Потерянный рай

      Днём отец редко покидает свою комнату. Закрывает окна и двери, часами просиживает за чтением какой-нибудь наверняка очень умной книги, которая Джорно не по зубам. Лично ему нравятся рассказы о природе и рыцарях, что спасают своих принцесс, но никак не истории о том, как развивалась демократия в Древнем Риме. Что такое Древний Рим Джорно знает, а вот слово «де-мо-кра-тия» для него имеет столько же смысла, сколько то, что отец прячет от него сладости, уверенный в том, что мальчишка не додумается заглянуть в духовку.       Сегодня Джорно особенно скучно. Заключительные штрихи на последней странице раскраски легли на бумагу ещё час назад, и он меланхолично копается в своей давно требующей пополнения коллекции игрушек.       Местечко, куда должно крепиться колесо радиоуправляемого самосвала пустует без этой важной детали, о чём Джорно ни в коем случае не расскажет отцу, ведь это его подарок. Подарки нужно беречь, и он не справился, однако это точно не его вина — самосвал неудачно брякнулся со стола прямо в разгар эксперимента на предмет того, как далеко он может уловить сигнал. Результат «двадцать шагов» был по-научному обработан, прилежно записан, но абсолютно бесполезен — теперь самосвал больше походит на бедного хромающего котёнка.       Вариант пойти надоедать отцу — последний из всех возможных. Джорно, конечно, заняться нечем, но не настолько, чтобы сидеть в потёмках под тихое перелистывание страниц и частое «угу» на увлекательные рассказы мальчика о том, как жестоко вчера пауки на подоконнике атаковали очередную несчастную муху.       Солнце понемногу садится, а значит, скоро станет чуточку веселее, нужно только потерпеть часик. Отец называет это «работой», с тем лишь отличием, что ему не приходится каждый раз уходить из дома.       В какой-то сказке Джорно однажды прочитал о счастливой девушке, что удачно вышла замуж и каждый вечер встречала своего суженого горячим жарким и румяными пирогами, целовала любимого с порога. Так они и жили: долго и счастливо. Тогда он подумал, что папе нужна такая же заботливая девушка, чтобы вкусно кормили и Джорно, и отца после «работы».       Но их дом — убежище только для них двоих, поэтому мальчика впервые посещает великолепная мысль взять всё в свои руки.       Джорно ответственно пододвигает стул поближе к плите, без труда вспоминает, как пользоваться газовой горелкой. Теряет равновесие и едва не падает, когда берёт самую толстодонную сковородку; попутно думает, что быть поваром, наверно, самое лёгкое занятие, что можно придумать.       Часы на тумбочке звонко пищат, и Дио, ещё секунду назад полностью погружённый в текст, сразу откладывает фолиант подальше и открывает окно нараспашку, впускает свежий вечерний воздух в комнату. Высунувшись за подоконник, с удовольствием вдыхает влагу сыроватой травы и не без удивления замечает, что соседнее окно, ведущее на кухню, тоже раскрыто настежь. Гулять сыну по двору Дио не запрещает, однако привычки выходить на улицу не через дверь у Джорно нет, поэтому лёгкое подозрение закрадывается в его голову само по себе.       Слегка обеспокоенный, он быстро направляется туда, где Джорно наверняка что-то учудил. Он готов к любой картине — сожжённым стенам, стае птиц, которых мальчишка в очередной раз решил заманить хлебом прямо домой или даже тому, что стекло в оконной раме на самом деле отсутствует, а он в полутьме и не заметил.       Однако вместо этого обнаруживает сына, с понурым видом сидящего на стуле у плиты.       Подняв подбородок, по-щенячьи лежащий на спинке стула, он жалостливо смотрит на отца, извиняясь за что-то одним лишь взглядом. Джорно выглядит так несчастно, что грустно смотреть.       — Что случилось? — настороженно интересуется Дио, а потом переводит взгляд на сковородку, с которой все ещё поднимается маленькая струйка дыма.       Джорно встаёт на коленях и начинает уныло ковырять в сковородке чёрное нечто — гремящее и настолько обгорелое, что Дио не в силах идентифицировать, что это такое.       — Ты пожарил «лего»? — отец берёт сковородку и принюхивается, а потом замечает распотрошённую пачку макарон, завалившуюся на бок неподалёку от раковины. Юный кулинар тихо шмыгает носом. — На ужин паста? — Дио улыбается и ободряюще хлопает расстроенного такой мелочью Джорно по плечу.       — Я их жарю-жарю, а мягкими они не становятся, — почти плача, мальчик смотрит, как отец молча убирает учинённый им бардак: собирает рассыпавшиеся «рожки» обратно в упаковку, споласкивает деревянную лопатку.       — Ты почти справился, там совсем чуть-чуть оставалось, — между делом говорит Дио, но Джорно не верит, недоверчиво глядит на него снизу, гадая, зачем отцу лгать.       — Доделаешь тогда? — Дио готов поклясться — сорванец язвит и издевается, потому как знает, что отец приукрашивает.       Он не имеет идей, как на глазах сына превратить угли во вкусный ужин.       — Ага, сейчас, — Дио откидывается на столешницу, опирается на неё рукой и совершенно случайно его ладонь промазывает, опирается прямо на ручку сковороды с такой силой, что она подлетает, делает невероятное сальто и фейерверк из горелых макарон тут же взметается вверх и осыпает весь пол кухни. — Ой…       Джорно смотрит на несостоявшийся ужин с ужасом и обидой, снова готовый разрыдаться. Дио даже чувствует укол совести за то, что уничтожает труды сына, который с явным усердием старался порадовать его. Считанные секунды проходят до того, как Джорно поднимает на него глаза, искрящиеся хитростью.       — Ничего, папа. Я, кстати, самосвал сломал. Ты ведь купишь мне новый?