Requiem

             

В момент своего падения душа словно превращается в камень и бьёт каждого, кто оказался у неё на пути. Она — как слепое орудие Рока. Злого, беспощадного и беспринципного Рока. Всё и вся перестаёт иметь для неё какое–либо значение. Ей настолько больно, что она способна лишь обороняться. И обороняется от всего, от всех — от врагов, друзей, ветряных мельниц…

Когда ты испытываешь предельную боль, ты перестаёшь думать о том, что кому–то тоже может быть больно. Напротив, тебе, вдруг, начинает хотеться, чтобы все так страдали и мучились, как ты. Ты желаешь им зла. Впрочем, ты хорошо понимаешь и другое: никто и никогда не поймёт, и не поднимется до твоей боли. Никто и никогда. И от осознания этой мысли становится ещё больнее. Ты один на один с бесконечностью страдания.

Это предельная точка эгоизма: когда душа, растерявшая прежнюю память о Красоте, утратив прежние знания о «благе», становится жестокой. Может ли душа творить зло? Может ли она разрушать Красоту? К сожалению, да. Может. Неслучайно, Инь в философии Дао, достигая предела, превращается в Ян, и наоборот. Все, что достигает предела, становится своей собственной противоположностью.

Ангел превращается в Демона…

Анхель де Куатье, «Яблоко Евы».

             

[вторник, 12-ое сентября, 2006-ой год]

      

             Небольшая комната, в которую привели едва державшегося на ногах Гарри Поттера, встретила его голыми серыми стенами. Беглый рассредоточенный и даже потерянный взгляд успел выхватить зеркало во всю стену — было похоже на окно, но нет… оно было совершенно непроницаемо и отражало лишь те самые голые серые стены. Еще тут был стол и несколько стульев. Эта комната будто бы звенела пустотой, но Поттер не замечал этого, будто ему и вовсе было все равно, где он и с кем.              — Садитесь, мистер Поттер, — его толкнули в сторону стула.        Этот толчок оказался настолько сильным, что мужчина, едва державшийся на ногах, буквально влетел в стул, который под ним пошатнулся, но все же устоял. Стой тот хоть немного дальше, Поттер бы повалился прямо на пол, не сумев удержаться на ногах. Однако он не возмутился, не потребовал быть аккуратнее или что-то в этом роде. Как уже говорилось ранее, казалось, ему было попросту все равно.        Ранее уважительное «мистер Поттер» прозвучало с явным разочарованием и пренебрежением, даже презрением, словно тот, кто был героем войны, стал… грязным, вызывая брезгливость одним своим существованием, да и само «мистер» было будто насильно выдавлено протоколом.              — Рассказывайте.        Никаких витиеватых фраз, никакого заискивания и «заходов издалека», как бывало раньше, когда необходима была благосклонность героя. Сейчас же все по-другому. Коротко и рублено. Поттер знает этот тон — сам говорил таким с некоторыми воришками из Лютного переулка на допросах, когда тех удавалось изловить и когда ему разрешали провести допрос.        «Рассказывайте» — звучит приказом. Но Гарри молчит. Он просто не знает, что рассказать. Не знает, зачем его привели сюда. Не знает, что от него хотели. Не знает. Ему лишь хотелось, чтобы этот день закончился… чтобы все закончилось. И не важно, что именно подразумевалось под словом «все». Просто Поттер устал. Настолько, что даже сидеть тут, казалось, было для него чем-то невыносимо тяжелым.              — Что?        Его голос звучал хрипло, глухо, совсем негромко и отрешенно. Казалось, он был пустым настолько же, насколько пустой была эта самая комната.              — Все, что знаете, — последовал короткий и рубленный ответ.        Все, что знал? Он не знал ничего, кроме того, что…        Все было не тем, чем казалось с самого начала. Найденный в тайнике кабинета зашифрованный дневник Грюма не предвещал такого финала. Отстранённый тогда от работы, Гарри предполагал там найти просто записи о выполненных отставным аврором заданий или просто какую-то чепуху вроде значимых дат и прочего. Надо сказать, там было и то, и другое. Но особенность заключалась в том, что о написанном в этом дневнике не должен был узнать никто и Гарри Поттер, в том числе. А когда расшифровал до конца, получил доступ к ячейке камере хранения, заполненной фиалами с воспоминаниями. И если записям можно было не поверить, хоть те и совпадали датами с некоторыми известными событиями, ведь Грюм был известен паранойей и другими отклонениями от нормы, то не поверить воспоминаниям было сложно. Когда Гарри только начал просматривать чужие воспоминания, у него случилось истерика, подкреплённая магическим выбросом, после его рвало и лихорадило, а когда хоть немного отпустило, Гарри напился.        Жестокая шутка.        Нет, серьезно. Реклама алкоголя горазда на разного рода обещания. Но вот уже в который раз Гарри убеждался, что та безбожно врала, легко обводя вокруг пальца тех наивных ребят, кто «повелся» и продолжал «вестись» каждый раз в хлипкой, но при этом неубиваемой надежде на «чудо». А ведь мужчина пробовал спиртные напитки, причём, самые разные и в неограниченных количествах — порою даже задавался вопрос, как вообще выжил. И нельзя было сказать, что те на него не влияли. Конечно, какое-то влияние было. Но обещанной свободы от власти разума в пользу бессознательного Гарри так и не получил в своих отчаянных и неустанных попытках ее обрести — таковых на его счету уже много, достаточно, чтобы все охарактеризовать, как… «почти-зависимость». Подобие забытья конечно, было. Вот только без налёта искусственности не обойтись — даже под чем-то, Гарри это понимал всегда. Ликовал организм, ещё тело. Но не разум. Разум цинично и раздражающе громко потешался над попытками выйти из-под его власти каждый-чертов-раз. В тот раз было так же. Поттер пил и пил, но так и не смог забыть скорчившуюся на полу беременную Беллатрису Лестрейндж, которая ещё не стала убийцей и отчаянно прикрывала ладонями свой живот, ее крики, мольба все ещё звучали в голове, как и крики совсем ещё юной младшей сестры Долохова.        Гарри посмотрел всё. А потом… потом через сутки за ним пришли. Тогда ещё не было каких-либо официальных обвинений. Пришли с обыском. Поттера приставили к стене — он помнил, как совсем ещё зелёный аврор постучал носком ботинка по внутренней стороне ног, заставляя расставить их шире. Унизительно. Словно он был какой-то очередной шушерой с Лютного. А в голове звучали, как на повторе слова Кингсли Бруствера: «У каждого действия есть последствия. Уж ты-то должен был об этом знать.».        Но думал Гарри сейчас не об этом. «Ради чего все тогда?..» — эта мысль, пропитанная концентрированным и тяжеловесным чувством утраты и бессмысленного всего совершенного застыла в его голове. Не беспросветная скорбь, нет — не настолько ярко и сильно. Скорее, сожаление о потере, недовольство от того, что все сложилось именно так, а не иначе, не больше.        Молчание затянулось.        Поттер этого не ощущал. Ему нечего было сказать. Нечего добавить. Все будто бы потеряло свой изначальный смысл. Сейчас ли?.. Или сразу после победы над Волдемортом, когда в полуразрушенном Хогвартсе объявился живой и здоровый Дамблдор? Не-е-ет… смысл был утрачен гораздо раньше.              — Давайте условимся с первого раза — не надо притворяться, прикидываться, играть.        Этих слов Поттер почти не слышал. Ему хотелось сделать глубокий вдох, но дыхание стало прерывистым и дышать было трудно, словно воздух, как и голос человека напротив, с трудом проникал через какой-то невидимый барьер, окруживший его. Голова онемела, словно по ней перед этим колотили. Гарри ощутил тошноту, которая поднималась от самых кончиков пальцев ног. Какие бы усилия Поттер ни прилагал, чтобы вздохнуть, в него попадало только мизерное количество воздуха, причем ему казалось, что он поступает не через нос или рот, а через крошечное отверстие в груди, что невозможно, ведь никакого отверстия не было… жаль. Время от времени пронзительная боль ударяла в сердце. Набухшие вены на висках пульсировали. Стоило закрыть глаза, как Гарри начинал впадать в панику, словно его с чудовищной скоростью затягивало в мерзкий водоворот, пропитанный тихой сдерживаемой яростью.        Надо было взять себя в руки. Хотя бы попытаться.        Слух уловил тиканье часов, прямо над головой того, кто с ним говорил. Даже странно, что Гарри не заметил часы, когда только вошёл, но они тут были: круглые, белые, без цифр, но с черными прямыми короткими линиями, своеобразными метками, которые позволяли определить, который сейчас час. Но Поттер даже не попытался понять, сколько сейчас было времени. Он сосредоточился на самом тиканье — этот звук своей регулярностью позволял хоть немного взять себя в руки, успокоиться или… хотя бы попытаться это сделать.              — Нам все известно.        Этот голос выводил из равновесия, ввинчиваясь, словно бур, в ту иллюзию спокойствия, которую Гарри усиленно старался навязать самому себе. Резкий, можно даже сказать, режущий, четко поставленный. Человек, говоривший им, исторгал лишь короткие и рубленные фразы, которые возвращали в реальность, хотел того Поттер или нет.              

«Нам все известно.»

              Эти слова будто бы проникли внутрь и застыли внутри головы, прямо как птица, пойманная в клетку. Неожиданно ограниченная в свободе, она летала, отчаянно и даже бешено размахивая крыльями в попытке вырваться, билась о стенки черепной коробки, разбивая те три слова на десятки таких же, что эхом звучали внутри на повторе, словно сломанный граммофон, тонкой иглой скользящий по истерзанному разуму, повторяя короткий отрезок проигранной мелодии снова и снова: «нам все известно, нам все известно, нам все… известно… известно… все… нам известно…все…».        И Гарри не выдержал.              — Что?! Что вам известно?! Вы ни черта не знаете! Ни черта! — было удивительно, что у Поттера нашлись силы на крик: надрывный, громкий и отчаянный, но даже этому крику было не под силу заполнить пустоту этой комнаты. — Если бы вы знали все… да хоть что-то! Я бы здесь не сидел! Слышите?! Вы слышите меня?! — еще недавно подрагивающие пальцы неожиданно уверенно и даже как-то зло сжались в кулаки до побелевших костяшек и до отметин, что определенно останутся на внутренней стороне ладони от коротко остриженных ногтей.        Кулаки Гарри с грохотом опустились на ровную поверхность стола. Кандалы на запястьях, ограничивающие магию, жалобно звякнули цепью, что не позволяла раздвинуть руки слишком широко.              — Вы признаете, что находились в сговоре с уже покойным отставным аврором, известным, как «Аластор Грюм»?        Задавшего этот вопрос… того, кто сидел напротив, совершенно не смутили ни крики, ни удар по столу, хотя от последнего он все же едва заметно вздрогнул. Однако его голос оставался таким же, как и был.              — Не. Было. Никакого. Сговора, — Гарри буквально это выдавил из себя, от того собственный голос звучал тяжело, давяще, с явно сдерживаемым гневом.        Поттер понимал, что нужно успокоиться, взять себя в руки. Но не получалось. Разум и язык тут же среагировали на прозвучавшее обвинение, как реагирует собака на команду «фас». И ведь знал, что чем эмоциональнее реагирует, тем больше это играет на руку тем, кто его допрашивал, но все равно… не мог остановить себя.              — Вас обнаружили с его личными вещами, также при вас имелся тёмный артефакт…              — Вы меня слышите?! Я не состоял ни в каком сговоре! — снова сорвался на крик Поттер, словно бы громкость его голоса могла что-то изменить, словно таким образом он мог достучаться. — Не было никакого сговора! Не было! Слышите?! В этом же нет никакого смысла…        Взмах палочки человека напротив оборвал пылкую речь Гарри — Силенцио угадывалось сразу. Горло Поттера словно бы перехватило, и из него не вылетало ни слова. Он открывал рот в попытке пробиться через магию, но голосовые связки лишь подрагивали и слышался только какой-то странный свистящий звук.                    — Так мы и за сутки не управимся, — проговорил человек, сидящий напротив. — Принесите сыворотку правды.              

***

             

«— Ваше имя?

      

— Гарри Поттер.

      

— Полное имя.

            

— Гарри Джеймс Поттер.

      

— Дата рождения?

      

— Тридцать первое июля. Тысяча девятьсот семьдесят восьмой год.

      

— Вам двадцать восемь полных лет?

      

— Да.

      

— Учебное учреждение, в котором вы получаете образование?

      

— Школа чародейства и волшебства «Хогвартс».

      

— Факультет?

      

— Гриффиндор.»

             

«— Совершали ли вы что-то, что нарушает законы Британского Министерства Магии?

      

— Да.

      

— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к нападению на преподавателя? Имеется в виду первый курс, использование заклинания воспламенения во время соревнования по квиддичу.

      

— Да.

      

— В чем именно заключается причастность?

      

— Это было сделано, чтобы сбить концентрацию профессора Квиррелла, который заклинанием пытался сбросить меня с метлы.

      

— Умалчивали ли вы информацию о планируемой краже философского камня, который хранился некоторое время в школе «Хогвартс»?

      

— Да.

      

— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к нападению на другого учащегося? Речь о вашем однокурснике с факультета Гриффиндор, Невилле Долгопупсе.

      

— Да.

      

— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к смерти профессора Квиррелла?

      

— Да.

      

— В чем заключалась ваша причастность?

      

— Я убил его, чтобы защититься. Профессор хотел убить меня.

      

— В его руках была палочка? Он готовился напасть на вас?

      

— Нет. Он тянул ко мне руку, чтобы забрать философский камень.

      

— Значит, у вас нет прямых доказательств того, что действия профессора могли стать угрозой для вашей жизни?

      

— Нет.»

              «— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к нарушению Статута Секретности? Речь идет о вашем втором курсе.        — Да.        — Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к угону чужого транспортного средства? Имеется в виду автомобиль, принадлежащий Артуру Септимусу Уизли.        — Да.        — Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к краже редких ингредиентов? Имеется в виду ваш второй курс.        — Да.        — Причиняли ли вы какой-либо вред магическим существам, вид которых находится в реестре редких или на грани вымирания? Речь идет об акромантулах, василисках.        — Да.        — Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к повреждению рассудка профессора Локонса?        — Да.        — Признаете ли вы себя виновным в том, что рискнули жизнями своих однокурсников, а так же мистера Рональда Уизли и мисс Джиневры Уизли?        — Да.»              

«— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к нарушению Статута Секретности? Речь идет о вашем третьем курсе.

      

— Да.

      

— Признаете ли вы себя виновным в причинении вреда маггле?

      

— Да.

      

— Известно ли вам по какой причине вам удалось избежать наказания за нарушение Статута Секретности и за причинение вреда маггле?

      

— Нет.

      

— Состоите ли вы в заговоре с Корнелиусом Фаджем, бывшим министром британского Министерства Магии?

      

— Нет.

      

— Вступали ли вы каким бы-то ни было образом в контакт с беглым преступником Сириусом Блэком?

      

— Да.

      

— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к использованию незарегистрированного в реестре артефакта, известного как Маховик Времени?

      

— Да.

      

— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к тому, что гиппогриф избежал казни, к которой был приговорен?

      

— Да.

      

— Причастны ли вы каким бы-то ни было образом к побегу заключенного под стражу преступника, Сириуса Блэка?

      

— Да.»

      

      

                                                …и так до бесконечности.

              Шум капающей воды повсюду. Единственный и такой раздражающий звук в этой кромешной тишине, не считая его собственного дыхания. Где-то раздался жалобный писк. Очередная крыса, загнанная в угол, которая больше не выберется отсюда.        Мужчина поднял взгляд к потолку. Темно. Нет выхода. Капли воды. Эта ужасная вонь. Поттеру казалось, что он сходит с ума. Страх, лихо смешанный с яростью и осознанием собственного бессилия, подбирался все ближе и в конце застрял сухим комом в горле, не проглотить. Дыхание участилось. Воздуха не хватало. Холод. Боль.        Гарри засмеялся, но через секунду закашлялся. Ребра болели… Кажется его сильно избили. Жара и холод распространялись по телу в совершенно разных плоскостях. Горло неприятно саднило. Голова разлеталась на части от мерного капания воды. Сосредоточиться и удержать какую-либо мысль становилось все сложнее. Сознание давало сбои. Мужчине стоило огромных усилий держать глаза открытыми. Главное было не потерять сознание, не дать себе отключиться.        Холод камеры Азкабана, в которую оказался брошен Гарри пронизывал до костей, но дрожал мужчина не из-за него. Отчаяние и осознание собственного бессилия переполняли его, заставив его невольно сжаться, прижав собственные колени к себе, обхватив их руками. Это не помогало. Не дарило защищенность. Все чувства были обострены… словно обломки, огрызки, что своими неровными и заточенными краями впивались не столько в плоть, а в то, что находится много глубже, пуская колючие иссушенные корни в самое нутро, прорастая. Поттеру было страшно. Страшно до такой степени, что внутри ощутимо потряхивало — именно поэтому он дрожал. Тут ничего не могло обещать безопасность. Он остался один.        Гарри нашел в себе силы подняться на ноги. Серая тюремная роба с номером на груди, с тем же номером, который был выбит на шее, слабо колыхнулась от этого движения.        Наверное, сейчас мужчина и правда был жалким. Жалким, слабым, грязным, ничтожным… прямо как в детстве. Это убивало, душило, выворачивало наизнанку.        Он развернулся к стене, прислоняясь к холодному бетону своим лбом. Вдох. Выдох. Он пытался успокоиться, взять себя в руки. Не получалось, не выходило.        Кулак все врезался и врезался в стену, пока на бетоне не появились следы крови. А потом, будто бы его ноги враз обессилели, он рухнул на пол. Коротко остриженные ногти беспомощно скребли бетон.                    

«Подсудимый Гарри Джеймс Поттер за многочисленные преступления, в том числе особо тяжкие, совершенные против Министерства Магии и Магической Британии, приговаривается к «Поцелую дементора». Приговор будет приведен в исполнение через год. Для отбывания срока до исполнения приговора выбрана тюрьма Азкабан.»

             

***

                    Камера буквально утопала во тьме — единственная тусклая дорожка света разливалась с распахнутого настежь окна. И в этом не слишком ярком прожекторе из лунного света на тряпке, от которой несло гнилью, спал Гарри Поттер. Его затылок буквально впечатался в голый камень, в то время как черные вихры разметались по нему. Глаза закрыты. Губы сомкнуты и неподвижны. У самых ключиц горло подрагивало в немом созвучии с поднимающейся и опускающейся грудной клеткой — дышал.        Но было в этом его сне нечто странное и совершенно точно неправильное. Люди обычно не погружались в собственные сновидения настолько глубоко, словно бы не надеясь когда-либо вообще всплыть обратно на поверхность. А Гарри внутри себя падал и падал, в настолько темные закоулки сознания, куда свет до этого ни разу не проникал.        Он помнил, как это было.              

«Собственный крик — пламя…

      

Полные боли глаза — искры…

      

На территории Хогвартса жарко. Действительно жарко.

            

Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие. Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Его кровь? Кровь погибших друзей? Врагов? А есть ли разница? Она давно соединилась воедино, смешиваясь с грязью и пылью под ногами. Его? Или их?..

      

Вспышки заклинаний скользили будто бы настоящим лезвием по воздуху — мягко, филигранно, сопровождаемые пронзительными криками, плачем, мольбой, стонами. Сокрушительная волна из звуков накатывала, грозя сбить с ног, погребая под толщей воды, что не преодолеть.

      

— Больше уверенности, мой дорогой гриффиндорец. Развлеки меня, ну же…

      

Но Гарри слышал только Его голос, концентрировался лишь на нем, сознательно не позволяя себе услышать что-то ещё.

      

Собственный крик — пламя…

      

Полные боли глаза — искры…»

              Рваный выдох сорвался с губ мужчины. Но сам Гарри не пошевелился даже, продолжая все так же неподвижно лежать на кровати.        И вроде он спал. Совершенно точно спал. Но, даже охваченный сном, разум не потерял свою способность к осмыслению.        Пульс и дыхание были замедленны практически до минимума, как если бы мужчина не спал в том самом смысле этого слова, который предполагался, а существовал на узкой грани между жизнью и смертью — глубокий, крепкий и невероятно концентрированный сон.                    

«Собственный крик — пламя…

      

Полные боли глаза — искры…

      

Поттер стоял напротив Тёмного Лорда, не опускал свою палочку, которая вдруг резко прибавила в своём весе, становясь тяжёлой, почти неподъёмной. Один за другим маги падали, лишались жизни под беспощадными взмахами палочек Пожирателей Смерти. И он не мог… остановиться. Не имел права. Сделал свой выбор слишком давно, чтобы отступить сейчас.

      

Всего вдруг стало слишком много… Крики ярости, вспышки заклинаний, град ударов, хрипы умирающих, хруст костей, булькающая из рассеченного горла кровь — все это заполнило разум юноши, утягивая его в чёрную бездну.

      

— Мой храбрый и отчаявшийся гриффиндорец… неужели это так сложно? Давай же. Ты же знаешь заклятье… — его голос перекрывал все остальное. — Или… быть может… ты просто не хочешь убивать меня?

      

Лишь Его голос, голос Тома Реддла, не давал пасть окончательно, безвозвратно, заставляя с отчаянием дикого зверя впиваться, вгрызаться в сочащуюся алой кровью действительность, стоять напротив него. А перед глазами были лишь лица магов, которые не вернутся к своим семьям, их руки никогда больше не обнимут собственных детей, не одарят лаской жён, лица детей, которые не вернутся к своим родителям — они все, подобному бесконечному ковру, лежали на холодной земле, а их неподвижные взгляды остановились на том, кто вёл их за собой, был «тем-самым-Героем», который должен был одолеть Зло, спасти всех.

      

Собственный крик — пламя…

      

Полные боли глаза — искры…»

              Мужчина резко мотнул головой в сторону. С губ сорвался болезненный стон.        Казалось, сама ночь стала вдруг темнее, а тишина глубже, концентрированней. Но даже если все так и случилось, мужчина на полу камеры вряд ли заметил разницу. Сейчас все то, что происходило за пределами его тела было несущественным. Он продолжал свое падение дальше, все глубже в темноту, пока его так называемая «физическая оболочка» продолжала неподвижно лежать на кровати. И даже лунному свету было не пробиться в непроглядную темень бездны его сновидений.              

«Собственный крик — пламя…

      

Полные боли глаза — искры…

      

Время словно бы издевательски замедлилось, вгрызаясь зубьями в разум, что даже сейчас с лихорадочным отчаянием пытался найти выход, но его не было. Мгновения замкнулись в петле бесконечности, было четкое ощущение того, что каждая секунда раздувалась, растягивалась до невообразимых размеров.

      

Его голос смолк.

      

На смену ему пришёл звук, с которым два заклинания рассекли воздух, сталкивались. Гарри знал, каким тот должен быть. Множество раз слышал его совсем близко. Но сейчас… сейчас этот свист оглушал, пуская неприятную дрожь по телу.

      

Авада Кедавра и Экспеллиармус.

      

«Или… быть может… ты просто не хочешь убивать меня?» — до сих пор в голове звучит Его голос. Его жизнь обрывает именно заклинание, которое для подобного не предназначено. Смешно.

      

На собственном языке железистый привкус. Кровь. Она во рту, на губах. Гарри закашлялся, позволяя ей стечь по подбородку вниз.

      

Физическая боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить. Битва вокруг продолжалась последние короткие мгновения.

      

Гарри мелко подрагивал, все ещё сжимая в руке палочку. Внутри все буквально горело разъедающим плоть огнём. Он будто стоял в коконе из плотоядных шипов, что вгрызались в него, пытаясь отхватить от него кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца, образуя зудящую пустотную бездну.»

              Гарри проснулся с собственным хриплым криком, осевшим на губах, резко распахнув глаза. Кожа взмокла, блестела от пота. Сердце грохотало во вздымающейся из-за напрочь сбитого дыхания груди.        С губ сорвался усталый вздох. Ладонь скользнула по собственному лицу, то ли в попытке вытереть пот, то ли чтобы избавиться от остатков дурного сна, кошмара — одного из многих, чтобы те стали чем-то привычным. За окном с решёткой, почти как тогда перед вторым курсом, было ещё темно. Из этого можно было сделать довольно простой и логичный вывод, что спал он не так уж и много — обычное дело, учитывая их весьма сложные, но привычные в последнее время отношения со «сном». Морфей… или кто там этим заведует? Без разницы. Но в любом случае, похоже, они не ладили.        Скажи Гарри кто-то еще тогда, когда он только пополнил собою ряды доблестных авроров, как именно сложится его жизнь дальше, Поттер бы одарил этого глупого человека нечитаемым взглядом, а после для верности ещё бы пальцем у виска покрутил, может быть, даже разразился бы целой лекцией на тему невозможности подобного.        Когда все это началось? Наверное, правильным ответом будет… «когда отыскал дневник Грюма и расшифровал его»… но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос не совсем верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить…              

«Вокруг была тишина. Густая и вязкая, она обволакивала все вокруг, словно кисель, что переливался через края кружки, оказавшейся для него не по размеру. Но это тишина была недолгой. Мгновение. И зал будто бы очнулся. Крики, восклицания, стоны — какофония разномастного шума оглушала, сбивала с ног и кружила в вихре осознания окончательной победы над тем злом, что душило Англию слишком долго. Сама природа, будто чувствуя настроение израненных и уставших людей, которые, несмотря ни на что, находили в себе силы на улыбки, поздравления, вздохи облегчения и крики радости, поддержала их, позволяя солнечным лучам проникнуть в окна и затопить помещение согревающим светом.

      

Они победили.

      

Всего два слова. Но значили они слишком много. Их победа, правда, была важна и значила, действительно, слишком много. Яркая эйфория, греющее душу и тело удовлетворение Гарри должен был испытывать все это, так ведь? Но… нет. Ничего подобного.

      

Первыми к Гарри подбежали Рон и Гермиона. Именно их руки обвили его, именно их голоса первыми заполнили уши криками радости и поздравлениями. Только потом вокруг Поттера собрались Джинни, Невилл и Полумна. Остальные тоже не заставили себя долго ждать. Гарри не мог разобрать ни слова из того, что все разом кричали ему, не мог понять, чьи руки обнимают, тянут, толкают его; сотни людей теснились к нему, желая прикоснуться к Мальчику-Который-Выжил, благодаря которому все наконец кончилось… Почему-то никому не приходило в голову, что тот самый Гарри Поттер, без которого не могли обойтись ни восторги, ни горести, ни празднования, ни траур, страшно устал, ещё чувствовал странную, тянущую пустоту, словно бы потерял нечто важное, неотъемлемое, что было рядом с ним все эти годы, без чего дальше все будет только хуже.

      

      И лишь Полумна смогла понять хотя бы отчасти, что так необходимо было сейчас измученному, выжатому, как лимон, и резко опустевшему, Гарри.

      

— На твоем месте я бы мечтала сейчас о тишине и покое, — на грани слышимости сказала девушка, случайно задевая светлыми прядями кромку уха теперь уже национального героя, но у того даже не нашлось сил, чтобы хотя бы вздрогнуть.

      

— Я и мечтаю, — после небольшой паузы отозвался Поттер.»

              …нет, это было ещё раньше, много-много раньше, от того Гарри и не обратил внимание, и все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочке событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самого себя.        Кто такой Гарри Джеймс Поттер? Пожалуй, мало кто об этом спросит. Многие знают его, как «мальчик-который-выжил». Уже ни к чему такие вопросы. Его рост, вес, возраст — все уже изучено до мелочей. О нем действительно многие говорили. Впрочем, люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка… уже стоило бы привыкнуть.        Честно? Гарри никогда этого особо не понимал.        Если верить последней переписи населения, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в Великобритании проживает шестьдесят семь миллионов семьсот семьдесят семь тысяч пятьсот девяносто пять постоянных жителей. Гарри Поттер лично считал, что ничем не отличался от прочих, не выделялся, порою ему казалось, что он и вовсе был лишь одной из цифр из тех шестидесяти семи миллионов семьсот семидесяти семи тысяч, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялся где-то в середине, став просто частью статистики, что его вполне устраивало… наверное? Сложно сказать, на самом деле. Гарри просто не знал, как воспринимать себя по-другому, вопреки всеобщему мнению, что он какой-то особенный.        А ещё Гарри прекрасно был знаком со словом «долг». Оно сопровождало его практически с рождения. Многие отдали бы все, чтобы родиться «маленьким героем», совершенно не подозревая, что за этим кроется. Мужчина с самого детства был скован по рукам и ногам, хотя ещё тогда даже не подозревал, кто он на самом деле. Сначала Гарри был должен хоть как-то «отблагодарить» Дурслей за крышу над головой: должен слушаться дядю, тетю, должен молча терпеть издевательства кузена, должен убирать в доме, помогать с готовкой, работать в саду, должен терпеть оскорбления в адрес родителей, должен принять, что легко мог остаться без еды и быть запертым в чулане под лестницей. После первого курса многое изменилось, но, в целом, обязательств меньше не стало, наоборот, их количество выросло, а ещё прикрепилось звание «героя». Казалось, все мальчишки хотят быть героями, отличиться, вот только Гарри этого никогда не хотел. Должен, должен, должен… Одному все эти «должен» на своих плечах не унести. Но Гарри словно бы не ощущал этой тяжести, принял свой долг, как что-то незыблемое, нерушимое и естественное, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное». Гарри соответствовал чужим ожиданиям, точнее… изо всех сил старался им соответствовать, правда, получалось не всегда.        Вот только…        В его клетке из бесчисленных обязательств, бесконечных «должен» и чужих ожиданий воздух постепенно заканчивался. Нехватка воздуха — вот, что ощущал Гарри. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние можно было оправдать внешними причинами, но… нет. Оно уходило корнями глубже, в само его естество. Первые ростки оказались пущены тогда, когда он едва научился ходить.        Гарри Поттера всегда считали героем, тем, кто избавил мир от жестокого темного волшебника — ну, почти всегда, если припомнить второй курс. Даже продавец волшебных палочек с абсолютной уверенностью утверждал, что мальчик станет великим волшебником. Забавно то, что все эти люди были уверены во всем этом еще до того, как Гарри сам узнал, что он волшебник и какой-то там герой. И это казалось странным, несуразным, даже глупым.        Почему именно он? Ведь Гарри никогда не был героем, не стремился им становиться, имея другие цели, считая героизм чем-то для себя недостижимым — иллюзий на сей счёт у него не было. Если бы составляли рейтинг героев, эдаких рыцарей в сияющих доспехах — не занял бы даже последнее место, скорее, просто бы не вошёл в него. Это участь кого-то, кто сам ее выбрал, имел достаточно сил и стремился к почетному званию героя на всех парах. Гарри же просто не подходил для этого.        Почему именно он?..        Гарри прекрасно помнил собственное детство и Дадли с его дружками…              

«— Не трогайте меня!

      

Звонкий крик Гарри прорезал всю площадку перед школой. А сам мальчишка в это время закрывал голову руками, пытаясь защититься от ударов.

      

И ведь знал же, что крики и просьбы не помогут, но все равно кричал. И ничего удивительного, что в ответ раздался лишь многоголосый гогот.

      

Его грубо толкнули, и мальчик упал прямо в здоровенную лужу — хохот стал ещё громче.

      

Толпа, не теряя времени, обступила лужу со всех сторон, мешая мальчику подняться. А если Гарри и пытался, то при каждой такой попытке встать кто-то из компании ногой толкал его обратно.

      

— Хватит! Перестаньте! — снова взмолился Поттер. — Пожалуйста, хватит! — но в ответ опять громкий гогот.

      

— Знай свое место, чокнутый, — буквально выплюнул его собственный кузен с презрением, и пнул Гарри ботинком в грудь.

      

Поттер понимал, что от него отстанут, что оставят его в покое, только если он перестанет сопротивляться. Это виделось шансом, в который он вцепился.

      

Гарри тихо всхлипнул, но не пошевелился, не встал. И даже не попытался остановить ребят, которые под собственный смех напоследок выпотрошили содержимое рюкзака мальчика в ту же лужу. А после… после они все же ушли, обсуждая результаты бейсбольного матча, совершенно потеряв интерес к Гарри, будто того и не было никогда.

      

Наверху нависло свинцовое осеннее небо, не обещавшее ничего, кроме дождя, а внизу — огромная лужа: холодная, противная, грязная.

      

Гарри почувствовал, как вода медленно забирается за шиворот, и поежился, но не столько от холода, сколько от отвращения к самому себе. Тошнота подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. Поттер сжал кулаки до побелевших костяшек.

      

За что? За что ему это?..

      

Мальчик убрал со лба прядь мокрых волос, размазав по лицу грязную воду из лужи, и посмотрел вверх. Честно? В груди все сжалось от мысли, что под этим хмурым небом его одноклассники сейчас смеются и болтают с друзьями по дороге из школы. Может, они даже пойдут в зал с игровыми автоматами. И только Гарри в луже: одинокий, нелепый, жалкий и никому не нужный.Сил подняться не было — тело будто бы пропиталось усталостью, смешанной со слабостью.

      

А нужно ли вставать? Вдруг его место как раз в этой луже?..

      

Но Гарри все равно встал на колени и принялся вылавливать из серо-коричневой жижи тетради и учебники. Они были мокрыми, грязными — одним словом, безнадёжно испорчены.

      

Гарри не хотел плакать, но снова не получилось сдержаться. Хорошо хоть, что удалось не разрыдаться при всех — прогресс, но слишком жалкий, чтобы вносить его в список своих немногочисленных достижений. А ведь Гарри каждый раз обещал себе сносить все унижения с достоинством, но предательские слёзы все равно обжигающими кожу каплями лились без разрешения.»

              Кто-то бы сказал, что Гарри сам виноват. Всегда можно дать сдачи, оттолкнуть и сбежать. Вот только говорить так легко. На деле же мальчишка был слишком слабым и хрупким, чтобы дать отпор даже кому-то одному, а там речь была о целой толпе — у него с самого начала не было ни единого шанса, к тому же, если бы сопротивлялся дольше, все стало бы хуже. И это не глупое и бездумное предположение. Трусливо и жалко? Что ж… так и есть — достойного в подобном было мало. Просто порою ничего другого не оставалось, если не было желания очнуться в больнице.        Какой из него после этого герой?..        У него даже заклинание левитации получилось не с первого раза, чего нельзя было сказать о Гермионе. Стыдно признаться, но, оказавшись перед табуретом с Распределяющей Шляпой, он не подумал даже о крохотной возможности попасть в Гриффиндор — факультет героев и храбрецов. Честно говоря, в тот момент в его вихрастой голове была лишь одна мысль, совсем не героическая. Какая же? Тринадцатилетний Поттер был уверен, что древний артефакт скажет, что кто-то и где-то ошибся, что ему не место ни на одном факультете, не место в Хогвартсе. Какой же он после этого герой и великий волшебник? «Гарри. Просто Гарри…» — именно так он ответил в свое время Хагриду и так же думал до сих пор, когда впереди маячил третий год учёбы в школе чародейства и волшебства.        Мало кто знал, но Поттер считал себя самым большой неудачником. Ему порою казалось, что вся его жизнь — одна сплошная неудача. С самого рождения все шло буквально наперекосяк. Родился в военное время, лишился родителей, будучи магом, попал к родственникам-магглам, жил в чулане под лестницей, донашивал одежду кузена — как будто весь мир считал, что мальчишка зря родился на свет, от того и подкидывал ему испытания и трудности, надеясь, что от следующего тот точно сломается. Для многих Гарри с детства представлялся героем, но никто не видел иную сторону или попросту не хотел видеть. Сам мальчик считал, что с первого вдоха — символ разочарования, клеймо, которое хоть и не пестрило на коже, но достаточно четко закрепилось в конце инициалов имени. Ведь его буквально приучили к мысли, что он урод, ненормальный, а его родители алкоголики, которые так легко обменяли сына на столь желанный алкоголь. В сознании укрепилась мысль, что каждое знакомство обернется расставанием. Свершение — неудачей. Победа, иронично, падением. Поэтому, когда на втором курсе от новоиспеченных друзей не пришло ни единого письма, он и не удивился. Не принял это спокойно, конечно, нет. Но взращенная с детства мысль о том, что у него не могло быть друзей, давала всходы, убеждая, что так и должно быть. К третьему курсу удалось привыкнуть к мысли о том, что даже у такого, как он, могут быть друзья, что у него может быть хорошо. С тех самых пор многое изменилось. Или только так казалось? В любом случае, окончательная победа должна была все исправить, позволить, наконец, сделать такой необходимый вдох в той его новой жизни, где не будет, наконец, этой гонки со смертью, где все будет хорошо. А внезапно живой Дамблдор должен был стать лишь еще одним поводом для радости… одним из многих.        С того самого момента, когда простое обезоруживающее оборвало жизнь темного мага, прошло много лет — сейчас Гарри уже двадцать восемь. И это время было до крайности насыщенным, особенно поначалу, хотя иного ожидать не приходилось. Празднования, интервью, приемы, суды, похороны — все это захватило Поттера в круговорот. И пусть мужчина постарался по возможности избежать всего, но выходило откровенно плохо. Все хотели, чтобы их лидер, спаситель и прочее был с ними. Он должен был говорить с родственниками погибших, пожимать их руки, глядеть на их слезы, принимать их благодарности, он должен был выслушивать поступавшие новости о том, что по всей стране люди, пораженные заклятием «Империус», пришли в себя, что Пожиратели смерти бежали или были арестованы, что невинно осужденных сию минуту отпустили из Азкабана, должен был поддерживать Кингсли Бруствера, вступившего на должность министра магии… все это сводило с ума.        А тем временем взрослая жизнь, которая раньше казалась чем-то недостижимым, наступала на пятки.              Были сыграны сразу две свадьбы. Рон и Гермиона были первыми, но Поттер уверен, что предложение сделала именно Гермиона, ведь от его друга, не понимающего намёков, подобного было не дождаться. Хотя, если так подумать, Гарри сам не хотел торопиться со свадьбой, но увеличившийся в связи с беременностью живот Джинни не оставил ему выбора. Потом? Потом Поттер, как и планировал, поступил в Академию Авроров — тут-то их дороги с Роном и разделились, ведь друг решил пойти руку об руку со своей женой и стать министерским чиновником. Приняли в Академию, к слову, без экзаменов. Хвастливо? Может быть. Но ожидаемо… Герой Магической Войны, как никак. А вот Джинни повезло меньше, ведь ее карьера, как игрока сборной по квиддичу, так и не началась из-за беременности, но сильно расстроенной она не выглядела, с удовольствием меняя свой гардероб, посещая разные светские рауты и вечеринки, давая интервью — наслаждалась той жизнью, которая у неё была. Учёба в Академии заняла три года. К тому моменту, когда Гарри заступал на службу, его молодая жена уже давно разродилась, сын подрастал, Гермиона, поспособствовав значительному улучшению жизни эльфов-домовиков и их собратьев, благодаря своей неустанной работе в «отделе регулирования и контроля за магическими существами», перешла в «отдел магического правопорядка», где занималась искоренением несправедливых законов, защищающих только чистокровных магов, Рон же занимал не очень высокую должность в «департаменте магических игр и спорта», жалея, что не пошёл в тот же отдел, в котором в итоге оказалась его жена — у них, кстати, тоже подрастала дочь. Так что, не так уж и плохо, верно? И в начале Поттер так и думал: «все не так уж и плохо».        Поттер сам не заметил, как все неуклонно стало лететь под откос. Смешно признаться, но сейчас даже не мог сказать с уверенностью, что «улетело» первым. Дружба? Время истончило ее. В какой-то момент с Роном встречи стали все реже, если не считать пересечений в коридорах Министерства с дежурным приветствием, а в итоге все скатилось до обмена открытками, что были куплены впопыхах, по праздникам. Брак? Не оправдал себя. Хотя не сказать, что Гарри изначально тешил себя какими-то там иллюзиями — не зря же тянул со свадьбой до последнего. Сложно сказать, когда секс с молодой женой в миссионерской позе стал скучным и до отвращения невыносимым, однако в какой-то момент его не стало вовсе. Порою случалось так, что их «семейное гнездышко» ночью и вовсе пустовало, пока Джинни была у очередного любовника, а сам Гарри на службе или самозабвенно напивался в каком-нибудь пабе, предпочитая маггловские, ведь там к нему с меньшей вероятностью подошёл бы кто-то с просьбой об автографе, хотя были моменты, когда предпочитал бордели, где снимал девушку или какого-нибудь паренька на ночь за щедрую плату. Да что там… Поттер даже сомневался, что их единственный ребёнок, названный в честь его отца и крестного, от него, но никаких проверок не делал, считая, что это мало что изменит — сына он любил, любил даже тогда, когда при взгляде на его смуглое лицо, становилось тошно. Карьера? Честно говоря, заступая на службу, у Гарри было много надежд. Ведь об этом он и мечтал верно? Защищать мирных граждан, бороться с преступностью — делать то, что он умел. Но действительность громко смеялась. К оперативной работе его так и не допустили, если не считать, конечно, поимку мелкой шушеры в Лютном под надзором кураторов, охоту на боггартов и прочую нечисть. Его работа состояла больше из того, чтобы давать интервью, пожимать руку министру на передовицах газет, что даже в сравнении с невысокой должностью Рона смотрелось жалко, глупо и совершенно бессмысленно — видимо, чтобы отвлечь от действительности, ему и отдали кабинет Аластора Грюма. Впрочем, когда Поттер увлёкся своими визитами в пабы, не стало даже фотографий, интервью и конференций.        Кажется, Дин Томас — тот самый Дин Томас, который одним из многих потрахивал его жену — советовал обратиться к психологу. И, наверное, действительно стоило бы. Вот только Поттер не переносил мозгоправов. А если бы даже это было не так, с чем ему прийти? «Я был не готов потерять обоих родителей так рано», «Своё первое убийство я совершил в одиннадцать лет», «Я почти целый год думал, что у меня голоса в голове, а на самом деле перешёптывался с василиском», «Может, вы жили долгое время с мыслью, что вы умрете? И не когда-нибудь абстрактно, а в ближайшем будущем» и… это лишь верхушка айсберга — после такого его психологу самому понадобится психолог, если не психиатр. Так что, такое решение к проблеме не подходило.        Но даже это… ещё не все.              Пустота, которая появилась, стоило только Тому Реддлу рассыпаться прахом, так никуда и не делась — она оплетала его неразрывным жгутами, не позволяя толком вдохнуть живительного кислорода.        Что чувствует человек, когда его душат? Сначала ощущаешь, как сдавливает горло. Глаза слезятся. И во рту появляется очень… очень кислый привкус. А потом будто кто-то зажигает спичку, прямо у тебя в груди — все тело горит. Пламя заполняет легкие, горло и проникает в глаза. И, наконец, огонь превращается в лед. Будто сотня маленьких иголок пронзает твои пальцы. Сначала видишь звезды, затем темнота.        Стыдно признаться, но бывало и такое, что, выходя из какого-нибудь паба на отшибе Лондона, Поттер хотел сдохнуть — казалось, только это было способно заткнуть ту пустоту внутри. Иногда это желание становилось настолько сильно, что мужчина замирал на середине дороги, всерьёз раздумывая о том, какой забавной и бесславной могла бы быть его смерть под колёсами маггловского автобуса — Тома бы это особенно повеселило, возможно, нашёл бы в этом даже изящную отсылку к магглорождённой матери. Однако в самый последний момент Гарри все же уходил с проезжей части, решая продолжать ту предсмертную агонию, в которую превратилась его жизнь.        И это все было лишь жалкой прелюдией…        Когда Гарри отыскал тот самый дневник Аластора Грюма?        Вообще в тот день Гарри думал, что отправится с отрядом по наводке в ночной рейд. И так оно и должно было быть, если бы Бруствер не перехватил его «на разговор за чашкой индийского чая» — от чая Поттер отказался, а вот от разговора, к сожалению, не смог. Так что, они поговорили за жизнь. Ничего важного. Разговор не удался с самого начала. А итогом стало то, что министру не понравилось, как выглядел Поттер, который на прошлой неделе подрался с сослуживцем из-за какой-то мелочи, и… в конце разговора, приправленного индийским чаем, его отстранили со службы — Бруствер тут же дополнительно выделил, что не пытался этим наказать Гарри, скорее, заботился о нем, посоветовав ему все воспринимать, как отпуск, не более. В гробу «национальный герой» видел такой отпуск, но положенную в этой ситуации благодарность все же из себя вытолкнул. На душе было до отвратного тошно. И именно забирая какую-то свою «мелочевку» из кабинета, Поттер и обнаружил тайник давно уже покойного отставного аврора, в котором был лишь дневник и ничего больше.        Наверное, забирать этот дневник было неправильно: вспомнить хотя бы дневник Тома Реддла на втором курсе, хотя вряд ли в этот раз Гарри имел дело с крестражем, но все правильнее отыскать его родственников и отдать дневник им, но Гарри забирает с собой, не думая, что там могут быть какие-то откровения, зато надеется, что это хоть как-то поможет не взвыть от скуки в вынужденном отпуске.        Конечно, дневник Грюма — не дневник какого-то маггла. Просто открыть и прочесть не выйдет. Нужно разгадать шифр, чтобы чисто белые страницы заполнились чернилами…              

«Запах старой бумаги, влажности и пыли, щекотал ноздри, буквально въедаясь в чувствительную слизистую носа, разъедая ее изнутри. Глаза уже давно покраснели и болезненно ныли, намекая на то, что им нужен отдых, хотя бы небольшая передышка. Но Гарри будто игнорировал это все.

      

На самом деле, такое часто бывало. Когда Поттера захватывало новое «дело», хотя к серьезным его и не подпускали, он ярче всего напоминал собою сумасшедшего. Глаза горели. Губы покрыты едва заметным узором из ранок, оставленными зубами. Обычная вредная привычка. Как-то Гарри пытался взять подобное под контроль, считая слабостью, но… не вышло. Вредные привычки есть практически у каждого человека. Многими из них человек обзаводится в раннем детстве, но большинство прививаются в течение жизни. Покусывание губ в психологии — вредная привычка, которая чаще всего возникает из-за стресса, волнения. Она помогает концентрации. И, сделав для себя вывод, что это больше помогает с концентрацией, чем вредит, Гарри перестал пытаться как-то взять привычку под контроль.

      

На чем же парень был сейчас сконцентрирован? На шифровке дневника. Искал хоть что-то, что позволило бы его прочесть.»

              В итоге, Гарри его расшифровал и… теперь он заключённый номер: «четыре тысячи пятьсот пятьдесят шесть» — магические чернила плотно въелись в кожу, напоминая шрам на руке, тот самый с «я не должен лгать».        Когда Поттер жил у магглов, он любил читать. Правда, любил. Знал, что все древние люди верили в каких-нибудь богов, мойр, духов, демонов, которые плели судьбы, подобно неутомимым и трудолюбивым паукам, искушали, благословляли, отмеряли жизни. Мужчина знал, что и у магов такое было, вот только сейчас ему, оставленному всеми, брошенному в Азкабан, и вовсе казалось, что маги не верили ни во что. Но важно ли это? Гарри лишь думал о том, что о самом времени ни упоминалось ни у магов, ни в сказаниях и мифах у магглов. Кто им управлял? Самый главный? Нет, обычно это создатель людей, метатель молний, хозяин ада или властитель морей, но никак не часовщик, точно.        В Азкабане ощущение времени и вовсе отсутствовало. Часов не было, как и календаря — тем, кто оказывался в этих мрачных и безжизненных стенах, совершенно ни к чему знать нечто подобное. Ведь срок… он не важен. Когда оказываешься здесь, то невольно возникает уверенность, что выйти уже не получится.        Гарри и сам не понял, в какой конкретно момент перестал различать дни. Честно признаться, он даже не знал, прошла ли неделя с его пребывания здесь или… уже месяц? Время завтрака, обеда, ужина — эти понятия и вовсе стерлись из памяти. Еду приносили им тогда, когда о них вспоминали, поэтому опираться на прием пищи, чтобы понять, который час, не получится. Была попытка царапать отметки на ребристой стене, но вскоре попросту сдался, сбившись в какой-то момент. Иногда в камеру попадали газеты, хотя и не часто. По началу, Поттер даже обрадовался, но потом осознал, что газета в руках, на титульной странице которой написана дата выпуска, вряд ли чем-то могла помочь, так как ее «свежесть» легко была поставлена под сомнения из-за посеревших страниц.        Вот и сейчас мужчина сидел, прислонившись спиной к холодной стене.        У ноги стояла пустая миска, похожая на собачью, в которой еще совсем недавно была отвратительная на вкус похлебка. Гарри не знал, из чего ее готовили, но предполагал, что та была сделана из не свежей еды, которая годилась разве что в категорию «отходы» или вовсе из крыс, так как их тут было предостаточно — вряд ли Министерство Магии тратилось на закупку свежих продуктов для заключенных, которые не доживают до назначенного им срока отсидки. Но даже если похлебка готовилась из крыс, Поттер ее ел, ибо другой еды в здешнем «меню» не ожидалось. Хотя, стоит отметить, что та, которая была, не отличалась особой питательностью: и без того тощий «герой» похудел еще больше — благо, время, проведенное у Дурслей, научило его терпеть и обходиться порою и вовсе без еды… без подобных «тренировок» в Азкабане было бы совсем худо.        В руках у мужчины был номер «Ежедневного пророка» за двадцатое ноября — газеты им в камеры периодически забрасывают здешние охранники, когда прочтут сами. Сквозь прутья камеры Поттер видел, что некоторые его соседи и вовсе не читают — разум уже постепенно оставлял их, поэтому было как-то не до чтения, а другие… использовали ее, как туалетную бумагу. Мало кого из тех, кого жизнь закинула сюда, интересовался тем, что творится за стенами неприступной тюрьмы Азкабан. И их можно было понять. В конце концов, слишком мала была вероятность того, что удастся выйти… так, какой прок узнавать, что же там такого произошло двадцатого ноября? Возможно, и Гарри следовало быть таким же: забыть о той жизни, что была за пределами этих стен, обрести болезненное равнодушие и ждать лишь того самого дня, когда все кончится, ведь у него все равно был лишь год. И ведь еще совсем недавно или… уже довольно давно — снова режущее ощущение отсутствия времени капканом сдавливало внутренности, перекручивая их — Поттер и сам думал лишь о том, чтобы все кончилось. Так и правда было бы легче. Однако оказавшись среди тех, для кого уже все кончилось или скоро кончится, руки почему-то отказывались опускаться. Нет, мечты о свободе не кружились в голове подобно растревоженному рою ос: не смотря на своё состояние и положение, мужчина изо всех сил старался мыслить здраво, не обманывая себя — на его памяти из Азкабана никто не выходил, отбыв свой срок… был лишь побег Сириуса и массовый побег, устроенный Волдемортом. Тогда… зачем газеты? Просто, когда они были в его руках, чувствовалась связь с тем миром, из которого Гарри оказался «изгнан», от него избавились, вырвав с корнем, как поступают с никчемными сорняками или с теми, кто узнал то, что не должен был. И мужчина боялся потерять эту связь. Страх был настолько силён, что стоило газете только приземлиться на холодный и грязный пол камеры, как Поттер срывался с места, с отчаянием оголодавшего зверя вцепляясь подрагивающими руками в газету, бегая глазами по заголовкам, строчкам — плевать даже, что очки разбиты. Лишь бы не терять связь, не обрезать последнюю ниточку, что соединяла его с внешним миром.        Та газета, что была у него в руках, не стала исключением. Гарри с жадностью вчитывался в каждую строчку, боясь пропустить хоть что-то.              

[Гарри Поттер «нездоров и опасен»!]

Наши дети выросли на историях о «Мальчике-Который-Выжил». Знаменитый Гарри Поттер был тем, кем стоит восхищаться, сразив Того-Кого-Нельзя-Называть, будучи младенцем. Однако, как выяснилось, не каждому на пользу слава и далеко не все способны выдержать ее вес на своих плечах, особенно если вы всего лишь подросток.

Из проверенного источника стало известно, что того, кого мы возвели в статус героя, отнял жизнь волшебника, будучи одиннадцатилетним ребенком! И это в стенах всем известной школы чародейства и волшебства «Хогвартс». На чьем же примере растут наши дети, дорогие читатели? А ведь это было лишь начало… Всем известный Гарри Поттер отличился еще не раз. В Дуэльном клубе на глазах у всех он в приступе ярости приказал змее напасть на своего однокашника. Еще мальчик был пойман на воровстве редких ингредиентов. В друзьях у Поттера оборотни и великаны. Но это не говорит о его доброте и великодушии, совсем нет. Ведь из достоверных источников стало известно, что в свободные часы «Мальчик-Который-Выжил» любит мучить животных, а то и вовсе убивать их. Предпринятая им попытка освобождения особо опасного преступника, которого мы знаем, как Сириуса Блэка, тоже не должна быть проигнорирована. И ведь это далеко не все, что он совершил!

Остается надеяться, что стены Азкабана сдержат порывы «героя», пока он не привнес в мир достаточно хаоса, после чего Тот-Кого-Нельзя-Называть будет казаться нам добрым и светлым волшебником!

              Руки сжали газету до побелевших костяшек. Бумага в живых тисках натянулась и жалобно заскрипела.        Возможно, будь он в Хогвартсе, тем самым гриффиндорцем, который верил, что благородство порыва способно оправдать любой поступок, то после прочтения подобной статьи, мужчина бы бросил газету в огонь, а сам бы разразился праведным гневом. Ему не привыкать к разным обвинениям и слухам в свой адрес, но все равно… иногда людям удавалось задеть за живое. Вот только сейчас не было криков и обвинений. Были лишь злость и бессилие, которые разъедали изнутри. К тому же, было еще и понимание того, что его в положение никакие крики, возмущения и прочее… все это не имело смысла. Его уже обвинили. Вынесли приговор. Все остальное не имело значения. Гарри Поттер окончательно выпал из реестра живых и нормальных людей. Скоро и газеты забудут о нем, прохаживаясь по «Мальчику-Который-Выжил» лишь изредка, в качества дежурной и бородатой шутки, когда речь будет заходить о ненормальных. Может… Дурсли все же были правы?        Глубокий вдох. Шумный надсадный выдох.        Пальцы, удерживающие газету, чуть ослабили хватку, но явно нехотя, словно бы мужчина буквально заставил себя успокоиться, наступив на собственное горло, перекрывая тем самым себе доступ к живительному кислороду — хотя куда уж больше?        Перелистнул страницу, вчитываясь в строки следующей статьи.              

[Огромная ошибка Альбуса Дамблдора!]

Как нам всем известно, Министерство не имеет право рассматривать проступки учащихся школы чародейства и волшебства Хогвартс. И часто такое бывало, что Альбус Дамблдор, веря в свет внутри своих учеников, до последнего готов был защищать оступившихся, даже если школа давно осталась позади. Однако случившееся стало чем-то беспрецедентным, раз Альбус Дамблдор, стоявший стеной за своих подопечных, отошёл в сторону, позволив судить бывшего ученика, героя, победившего Волдеморта, по всей строгости закона.

Добиться интервью с директором школы чародейства и волшебства Хогвартс, Кавалером ордена Мерлина первой степени, Верховным чародеем Визенгамота, Президентом Международной конфедерации магов было непросто, но ему удалось выкроить время, чтобы ответить на вопросы.

— Господин Дамблдор, Вы без сомнений хороший психолог и прекрасный педагог. Но позволите Вы спросить, как так вышло, что герой Магического Мира пошел по наклонной? Не поймите меня неправильно. Ни я, ни, тем более, наши читатели, не обвиняют в этом Вас. Но нам и правда хотелось бы узнать Ваше мнение, касательно всего произошедшего.

— Энди Смагли, верно?

— Совершенно верно.

— Мистер Смагли, прежде чем ответить на ваш вопрос, я должен сказать несколько слов. Позволите?

— Конечно.

— Ошибочно предполагать, что мистер Поттер родился таким. Как он любил говорить: «Я Гарри. Просто Гарри.». И, на самом деле, это характеризует его наиболее ярко и полно. Мистер Поттер был добрым, простым мальчиком. Он никогда не просил славы и не стремился к ней, поэтому ему было не просто. Однако, при всем при этом, несмотря на свой юный возраст, он держался в высшей степени достойно.

— Но что тогда пошло не так?

— Боюсь, слишком многое, мистер Смагли. На мистера Поттера навалилось слишком многое — в этом нет его вины, это жизнь. Боюсь, вина все же на мне. Я слишком стремился поддержать мальчика, лишенного родительского тепла в столь юном возрасте. Простите доброту старика… Мои попытки помочь и поддержать, невольно стали потворством. Я пропустил момент, когда стало слишком поздно, когда тьма уже пустила корни. Битва с Тем-Кого-Нельзя-Называть не могла пройти без последствий, просто я до последнего наделся, Гарри справится…

— Что вы, господин Дамблдор… Уверен, в случившемся нет Вашей вины. Сколь не был легендарен волшебник, он не в силах отвечать за все и за всех.

— И все же… вина есть, мистер Смагли. Единственное, что я могу сделать для мистера Поттера сейчас, это дать ему возможность ответить за содеянное. Так будет лучше для него.

              Истеричный смешок сорвался с потрескавшихся губ Гарри сам по себе, бесконтрольно. А после отбросил газету в сторону, будучи не в силах читать дальше.        Надежда, что его вытащат друзья или поможет Дамблдор уже давно истаяла, точнее, её и не было, не после прочтённого дневника, благодаря которому выяснилось, что у него никогда не было друзей, не было наставника. Но все равно не хотелось окончательно уверовать в то, что это… конец. Никто не придет. Эта статья… это интервью все расставило по своим местам. Как там было сказано? «Тьма пустила корни» — раз это сказал Дамблдор, то это уже стало истиной. После этих слов уже не важно, что сказал бы сам Поттер и как бы оправдался. Люди продолжали жить своей жизнью, превращая своего друга, однокурсника, подопечного в пометку на полях. Да, та странная и непонятная пометка на полях в какой-нибудь богом забытой книге: непонятно, кто ее оставил, что имел в виду и хотел сказать. Что значила эта пометка? Для кого и для чего была оставлена? Не нужная никому, она имела все шансы кануть в забвение.        Гарри так и не прочел следующую статью. Но может это и к лучшему, учитывая заголовок.              

[Мальчик-Который Выжил: еще три жертвы!]

Родственники всеми известного Гарри Поттера, семья магглов по фамилии Дурсль была найдена мертвой — безжизненные тела довольно долго пролежали в собственном доме. По сообщению экспертов, магический след принадлежал Гарри Поттеру.

Продолжение читайте в следующем номере.

              И ведь Гарри ещё не знал, что будет всеми силами жаждать вернуть то время, когда он был никому не нужен в Азкабане, ведь, как оказалось, «друзья» не забыли о нём…              

***

      

             Грохот от соприкосновения металлической дубинки с прутьями камеры заставил, провалившегося в спасительное короткое забытьё, Гарри вздрогнуть.              — Время принимать своё лекарство, ублюдок, — голос Рон уже не был неожиданностью, ведь приходил он с «лекарством» далеко не в первый раз.        Поттер не успел среагировать. Хваленная реакция, отточенные рефлексы все чаще подводили его. И сложно было сказать, была ли виной всему предельная усталость, из-за которой порою не получалось встать на ноги, оставляя лишь возможность передвигаться на четвереньках, или главную роль во всей вакханалии сыграло то самое «лекарство» — смесь какого-то неопознанного зелья и «жидкого империуса», более гуманного, чем исходное заклинание… что ни говори, а невыразимцы ели свой хлеб не зря.        Вот и сейчас его подняли под руки, легко ставя на колени, ещё до того, как мужчина успел хотя бы дернуться в сторону, чтобы хоть как-то этого избежать, оттянуть момент. В первые дни получалось, но… не сейчас.        Игла легко вошла в кожу, попадая точно в вену на шее, заставляя Гарри сделать судорожный вздох, запрокидывая голову. «Лекарство» проникло внутрь, растекаясь блаженным и горьковато-сладким ядом по организму до самых кончиков пальцев, глухо ударяясь о сердце.        Удушающая слабость плотным коконом окутывала тело. Она всегда приходила, стоило только принять «лекарство». Иррациональное, неправильное расслабление и слабость. Зловоние слабости и бессилия для Поттера всегда было чем-то недопустимым. Она затягивала, уничтожала… прямо как сейчас, когда ноги едва держали, а сознание было не в силах оставаться ясным, словно становясь сонным.        А после его подвешивали к потолку за руки на цепь так, чтобы ноги не доставали до пола. Кандалы, что блокировали магию, тяжелыми и широкими неснимаемыми браслетами обвились в запястья, впиваясь в кожу до боли, до крови, но здесь это мало кого волновало.        Пальцы Рона с силой сжали подбородок, заставляя поднять опущенную голову.              — Ну, давай же. Открой глаза, — голос над ухом рождал внутри волну ярости, которая из-за слабости и даже немощности собственного тела не могла прорваться наружу. — Ты же знаешь, что, если не будешь послушным, будет хуже.        Тут его не называли по имени — даже «друг» не делал этого. Словно его не было вовсе, словно… хотели отнять его вместе со всем остальным.              

«Если не будешь послушным, будет хуже.»

      

       Это они тоже повторяли. Повторяли каждый раз. И как бы ни боролся Гарри, эти слова медленно, постепенно проникали внутрь, под кожу, прямо, как то лекарство. Вот только они въедались не в плоть, а в разум, просачивались в мысли так, что не вытравить, не выкорчевать.        Даже сейчас Гарри пытался сопротивляться. Но проклятая слабость не позволяла бороться, ядовито шепча, что нужно послушаться, что он устал… боже, как же он устал!        Мужчина подчинился. С трудом, но раскрыл зелёные, заметно поблекшие в своём цвете, глаза, хотя веки казались неподъёмными.              — Хороший мальчик. Послушный, — потная ладонь Рона, от которой за милю несло перехваченным по дороге сюда сандвичем, небрежно похлопала по щеке. — А теперь смотри на меня.        Гарри сделал, что ему сказали. Зацепился взглядом за лицо Уизли.        Гарри умел противостоять подчинению. Для этого нужны воля, чистый разум, концентрация и твёрдые убеждения — и то… все это помогало бороться с заклинанием, а не модификацией невыразимцев. Но на это и был расчёт, когда иголка входила в тело. Его лишили опорных точек. Не мог сопротивляться.              — Ты все будешь осознавать, будешь понимать.        Голос Рона двигался на Гарри монолитной и неостановимой стеной, сметая те ошмётки барьеров и защиты, что были.              — Но не сможешь сопротивляться.        Рон продолжал говорить. Гарри хотелось заткнуть уши. Лишь бы не слушать. Не слышать. Но руки были скованы намертво. А взгляд, как ни пытался отвести, был прикован неведомой и, казалось бы, непреодолимой силой к лицу того, кого когда-то считал своим другом.              — После каждого удара ты будешь просить «ещё».        Это тихий и спокойный голос, шепчущий на ухо его приговор, проникал глубоко, прямо в подкорку, словно самое настоящее заклинание.              — Ведь ты плохо себя вёл. Сам знаешь это. А когда питомец ведёт себя плохо, он получает наказание.        Рваный вздох сорвался с губ Гарри.        Первый удар.              

«Ты все будешь осознавать, будешь понимать.»

              В этот раз это была не бита, даже не кулак. Тонкий прут. Рассек воздух с пронзительным свистом, оставляя четкий след на коже.              — Ещё… — проговорил Гарри, смотря в стену невидящим взглядом.              

«Хороший мальчик. Послушный.»

              Второй удар.              

«Но не сможешь сопротивляться.»

              Гораздо сильнее первого. Он рассекает кожу так, словно по ней проводят остро заточенным лезвием, едва касаясь, невесомо. Выступают первые капельки крови. Они тускло блестят, как крохотные рубины.              — Ещё…              

«Хороший мальчик. Послушный.»

              Третий удар.              

«После каждого удара ты будешь просить «ещё».»

              Прут прорезает кожу. Теперь это не пара рубиновых капель. Рана тонкой чертой теперь украшает крепкую и широкую спину.        Мужчина сжимает зубы так, что скулы буквально сводит, превращая в камень. Руки в кандалах дёргаются под аккомпанемент звона тяжелого металла. Но Гарри не издаёт ни звука, кроме одного единственного слова.              — Ещё…              

«Хороший мальчик. Послушный.»

              Четвертый удар.              

«Ведь ты плохо себя вёл. Сам знаешь это.»

              И снова ни звука, кроме того единственного «ещё…». Гарри терпит. Терпит несмотря на то, что с каждым новых ударом слышит треск внутри себя. Глубоко. И этот треск лишь набирал силу.              — Ещё… — хриплым шепотом, на грани слышимости.              

«Хороший мальчик. Послушный.»

              Пятый удар.              

«А когда питомец ведёт себя плохо, он получает наказание.»

            

       Физическая боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить. Тело слабо реагирует, инстинктивно дергает. Мышцы сокращаются под звон кандалов. Но терзает мужчину не это. Та боль, что внутри, ударяет гораздо сильнее, обжигает нутро каленным железном после каждого покорного «ещё…». Эти раны не залечить, от них не избавиться. Они будут кровоточить, теряясь в знакомых петлях бесконечности.              — Ещё…              

«Хороший мальчик. Послушный.»

              Удар следовал за ударом. Паузы слишком выверенные, короткие — длинной в один рванный вздох и три, будто бы заговоренные буквы, которые срывались с его языка, как на повторе. Первый тихий и болезненный стон звучит лишь после десятого удара. Именно тогда Гарри не выдерживает, а с прокушенной нижней губы скупо сочится кровь.        Рука Рона запутывается в волосах, сжимает их, оттягивает, заставляя невольно запрокинуть голову, выгнуть шею.              — Как думаешь… закончим на этом? — до слуха доносится вопрос. — Или считаешь свое наказание недостаточным? — чувствовалась насмешка, неприятно оседающая на обнаженном, словно оголенный и незащищенный нерв, теле.        Эти два вопроса всегда звучали, стоило первому стону сорваться с губ — своего рода кульминация. Они могли считаться бессмысленными, должны были считаться таковыми. На деле это было ещё одним ударом, по-своему заключительным, контрольным и… унизительным, ломающим мужчину до хруста, который слышал лишь он и больше никто. Его словно заставляли признать вслух, что он не заслужил пощады, лишь больше ударов. Приводили к пониманию и принятию того, что согласен с тем, что вёл себя недопустимо, что заслужил наказания, хочет его, нуждается в нем. И это разъедало изнутри, практически убивало.              — Ещё… — почти просяще.        Оглушающе громкий смех, заставивший содрогнуться, был ему ответом. Оборвался он лишь с новым ударом, что без жалости рассек кожу. И он был не последним…              

«— Профессор… за что?..

      

— Ради всеобщего блага, мой мальчик.»

             

— спустя почти год —

                    Гарри знал, что сегодня умрет.        Для подобного знания не было каких-либо особых в своей монументальности причин, ведь до исполнения приговора ещё было время. В конце концов, он был далеко не слаб и не глуп, а если сталкивался с превосходящей силой, то всегда находил способ выжить. Но он видел предвестия надвигающегося на него рока — слышал клацанье ее оголодавшей пасти, готовой с жадностью вцепиться в плоть.        Гарри смог докопаться до сути, выяснить, что именно все это время скрывали за знаменем победы… слишком поздно. Кто-то, возможно, назвал бы сложившийся досадный итог фатальной неудачей. Но Поттер предпочитал твердо и прочно стоять обеими ногами на земле. И эта острозаточенная «приземленность», которую тот в себе любовно взрастил в бытность аврором, была единственным, за что, по его мнению, и стоило держаться. Так что, все те неудачи, что время от времени с ним случались, он сам никогда не называл именно «неудачами». Неудач, в принципе, не существовало — все они так или иначе были ошибками и просчетами, не более того. И ошибся именно Гарри.        Он знал, что умрет. Знал, что это произойдет именно сегодня, в камере.        Это, наверное, казалось до смехотворного правильным, особенно тому же Дамблдору, что до последнего цеплялся за свою взлелеянную праведность, отчаянно не желая выходить на свет, открыть пропитанное фальшью лицо, так удачно скрытой маской всезнающего добродетельного старца. Словно все так и должно было быть с самого начала. Хотя ещё пару лет назад Гарри бы всячески отрицал подобный исход, считая его абсолютно неправильным, даже ошибочным. Скажи ему кто-то еще тогда, к чему все придет, он бы одарил этого глупого человека нечитаемым взглядом, может, для верности бы пальцем у виска ещё покрутил.        И когда Гарри дорисовывает собственной кровью последний символ рунного круга, понимает, что ему не сбежать — круг вспыхивает чёрным пламенем и исчезает, будто его и не было, не позволяя другим узнать, что именно произошло в камере смертника. Под ногами идет трещинами действительность, рассыпаясь никому ненужными осколками, которых если коснуться — лишишься пальцев. Его неостановимой силой затягивает в ад, как сказали бы верующие, но Гарри не верит в ад. Удушливая злоба льнет к его коже роем саранчи, божественной карой, сжигающим все на свете адским огнем. Ему придётся поверить.        Он умирает.        Жарко. Так невыносимо жарко.        Жар исходит из его нутра? Горит ли он сам? Или все вокруг объято пламенем? Гарри не знал. У него впервые за долгое время не было ответа. Казалось, что пламя вздымается неукротимой стихией, лаская его своими языками, обещая ему вечность агонии, когда кожа оплавится, стечёт с костей вместе, подобно растаявшему воску, оставляя ничем не защищённую суть. Но это будет лишь началом — огонь хлынет внутрь, опаляя гортань. Этого еще не случилось, но Гарри знает, что будет так. В один бесконечный миг он проживает сразу несколько жизней. В одной с него заживо сдирают кожу, в другой ему ломают кости, оставляя жалкой безвольной, запертой в своём изломанном теле, куклой, где-то его пожирает дикое и ненасытное пламя, а где-то неумолимо тонет, чувствуя, как ледяная вода заполняет лёгкие, не оставляет и шанса выплыть, сделать спасительный вдох.        Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие. Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Это была его собственная кровь. Кожа, раскалённая жаром столь близкой преисподней, не познаёт спасительной влаги его слёз — они испарялись, так и не успев покинуть опаленных век.        Этот треск… Треск поистине инфернального пламени загробного мира — именно с этим звуком его жадные и оголодавшие языки сжирали все, что вставало на пути. Ничто не устояло перед этим огнем. Пятки нестерпимо пекло.        Боль. Описать ее всегда не просто. Если представлять ее, как нечто физическое, оформленное, то Гарри назвал бы ее обломком, огрызком, что своими неровными и заточенными краями впивался не столько в плоть, а в то, что находится много глубже, пуская колючие иссушенные корни в самое нутро, прорастая — прямо как те сухие, безжизненные черные деревья, которые терзали землю, когда живительная вода больше не питала их. Но самое интересное было не это, а то, что у каждого боль имела свой вкус… по-своему уникальный. Вот только у боли самого Гарри не было вкуса — он был потерян, размыт неумолимым течением времени. Его боль никогда не вписывалась, была лишней — по крайней мере, так ощущалось. Когда она стала таковой? Ответа не было. Просто в какой-то момент боль стала несущественной, обратившись неотступным и незримым спутником его жизни.        На собственном языке железистый привкус. Кровь. Она во рту, на губах.        Боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить. Гарри мелко подрагивал. Зубы стучали. Сломанные кости буквально горели разъедающим плоть огнём. Он будто лежал в коконе из плотоядных шипов, что вгрызались в него, пытаясь отхватить от него кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца. Гарри чувствовал, как жизнь покидала его, как треснувший кувшин, с каждым судорожным вдохом, с каждой каплей крови, что вытекала из тела.        Его душа… поверженная и растоптанная, терзаемая в горниле пламени загробного мира. Разве это он? Разве таков его конец? Гриффиндорские одежды окропились кровью, обуглились, почернели, утратив блеск, лоск. И Гарри имел все шансы последовать за ними, повторить их незавидную участь, обратившись никому ненужной угольной пылью, затерявшись в вехах истории, где его собственное имя станет несмешной шуткой, издёвкой, глумливым оскорблением, возвращая того к истокам, замыкая такое путанное плетение уробороса.        Он желает жить. Так нестерпимо и отчаянно — даже после всей той боли, через которую провела его непостоянная плутовка-судьба, даже обожженный гостеприимством безжалостного загробного мира… он так желает жить!..        Огонь был все ближе.        Гарри и сам не понял, в какой именно момент в его голове появилась зыбкая мысль о том… а был ли вообще «Гарри Поттер»? И эта мысль все крепла. Даже своё собственное имя казалось чужим, почти незнакомым, неузнаваемым, а уверенность в том, что оно когда-то ему принадлежало таяла. Все словно бы ускользало сквозь пальцы — никакой возможности удержать, ни малейшей.              

Зачем он здесь? Для чего?

              Слабость своим зловонием уже нашла своё место в его теле. Её шелест искушающе шептал, что может… стоит сдаться? Зачем он все ещё пытается сопротивляться? Почему? Ведь так было бы проще. Легче. Боль, изнуряющая плоть, терзающая разум… она бы прекратилась. Так… почему не прекратить бороться?              

Кто он?

              Нити мыслей продолжали виться в истощенном разуме, соединяясь воедино, образуя неведомой сложности новый узор, невообразимо крепкий в своих плетениях. И лишь за Гарри был выбор… ухватиться за него или поддаться шёпоту, позволить себе упасть в чёрную непроглядную бездну.        Слаб ли он? Нет. И этот ответ в его разуме был стойким и несокрушимым монолитом. Сейчас Гарри не мог даже толком пошевелиться — не было сил. Никаких причин для того, чтобы звучало столь непоколебимое «нет». Но Гарри был уверен, что не слаб, никогда не был слабым.              

Кто он?

              Стена забытья внутри, казавшаяся непробиваемой, незыблемой… пошла первыми извилистыми дорожками трещин.              

Был ли Гарри?

              Он попытался собраться с силами — первая попытка принять сидячее положение. Собственные икры напряглись. Ноги двигались… медленно и неохотно. Ладони стали опорой, впечатавшись в каменный пол, пока огонь оголодавшим зверем с жадностью облизывал его пятки.              

Он был.

              И…        Неудача. Правая нога подвела, неудачно соскользнув, так и не став надёжной опорой.              

Всегда был.

              Гарри попытался снова. И снова… тщетно.              

Есть и будет.

              Исполнить задуманное действие, такое простое в своей основе, но сложное в воплощении, получилось с шестой попытки.        В голове некстати прозвучали слова Снейпа, словно из какой-то другой жизни…              

«Сентиментальные дети! Вечно ноете, жалуетесь, как несправедливо обошлась с вами жизнь! Может быть вы ещё не заметили, но жизнь вообще несправедлива!»

                   

Кто он?..

      

Гарольд Джеймс Поттер. Мальчик-Который-Выжил. Полукровка. Сын Джеймса и Лили Поттеров. И пока дышит… не опустит руки. Не сдастся… пока жив.

      

Он знал, что умрет. Знал, что это произойдет именно сегодня, в камере. Но, несмотря на собственную смерть, проигрывать он не собирался. Его оборванная жизнь должна была замкнуть сложную цепочку ритуал и стать той самой ценой, которую было необходимо уплатить. Нет. Это не его решение. Гарри выживет. Выживет и начнёт новую партию. Поттер обратит своё поражение в победу. Он сделает для этого все…

             

__________________________________________________

                    Тепло и сухо. Не горит инфернальный огонь, нет судей, которые бы ждали грешников в пыточных камерах. Ад, но такой далекий от наших представлений. Нет нужды применять какие-то ухищрения, чтобы мучить души после смерти, терзать их до тех пор, пока они не превратятся в пепел. У каждой души свое посмертие, равнозначное совершенным деяниям. Никто не в силах создать клетку крепче и беспощаднее той, что создаёт себе душа на протяжении всей жизни с неподражаемой изощренностью.        Не чувствуется даже дуновения ветерка, лишь заблудшие души воют в этих вечных сумерках. Время не властно над этими землями, не имевшими ни конца, ни края. Вместо земли лишь остывшие угли. Вместо зелени, сухие ветки. Единожды попавший сюда, не выберется, не найдёт дороги без дозволения. Это конец пути.              

«Здесь есть кто-нибудь? Хоть кто-то меня слышит? Хоть кто-то?..»

              Да, все так и было. Голос. Голос, подстегнутый жаждой жизни, пронзил здешнюю могильную тишину — голос души, преодолевшей омут забвения. Сила… она ощущалась, несмотря на дрожь, рожденную страхом, опаленную по краям болью, подобно искусному кувшину, прошедшему через обжиг для обретения окончательной формы, такой необходимой для создания… шедевра.              

«Я знаю… я знаю, что вы слышите меня!»

              Душа отчаянно, с непозволительным непочтением упрямо взывала к пустоте, отринув подступающее небытие. Посылала свой зов. Она, отказываясь угасать, наоборот, разгоралась, мерцая крохотным, едва видным, угольком в безжизненном ничто, пробиваясь сквозь густые и вязкие сумерки. И судьи… слышали этот зов, зов крошечной, но так забавно сияющей… среди множества потухших, сдавшихся несуществованию, угольков …души. Зов настолько громкий, словно та желала дотянуться до самих богов, заскучавших в своих небесных чертогах.              

«Вы слышите меня! Слышите! Я знаю это!»

              О-о-о… неповторимая симфония грехопадения с аккордами лжи и предательства, преисполненная жаждой жизни, подпитанная гневом, сочащаяся разъедающей всякую добродетель болью, но объятая тонкой вуалью света, неведомо как устоявшей — от звучания этой смелой, отчаявшейся души так и хотелось наполнить здешнюю могильную тишину нечеловеческим хохотом, вцепиться в эту нить света, отнимая ее без какой-либо жалости и сострадания, лишь для того, чтобы узреть с праздным интересом, как вся та тьма, скопленная еще тлеющим угольком внутри, пожрет себя сама и уничтожит.        Один из судий, встряхнув исполинскими вороньими крыльями, устремляет взгляд сотни круглых золотых глаз с алым знаком гиасса на каждом к другому, и чувствует… его праздное любопытство, искру, так давно покинувшего их интереса. Но сам не делает первого шага — наблюдает, выжидает, словно не уверен до конца.        А тысячи паучьих лапок, выскользнувших из разинутого бездонного зева рта второго судьи, уже плетут тонкое кружево паутины — бесчисленные лапки сталкиваются друг с другом, выполняя виртуозную, тончайшую в своей искусности работу… их шорох пронзает мертвое ничто, разносясь на многие мили вокруг.              — Это так непристойно… так порочно… неописуемо сладко… запретно… — паук уже не таится, его слова звучат с неприкрытой насмешкой.        Он неспешно дегустирует греховность души, которая лишь чудом сохранила свою целостность, вертит ее лапками, подобно въедливому оценщику, неспешно, чувствуя ее страх, смешанный с отчаянием, что сладко перекатывается на его языке.        Судья с вороньими крыльями подбирается, видя неприкрытый интерес другого, замирая неподвижной статуей, продолжает наблюдать за душой, что смогла призвать к себе сразу двух судий. Делить разовое развлечение с кем-то? Стоит ли подобного хоть какая-то душа?              — Ну, здравствуй… Гарри Поттер… Ты собрал три дара, провёл ритуал, прошёл испытания, уплатил цену… — звучит шепот паука, под звук которого Гарри наверняка мог ощутить прикосновение паучьих лап, но… не к телу, а к тому, что таилось много глубже. — Стоит тебе пожелать, мы обратим день в ночь, сладостную истому в невообразимое страдание, ложь в правду…        Паук плёл свою паутину, пропитывая каждую нить влекущими речами, но ворон слышал иное… правду, что крылась в отзвуках его речей: «Я проткну твою нежнейшую кожу своей иглой. И медленно истерзаю твою сладострастную душу, наслаждаясь каждой каплей ее агонии.» Но кто осудит заскучавшее древнее божество в этой могильной тьме из скверны, стылого холода и смерти?        Как давно они не встречали душу, способную к борьбе? Сколько веков прошло с тех пор, когда они слышали последний зов?        Души гаснут, подобно грошовым свечам, едва успев попасть на порог здешних земель. И что им, порожденным бескрайним ничто бессмертным сущностям, заточенным в этом мраке безвременья, остаётся?.. Неустанно искать все новые, отказывающие угасать угольки, играться с ними до тех пор, пока их тлеющие алым сколы не погаснут окончательно, погружая все обратно в недвижимый безжизненный мрак.        Так много… непростительно много слабых, безвольных душ, смиряющихся со своей участью. Таких хрупких, таких слабых, тихих, ничтожных, не способных привлечь внимание судий хотя бы за мгновение до того, как погаснуть. Они звучат звенящей пустотой. От них разит скукой и бесполезностью.        И если раньше души смертных, закалённые безжалостностью мира, горели хоть немного дольше, то сейчас, изнеженные и обласканные, подчас они даже не загорались, сразу теряясь в бесконечности пустоты. Людской аппетит к неге стал воистину необъятен, хотя так было всегда. Их эго достигло непостижимых размеров. Смазывая свои убогие мечты собственной жадностью и алчностью, они не замечали, как неотвратимо гниют изнутри.              

«Пока дышу… не опущу руки!»

              Душа звучала все громче, увереннее, не лишаясь при этом своей надломленности, надрывного отчаяния и чарующих ноток страха, который тоже никуда не исчез. Это дразнило, влекло.        Ворону хочется насмешливо каркнуть хтоническим многоголосием козодоев, что душа уже давно не дышит, но, кажется, в этот раз он оказался недостаточно проворен, и ему придется отдать развлечение в ловкие паучьи лапы, которые оказались быстрее его собственных птичьих когтей. Или нет?..              — Так хочешь жить… вернуться к истокам, чтобы переписать историю… зашел столь далеко… — все же заговорил ворон под тихий аккомпанемент из шелеста собственных перьев.              — Так отчаянно жаждешь второй шанс… — кружево паутины слов другого судьи, затягивается всё туже, еще немного… и из неё будет не сбежать.        Душа замирает на несколько мгновений. Её свет чуть угасает, пока тысяча паучьих лапок гоняет её меж собой, как драгоценную жемчужину, праздно рассматривая со всех сторон.              

«Я хочу жить! Мне нужен этот шанс!»

                    — Какой ненасытный ребенок… — тянет впечатлённый ворон. — Что ж… ты получишь свой шанс! — не позволяя оголодавшему пауку заполучить эту душу в своё единоличное владение.        Один взмах исполинских крыльев. Всего один.        И…        Душа отправилась на новый круг, дабы всласть развлечь обитателей чертогов безвременья…              

Гарольд Джеймс Поттер. Мальчик-Который-Выжил. Полукровка. Сын Джеймса и Лили Поттеров. И пока дышит… не опустит руки. Не сдастся… пока жив. И пока дышит… не опустит руки. Не сдастся… пока жив.

             

«Гарри Поттер мёртв! Да здравствует Гарри Поттер!»