли прочувствовать лишь находящиеся на линиях игроки, внимательно заглядывающие в далёкие глаза друг друга. Ойкава с Тсукишимой же старались изо всех сил на время игры забыть полностью про существующую между ними связь и сконцентрироваться каждый на своём. Получалось паршиво — их взгляды непроизвольно тянулись друг к другу, как бывает, когда люди ищут в толпе того, кому доверяют. Проигрышная схема — поддаваться порывам, однако после третьего пересечения янтарных и кофейных взоров смысла пытаться сдержать их уже не было, поэтому Ойкава сменил тактику: ведущий объявлял игроков по очереди и, когда дошла очередь до Тсукишимы, он изогнул губы в самодовольной ухмылке, безмолвно, с лёгкой издёвкой повторяя за ведущим фамилию и имя и напоследок игриво подмигивая парню. На удивление этот странный флирт действительно помог расслабиться и Кею, который лишь с едва заметной улыбкой закатил глаза, и самому Ойкаве, отправляя гору на плечах в её родные края.       Игроки разошлись по своим позициям, а первая подача досталась Аобаджосай, что сразу вызвало целую волну воя на трибунах — все прекрасно знали, что это значит. Под топот и кричалку болельщиков Ойкава зашёл за линию, примеряя мяч к ладони стуком о покрытие и оглядывая построение соперников. Зал затих вместе с шумом мяча, проворачиваемого между ладонями. Кроссовки отступили ещё на пару шагов назад и спустя несколько быстрых шагов с силой оторвались от паркета — идеальный симбиоз скорости, координации и силы, ощущаемый в моменте, заставил уголок губ дрогнуть, а мяч полететь с бешеной скоростью ровно по задуманной траектории.       Построение нарушено — мяч отскочил за пределы площадки, но так и не коснулся земли, на третье касание он вновь оказывается на родной стороне и, вот оно, идеальный момент, удачное положение, Ойкава готовится отправить пас диагональному, однако в последнюю секунду его взгляд цепляется за бдительное внимание родной радужки. Тсукишима просчитал это направление — пас Иваизуми и шанс прорыва блокировки 50/50. Ненадёжно, однако на раздумья лишь доля секунды, из-за чего решение приходится принимать быстрее, нежели хотелось. В этом не было его ошибки, но откуда тогда это противная слизь, что покрывала поверхность внутренностей? Точно ли это не его ошибка? Просчитался? Можно ли было сыграть иначе, в другом ритме, быть менее предсказуемым, уделить больше внимания этим глазам или ситуация изначально вела к этому противостоянию? Карасуно ждут скидку, но не так сильно, как атаку. 50/50. Если Иваизуми промажет — первое, задающее боевой настрой очко, уйдёт противникам, но если сейчас сбежать и даже забить, будет ли это так же эффектно? Все мысли проскакивают в голове у связующего за то время, что пальцы раскрываются для паса и следующим движением он отдаёт короткий пас назад — третий вариант.       Мяч громко стукается о землю на стороне Аобаджосай, а за сеткой приземляется маленькая бестия Карасуно. Рыжие растрёпанные волосы, широко раскрытые глаза и сменённое полным восторгом выражение сосредоточенности.       0:1       «Мы не проиграем», — обменивались блеском блокирующие со связующим, сразу отворачиваясь и возвращаясь на свои места. Впереди была особенно тяжёлая игра — не только борьба за первое место, но и испытание между двумя сердцами, вынужденными на время забыть о своих тревогах, чувствах и вибрациях. Для человека, который жил лишь грёзами о таком далёком, неприкасаемом, как окончательная победа, даже в каком-то очередном турнире, нужно было пройти через что-то ещё более тяжелое.       Мячи разыгрывались один за другим, пока счёт, будто пропадая в стремлении создать идеальный момент для загадывания желания, постоянно держался наравне.       10:9       10:10       10:11…        И снова ровно — 11:11. Взрыв, падение, крики и шумящие люди со всех сторон. Тайм-аут заставляет зал замолкнуть, отвлекая внимание группами поддержки и фоновой музыкой, пока команды сосредоточенно слушают своих предводителей: Карасуно — тренера Укая; Аобаджосай — капитана. Ойкава разрисовывал тренерскую доску вдоль и поперёк, показывая команде новую стратегию, совсем экспериментальную, которая, возможно, приведёт лишь к потере очков и времени, но как там говорят? «Кто не рискует, тот не пьёт шампанского»?       «Опять эти глупые поговорки…» — думает он, переводя взгляд на соперников и наблюдая за тем, как Тсукишима слушает Укая, ничего не говоря и просто вникая в то, что ему говорят. Разница в уровне? В характерах? В ответственности? Как так получалось, что совершенно безответственный, каковым Ойкава считал сам себя, человек, что постоянно опаздывает на тренировки, может позволить себе вольности и пренебрежение здоровьем, стоит сейчас перед своими сокомандниками и отвечает головой за исход игры, в то время как тот, кто никогда не прогуливает уроки и всегда приходит за пятнадцать минут до начала тренировок, выступает лишь слушателем, выполняющим указания более опытных? Нет, конечно, в этом не было ничего удивительного — тренер ведёт за собой команду, смотрит со стороны и разрабатывает наилучшую стратегию, но…       «Я не заслуживаю этого места. Никогда не заслуживал. Не хочу быть ответственным. Если мы и сейчас проиграем, стоит ли оно того..?» — по спине прилетает сильной ладонью, от которой он вздрагивает так, будто находился где-то в другой вселенной, в мире грёз или собственных проклятий. Иваизуми ничего не говорит, лишь коротко кивает головой и уходит на площадку вместе с звуковым сигналом, оповещающем об окончании тайм-аута и, по какой-то причине, этот незначительный толчок заставляет мысли распасться на тысячи деталей и собраться вновь, наполняя тело силой, а разум — уверенностью. Им не нужны были слова, чтобы поддержать друг друга, не нужны были наборы символов, чтобы передать свои тревоги, как аксиомы не нуждаются в доказательствах. Достаточно лишь импульса, бестелесного электрического тока, проходящего самый короткий путь от спины до сердца, чтобы передать что-то гораздо большее, нежели последствия эволюции человека — не зря Гамлет говорил «злословие».       Вдох.       Перед глазами широкая площадка, двенадцать игроков, нацеленных на победу, и целый мир. Мяч отдают пинч-подающему, готовящемуся вновь вырвать преимущество. Смотри внимательно. Видишь его стойку? Руку? Любитель планеров.       — Будьте готовы к планеру, — предупреждает он, сгибая колени, на одном из которых маскировка, что часто принимают за попытку выпендриться — белый наколенник, под которым прячется бинт от старой травмы.       Выдох.       Сейчас или никогда. Ищи слабые места, думай наперёд, не забывай о чёртовом апельсине и кохае. Не концентрируйся на светлых волосах. Зелёный. Белый. Красный. Почувствуй все цвета в своих руках, приготовься, следи и прыгай.       Всё получится.       Никогда не получалось.

…

      Последний звуковой сигнал, уведомляющий о конце игры, расползается по залу, то ли соревнуясь с криками болельщиков победившей команды в громкости, то ли добивая оглушающей волной проигравших, правда, в этом случае его усилия были напрасны, ведь Ойкава не слышал ничего за плотным слоем воды — лишь чистый океан, за границами которого иные весело смеются, похлопывают друг друга по плечу и благодарят за хорошую игру. В его уже родных широтах же всё было иначе — удушающая тишина, момент, застывший во всевластном временном парадоксе и размытые грани людей и предметов. Из груди вырывается нервный смешок, а сам он выпрямляется и, еле держа глаза открытыми, улыбается так, будто этой боли вовсе нет, будто мяч не упал в последний раз на их стороне, будто это был обычный тренировочный матч и его не разрывает на тысячу осколков от чувства поглощающей никчёмности и вины.       — Ну! Мы хорошо постарались, выше нос! — тихо смеётся он и первым подходит к сетке, чтобы по очереди пожать всем игрокам по ту сторону руки.       Когда очередь доходит до центрального блокирующего, Ойкава совершает недопустимую ошибку — его губы на считанную долю секунды падают вниз, а глаза уходят в сторону, выдавая с потрохами то настоящее, что было скрыто для всех остальных. И, пусть это был настолько короткий миг, что его и заметить сложно, Тсукишиме не понадобились слова, чтобы уловить эту реальность. Он промолчал, и Ойкава был ему за это благодарен.       Спустя какие-то десять минут команды, занявшие первые три места, пригласили на награждение, куда идти не хотелось от слова совсем. Интересно, что наименее счастливыми всегда уходят с соревнований именно вторые места. Третьи выбились в финалисты, смогли не остаться за кадром, а оказаться на награждении, да и успели более-менее перевести дух после последней игры; о первых говорить не о чем — они победители, удостоенные кубка и внимания университетских тренеров, уже присматривающихся к будущим игрокам в свои команды; со вторыми же всё иначе — после поражения воды ещё не успели стихнуть, а их место оказывается в разряде «недо-». Недопобедители. Не награждение, а унижение. Единственный проигрыш, вынуждающий с размаху упасть с небес в самую грязь. Ойкава ненавидел этот момент, но где-то внутри таилось даже некое облегчение — теперь они не вторые. Теперь они третьи — сразу после Шираторидзавы и Карасуно. Глупо, но это снимало часть ответственности на будущие, более масштабные соревнования.       В комнате царила полная тишина, прерываемая лишь редкими вопросами вроде не видел ли никто зубную щетку Ханамаки, чёрный любимый носок Матсукавы и… Ладно, Иваизуми был слишком ответственным, чтобы что-то потерять или положить не на своё место. Чемоданы парней постепенно заполнялись вещами, однако Ойкава не мог даже начать, прожигая взглядом статистику и записи в небольшом блокноте. В какой-то момент на телефон приходит сообщение и, просмотрев его, он ещё несколько секунд смотрит на написанные слова, после чего-таки откладывает бумаги и достаёт из-под подушки какую-то вещь.       — Матсун, лови, — бросает он носок парню с довольной улыбкой и убегает в коридор под нецензурную брань и ощущение пустоты в черепной коробке.       Ойкава добегает до лестницы и только там останавливается, решая, куда теперь ему идти. Через несколько часов они должны были уезжать обратно в Мияги — тяжёлая и, одновременно с этим, волшебная поездка почти подошла к концу. Впереди были три часа дороги, которые он, скорее всего, либо проспит, либо проведёт за лицезрением окна под музыку. Оставался лишь один неразрешённый вопрос, один ответ на сообщение и один человек, ожидающий его на их обычном месте. Он прикрыл глаза и медленно, будто пытаясь повторить временной парадокс, искусственно замедляющий часовые стрелки, пошёл по лестнице. У этой лестницы его совсем недавно ждал Тсукишима, от которого он, как последний трус, сбежал; внизу, на первом этаже, столовая, где они то и дело переглядывались; там же, совсем недалеко, поворот к залу, коридор и кулер; наверху же комната отдыха с небольшим диванчиком, окном, в которое постоянно заглядывала злосчастная луна и часы разговоров вместо сна. Сердце охватывало такое тепло от воспоминаний, совсем свежих, но уже таких далёких, страниц книги, которые можно всё еще перечитать, но невозможно прожить заново, разве что если Альцгеймер словить. Наконец, Ойкава заступил за пределы лестницы и уставился на дверь. Где-то внутри ещё жили сомнения, но ноги ступали уверенно, не обращая более ни на что внимание. Он берётся за ручку и открывает дверь, сразу же обнаруживая на диване Тсукишиму и не сдерживая облегчённой улыбки. Без лишних слов Ойкава садится рядом и тут же оказывается в неумелых, но искренних объятиях — тело расслабляется, и он поворачивает голову к парню, заглядывая в глаза, не в силах сказать что-либо, но и понимая, что слова здесь и не нужны. Тсукишима видел, быть может, не понимал, но видел, насколько кофейные глаза помутились от того, что люди называют отчаянием или отсутствием надежды. Они выиграли, но его это почему-то совсем не радовало. Наоборот, он хотел отдать победу Аобаджосай, просто чтобы увидеть Ойкаву счастливым.       Ещё несколько дней назад он бы просто подстебал «вновь проигравшего недокапитана в недокоманде с недопервым местом», однако старые грани стёрты, а новые продолжали формироваться между ними, будто бы незримой линией соединяя звёзды из разных созвездий. Распалась связь времён.       — Только попробуй начать меня жалеть. Молчи, — предупредил Ойкава, отводя взгляд и вытягивая туловище во всю длину.       Затылок оказывается на коленях парня, а глаза закрываются в смиренном спокойствии. Он чувствует, как на волосы ложится большая грубоватая рука и преодолевает первый защитный импульс увернуться, оставаясь лежать на месте. Тишина нарушается лишь спустя минут пять, когда оба привыкли к компании друг друга и отпустили зажимы из, если так можно сказать, старой жизни.       — Как ты себя чувствуешь? — доносится до ушей тихое, аккуратное, как еле касающаяся кончиков пальцев ног вода кристально чистой поверхности океана, где нет ни осуждения, ни тревог. Лёгкий бриз и ветер, пробирающийся через пряди волос и устраивающий на голове художественный беспорядок.       — Паршиво, — усмехается Ойкава, приоткрывая глаза и фиксируя взгляд на границе полутонов потолка. — Представь, что несколько лет писал книгу, в которую вложил всю свою душу, а потом случайно промахиваешься и удаляешь файл навсегда. Что-то около того.       — Всегда можно переписать.       — Уже который раз переписываю. Тошно, — выдыхает он и концентрирует взгляд на янтарных глазах. — Или, может быть, цвет поздних листьев клёна..?       — Чем больше ты придумываешь сравнений моим глазам, тем больше мне придётся придумывать твоим, а у меня достаточно скудная фантазия.       — Эрл Грей с лимоном и мёдом.       — Тоору.       — Хе-хе… Ладно, — отводит взгляд он. — Ты уже собрал вещи?       — Ага. А ты?       — Лень, Ива-чан за меня соберёт, — бесстыдно улыбается он и перехватывает вторую руку, перекрещивая длинные пальцы. — Тогда давай просидим здесь до самого отъезда? Выйдем в последнюю минуту?       — Это безответственно…       Губы растягиваются в усмешке, и Ойкава приподнимает корпус, мягко обволакивая такие манящие губы своими. Ладонь перемещается на шею и слегка надавливает, будто бы желая получить больше. Внутри расходились и воевали противоположные друг другу чувства: одно твердило о полёте птиц по безоблачному небу, о море и бризе, о доброй спутнице Луне и свежем утреннем воздухе; другое же складывало тренировочное оружие в подвал, отрекаясь от последующих попыток, говорило с самим собой, убеждая в бесполезности и наивности, и растворялось снотворным в чашке с Эрл Греем, лимоном и мёдом.       — Знаю...