Requiem

             

— Всё ещё думаешь сбежать, Джек? Надеешься перехитрить мир? Знаешь, в чём опасность быть последним из кого-то? В скором времени не останется никого.

— Кое-кто, бывает, возвращается. И мы с тобой тому доказательство.

— Да. Но выиграть шансов малова-то, нет уверенности, что ты вернёшься обратно. А что преставишься — гарантированно точно.

«Пираты Карибского Моря: На краю света», 2007

             

«Гарри Поттер мёртв! Да здравствует Гарри Поттер!»

                    Шепчут, взмах бархатного крыла бабочки способен развязать ярость тайфуна, безмолвное падение листа рождает дрожь в созвездиях, а тихая рябь на зеркале вод предвещает цунами. Но коварство стихии в том и состоит, что ураганы и бедствия исподволь крадутся к нам, подобно ворам в ночи, и когда мы, наконец, распахиваем глаза, бывает непоправимо поздно.              Возможно, так случилось и в тот раз, хотя кто осмелится утверждать наверняка? Легко заметить хлынувший дождь или взбесившийся торнадо, но кто отыщет ту злополучную бабочку, чей взмах послужил искрой? Кто укажет на лист, сорвавшийся с ветки и изменивший ход судьбы?              С чего все началось? Порою понять невозможно. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить, от того никто и не обратил внимание, и все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочки событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья. Обычно так все и происходит…              

_____________________________________________

                    Было душно. Очень-очень душно. Казалось, что даже дышать было нечем. Клубившаяся вокруг, пронизываемая вспыхивающими и тут же гаснущими искрами, тьма, словно становясь живым существом, просачивалась сквозь стены и пол, медленно закручиваясь вихрем.        Мальчишка на жалком подобии кровати еще раз беспокойно дернулся. Воздух стал каким-то странным: вязким, даже тягучим. Вздохнуть каждый раз становилось все тяжелее. Казалось, что легкие горят. Больно. Жарко. Невозможно дышать. Еще мгновение, и возникало такое ощущение, что тело его воспламенится не хуже бумаги. Голова разрывалась на части. Желудок скрутило. Хотелось крикнуть, но голос будто бы пропал, лишая Габриэля Винтера не только возможности орать от боли, но даже хрипеть не получалось.        Раздался странный булькающий звук. На языке ярко ощущался привкус железа. Габриэль судорожно пытался сглотнуть или хотя бы закашляться. Но сил не было ни на что.        Жизнь покинула мальчишку — пожалуй, он сам не успел это толком осознать.        Капельки крови просачивались из каждой поры его тела.        Мгновение.        Капли крови взметнулись вверх и на короткое мгновение застыли в воздухе. Каждая из них словно светилась изнутри, как стая маленьких алых светлячков.        Тело мальчика неестественно выгнулось до хруста. Жуткое зрелище. Сейчас он больше напоминал опустевшую тряпичную куклу, которой управлял сумасшедший марионеточник. Мертвое тело продолжило двигаться. Голова откинулась, а светлые волосы просто повторили ее движение. Рот юноши был распахнут, словно бы в безмолвном душераздирающем крике. Но ни один звук так и не сорвался с его губ.        Тишина.        Кровь, которая без движения застыла в воздухе, подхваченная тьмой, резким потоком хлынула внутрь, наполняя тело Габриэля.        Неподвижные зрачки голубых глаз закатились, являя белоснежные белки.        Мгновение.        И все прекратилось.        Тело выпрямилось. В тишине раздался щелчок, словно бы позвоночник снова встал на место. Переломанные кости стали постепенно срастаться. Веки опустились, скрывая глаза. Грудная клетка приподнялась, обозначая первый вдох мертвого тела. Через несколько секунд дыхание стало спокойным и размеренным.        В комнате все так же было тихо. Создавалось такое ощущение, что мальчишка просто крепко и спокойно спал, словно и не было того ужаса, что охватил это юное хрупкое тело не так давно.              

***

             

«На территории Хогвартса жарко. Действительно жарко.

                             

Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие. Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Его кровь? Кровь погибших друзей? Врагов? А есть ли разница? Она давно соединилась воедино, смешиваясь с грязью и пылью под ногами. Его? Или их?..

                        

Вспышки заклинаний скользили будто бы настоящим лезвием по воздуху — мягко, филигранно, сопровождаемые пронзительными криками, плачем, мольбой, стонами. Сокрушительная волна из звуков накатывала, грозя сбить с ног, погребая под толщей воды, что не преодолеть.

            

— Больше уверенности, мой дорогой гриффиндорец. Развлеки меня, ну же…

            

Но Гарри слышал только Его голос, концентрировался лишь на нем, сознательно не позволяя себе услышать что-то ещё.

      

Поттер стоял напротив Тёмного Лорда, не опускал свою палочку, которая вдруг резко прибавила в своём весе, становясь тяжёлой, почти неподъёмной. Один за другим маги падали, лишались жизни под беспощадными взмахами палочек Пожирателей Смерти. И он не мог… остановиться. Не имел права. Сделал свой выбор слишком давно, чтобы отступить сейчас.

            

Всего вдруг стало слишком много… Крики ярости, вспышки заклинаний, град ударов, хрипы умирающих, хруст костей, булькающая из рассеченного горла кровь — все это заполнило разум юноши, утягивая его в чёрную бездну.

            

— Мой храбрый и отчаявшийся гриффиндорец… неужели это так сложно? Давай же. Ты же знаешь заклятье… — его голос перекрывал все остальное. — Или… быть может… ты просто не хочешь убивать меня?

            

Лишь Его голос, голос Тома Реддла, не давал пасть окончательно, безвозвратно, заставляя с отчаянием дикого зверя впиваться, вгрызаться в сочащуюся алой кровью действительность, стоять напротив него. А перед глазами были лишь лица магов, которые не вернутся к своим семьям, их руки никогда больше не обнимут собственных детей, не одарят лаской жён, лица детей, которые не вернутся к своим родителям — они все, подобному бесконечному ковру, лежали на холодной земле, а их неподвижные взгляды остановились на том, кто вёл их за собой, был «тем-самым-Героем», который должен был одолеть Зло, спасти всех.

      

Время словно бы издевательски замедлилось, вгрызаясь зубьями в разум, что даже сейчас с лихорадочным отчаянием пытался найти выход, но его не было. Мгновения замкнулись в петле бесконечности, было четкое ощущение того, что каждая секунда раздувалась, растягивалась до невообразимых размеров.

            

Его голос смолк.

            

На смену ему пришёл звук, с которым два заклинания рассекли воздух, сталкивались. Гарри знал, каким тот должен быть. Множество раз слышал его совсем близко. Но сейчас… сейчас этот свист оглушал, пуская неприятную дрожь по телу.

            

Авада Кедавра и Экспеллиармус.

            

«Или… быть может… ты просто не хочешь убивать меня?» — до сих пор в голове звучит Его голос. Его жизнь обрывает именно заклинание, которое для подобного не предназначено. Смешно.

            

На собственном языке железистый привкус. Кровь. Она во рту, на губах. Гарри закашлялся, позволяя ей стечь по подбородку вниз.

            

Физическая боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить. Битва вокруг продолжалась последние короткие мгновения.

            

Гарри мелко подрагивал, все ещё сжимая в руке палочку. Внутри все буквально горело разъедающим плоть огнём. Он будто стоял в коконе из плотоядных шипов, что вгрызались в него, пытаясь отхватить от него кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца, образуя зудящую пустотную бездну.»

              Приходил в себя Гарри медленно, тягуче и совершенно без желания разлеплять глаза. Голова казалась невероятно тяжелой, практически неподъемной.              Темно. Очень темно… Веки будто бы налились свинцом. Тело не слушалось.                    Глубокий вдох. Выдох.              

«Вокруг была тишина. Густая и вязкая, она обволакивала все вокруг, словно кисель, что переливался через края кружки, оказавшейся для него не по размеру. Но это тишина была недолгой. Мгновение. И зал будто бы очнулся. Крики, восклицания, стоны — какофония разномастного шума оглушала, сбивала с ног и кружила в вихре осознания окончательной победы над тем злом, что душило Англию слишком долго. Сама природа, будто чувствуя настроение израненных и уставших людей, которые, несмотря ни на что, находили в себе силы на улыбки, поздравления, вздохи облегчения и крики радости, поддержала их, позволяя солнечным лучам проникнуть в окна и затопить помещение согревающим светом.

            

Они победили.

            

Всего два слова. Но значили они слишком много. Их победа, правда, была важна и значила, действительно, слишком много. Яркая эйфория, греющее душу и тело удовлетворение Гарри должен был испытывать все это, так ведь? Но… нет. Ничего подобного.

            

Первыми к Гарри подбежали Рон и Гермиона. Именно их руки обвили его, именно их голоса первыми заполнили уши криками радости и поздравлениями. Только потом вокруг Поттера собрались Джинни, Невилл и Полумна. Остальные тоже не заставили себя долго ждать. Гарри не мог разобрать ни слова из того, что все разом кричали ему, не мог понять, чьи руки обнимают, тянут, толкают его; сотни людей теснились к нему, желая прикоснуться к Мальчику-Который-Выжил, благодаря которому все наконец кончилось… Почему-то никому не приходило в голову, что тот самый Гарри Поттер, без которого не могли обойтись ни восторги, ни горе, ни празднование, ни траур, страшно устал, ещё чувствовал странную, тянущую пустоту, словно бы потерял нечто важное, неотъемлемое, что было рядом с ним все эти годы, без чего дальше все будет только хуже.

            

И лишь Полумна смогла понять хотя бы отчасти, что так необходимо было сейчас измученному, выжатому, как лимон, и резко опустевшему, Гарри.

            

— На твоем месте я бы мечтала сейчас о тишине и покое, — на грани слышимости сказала девушка, случайно задевая светлыми прядями кромку уха теперь уже национального героя, но у того даже не нашлось сил, чтобы хотя бы вздрогнуть.

                  

— Я и мечтаю, — после небольшой паузы отозвался Поттер.»

              Казалось, в груди что-то оборвалось. Нет, все нормально. Только казалось. Еще одна неудачная попытка открыть глаза. Ничего не вышло.              Вдох. Выдох.              Он помнил.        Воспоминания нарезаются прямо как кадры киноплёнки и проносятся так, словно все поставили на перемотку — с характерным треском и жужжанием, как в старом магнитофоне Дадли, который в своё время не выдержал и задымился. Но разница есть. Это не было похоже на фильм или передачу в записи, нет. Собственная жизнь оказалась нарезана на бесчестное количество фотоснимков. Да, речь именно о маггловских фотографиях: неподвижных, застывших где-то там за блестящим глянцем и напрочь искусственных.        Празднования, интервью, приемы, суды, похороны — хаотичный круговорот сразу после победы. Две сразу сыгранные свадьбы. В памяти два кадра: жующий что-то Рон и Гермиона в свадебном платье — они были первыми, и беременная Джинни в воздушном белом облаке с фатой. Потом? Потом Академия Авроров. Поступление без экзаменов. Карьера Джинни, как игрока сборной по квиддичу, так и не началась, зато она прекрасно смотрелась каждый день в новом платье. Учёба — три года. На службу его провожала жена с уже подрастающим сыном. Гермиона перешла в «отдел магического правопорядка», где занималась искоренением несправедливых законов, защищающих только чистокровных магов. Рон на не очень высокой должности в «департаменте магических игр и спорта» — у них подрастала дочь. Все выглядело нормально, почти хорошо, почти идеально. В начале Поттер так и думал: «все не так уж и плохо». И сам не заметил, как все неуклонно стало лететь под откос. Дружба? Время истончило ее. Все скатилось до обмена открытками, что были куплены впопыхах, по праздникам. Брак? Не оправдал себя. Поттер сомневался и в том, что их единственный ребёнок, названный в честь его отца и крестного, от него, но никаких проверок не делал, считая, что это мало что изменит — сына он любил, любил даже тогда, когда при взгляде на его смуглое лицо, становилось тошно. Карьера? К оперативной работе его так и не допустили, если не считать, конечно, поимку мелкой шушеры в Лютном под надзором кураторов, охоту на боггартов и прочую нечисть. Рабочие смены тоже в памяти кадрами: вот он пожимает руку министру на передовицах газет, стоит с серьёзным лицом на месте преступления, даёт заранее подготовленные ответы на пресс-конференции — глупо и совершенно бессмысленно. А в следующих кадрах Поттер уже самозабвенно напаивается в пабе и снимает какого-нибудь сговорчивого парнишку, чьего лица и имени даже не вспомнит.              

«Сентиментальные дети! Вечно ноете, жалуетесь, как несправедливо обошлась с вами жизнь! Может быть вы ещё не заметили, но жизнь вообще несправедлива!»

              Дышать трудно. Воздух какой-то густой и вязкий. Тяжело. В груди опять что-то больно кольнуло. Кажется, вдох был слишком глубоким. Медленно, но получить чуть приоткрыть глаза.              Вдох. Выдох.        Дневник Аластора Грюма. Именно он нанёс заключительный удар по паутине трещин на идеальной жизни Гарри Поттера. Когда Гарри только начал просматривать чужие воспоминания, у него случилось истерика, подкреплённая магическим выбросом, после его рвало и лихорадило, а когда хоть немного отпустило, Гарри напился. Действительность разлетелась на осколки, в один миг обращаясь никому ненужной пылью, которую так не любила тётя Петуния. Поттер пил и пил, но так и не смог забыть скорчившуюся на полу беременную Беллатрису Лестрейндж, которая ещё не стала убийцей и отчаянно прикрывала ладонями свой живот, ее крики, мольба все ещё звучали в голове, как и крики совсем ещё юной младшей сестры Долохова.              

«Небольшая комната, в которую привели едва державшегося на ногах Гарри Поттера, встретила его голыми серыми стенами. Беглый рассредоточенный и даже потерянный взгляд успел выхватить зеркало во всю стену — было похоже на окно, но нет… оно было совершенно непроницаемо и отражало лишь те самые голые серые стены. Еще тут был стол и несколько стульев. Эта комната будто бы звенела пустотой, но Поттер не замечал этого, будто ему и вовсе было все равно, где он и с кем.

            

— Садитесь, мистер Поттер, — его толкнули в сторону стула.

      

Этот толчок оказался настолько сильным, что мужчина, едва державшийся на ногах, буквально влетел в стул, который под ним пошатнулся, но все же устоял. Стой тот хоть немного дальше, Поттер бы повалился прямо на пол, не сумев удержаться на ногах. Однако он не возмутился, не потребовал быть аккуратнее или что-то в этом роде. Как уже говорилось ранее, казалось, ему было попросту все равно.

            

Ранее уважительное «мистер Поттер» прозвучало с явным разочарованием и пренебрежением, даже презрением, словно тот, кто был героем войны, стал… грязным, вызывая брезгливость одним своим существованием, да и само «мистер» было будто насильно выдавлено протоколом.

            

— Рассказывайте. 

      

Никаких витиеватых фраз, никакого заискивания и «заходов издалека», как бывало раньше, когда необходима была благосклонность героя. Сейчас же все по-другому. Коротко и рублено. Поттер знает этот тон — сам говорил таким с некоторыми воришками из Лютного переулка на допросах, когда тех удавалось изловить и когда ему разрешали провести допрос.

            

«Рассказывайте» — звучит приказом. Но Гарри молчит. Он просто не знает, что рассказать. Не знает, зачем его привели сюда. Не знает, что от него хотели. Не знает. Ему лишь хотелось, чтобы этот день закончился… чтобы все закончилось. И не важно, что именно подразумевалось под словом «все». Просто Поттер устал. Настолько, что даже сидеть тут, казалось, было для него чем-то невыносимо тяжелым.

            

— Что?

      

Его голос звучал хрипло, глухо, совсем негромко и отрешенно. Казалось, он был пустым настолько же, насколько пустой была эта самая комната.

            

— Все, что знаете, — последовал короткий и рубленный ответ.»

              Глаза болели. В легких что-то болезненно кололо. Кулаки сжались, тут же разжимаясь. Слабость. Тело слушалось неохотно.        Вдох. Выдох.              

«— Профессор… за что?..

            

— Ради всеобщего блага, мой мальчик.»

              Разве это он? Разве таков его конец? Гриффиндорские одежды окропились кровью, обуглились, почернели, утратив блеск, лоск. И Гарри имел все шансы последовать за ними, повторить их незавидную участь, обратившись никому ненужной угольной пылью, затерявшись в вехах истории, где его собственное имя станет несмешной шуткой, издёвкой, глумливым оскорблением, возвращая того к истокам, замыкая такое путанное плетение уробороса.        Снова безрассудная попытка открыть глаза. Резкая боль. Но веки все равно упрямо поднимались вверх. Тяжело. Больно.        Вдох. Выдох.        Рунный круг нарисованный на каменном полу собственной кровью. Чёрное пламя. Пол под ногами идёт трещинами.               

«Это так непристойно… так порочно… неописуемо сладко… запретно…»

      

«Ну, здравствуй… Гарри Поттер… Ты собрал три дара, провёл ритуал, прошёл испытания, уплатил цену…»

      

«Стоит тебе пожелать, мы обратим день в ночь, сладостную истому в невообразимое страдание, ложь в правду…»

      

«Пока дышу… не опущу руки!»

      

«Так хочешь жить… вернуться к истокам, чтобы переписать историю… зашел столь далеко…»

      

«Так отчаянно жаждешь второй шанс…»

      

«Я хочу жить! Мне нужен этот шанс!»

      

«Какой ненасытный ребенок… Что ж… ты получишь свой шанс!»

              Вдох. Выдох.              Глаза уже должны были привыкнуть к здешнему тусклому свету. Тело уже могло переносить боль. Дышать стало гораздо легче. Над головой незнакомый потолок с небольшой дырой. Где он? На чулан под лестницей не было похоже совершенно.              Вдох. Выдох.              Силы постепенно начинали возвращаться. Тело слушалось лучше. Уже не больно. Не страшно. Жить можно.              Осторожный поворот головы в сторону. Перед глазами расплывчатые пятна. Действительность вокруг постепенно набирала четкость — место не было знакомым. Но это определённо чья-то комната.        Хотя по размерам тот же его «чулан под лестницей». Стены серые. Вместо обоев краска, которая могла похвастаться чудным узором из трещин, а в углу под потолком, где крыша как раз прохудилась, та и вовсе позеленела — плесень. Дощатый пол даже выглядел скрипучим. Ковров тут не было, вместо него посеревшая от грязи тряпка. Одно небольшое окно, которое будто бы не открывается в принципе, стекло же настолько мутное, что не видно, что там снаружи. Мебели почти не было, если не считать латаного-перелатаного шкафа с покосившейся дверцей, такого же покосившегося стола, который стоял ровно только по той причине, что под одной из ножек была стопка книг, причём, почему-то на французском, хлипкий стул, тумба без дверцы вовсе с небольшой лампой и кровать, где, собственно и лежал Гарри, больше напоминавшая наспех собранную конструкцию из досок с изъеденным молью матрасом с посеревше-пожелтевшей простыней, тонким одеялом и такой же тонкой подушкой, чем спальное место. Это не его комната. Точно не его.              Голова гудела. В глотке пересохло. Во рту было так погано, что не описать цензурными словами. В ушах стоял беспрерывный и раздражающий шум.        В голове эхо незнакомых голосов, дополненное шелестом крыльев и шорохом паучьих лап.              

«Так хочешь жить… вернуться к истокам, чтобы переписать историю… зашел столь далеко…»

«Так отчаянно жаждешь второй шанс…»

«Какой ненасытный ребенок… Что ж… ты получишь свой шанс!»

              Вторая жизнь, да?..              Гарри действительно… вернулся.              

— спустя пару месяцев —

                    Мерное капанье воды — в доме, где был Гарри Поттер, давно уже прохудилась крыша, судя по заранее проставленному ведру, и теперь дождь с отчаянной настойчивостью прорывался внутрь. Совсем тихое, но сейчас оно казалось чем-то оглушающе громким, словно набат…        Умирать — не приятно. Это вполне можно выдать за общеизвестный факт. Однако мало тех, кто прошел через подобное и смог вернуться, чтобы поделиться впечатлениями. Гарри Поттер оказался в числе таких вот «счастливчиков». И произошло все не по велению случая, конечно же, а было самым, что ни на есть, продуманным планом, рождённым в безысходности.        Это был, действительно, продуманный план. По крайней мере, так считал Поттер. Ритуал, который он провёл в камере, являлся запрещённым — Гарри узнал о нем, работая аврором. И если верить теории, то, сделав все правильно, убедив саму Магию, тебя перенесёт во времени, что подарит шанс все исправить. Риски, конечно, большие. Одна ошибка, даже мельчайшая и повезёт если от мага найдут хотя бы клок волос. Поттеру терять было нечего, поэтому и возможные риски не значили для него ровным счётом ничего.        Гарри не ошибся — в этом он был уверен. Все сделал правильно. Свой второй шанс получил.        Вот только…        Поттер должен был вернуться во времени и очнуться в том самом чулане под лестницей — именно так все и должно было сработать. Но знакомого чулана не было.        Гарри помнил, как это было.              

«Да, голова тогда гудела. В глотке пересохло. Во рту было так погано, что не описать цензурными словами. В общем и целом, такое состояние обычно именуют достаточно емким на ощущения словом: «похмелье». И, судя по качеству и количеству испытываемого, Поттер не просто напился накануне, а сделал это «с помпой». И как только жива остался после такого-то подвига? Непонятно. Видимо, таковым был откат.

      

Гарри попытался сесть и понял, что с его телом что-то не так. Оно было каким-то вялым и неповоротливым, а ещё стало словно бы меньше, хотя здесь ничего удивительного не было — Поттер и должен был очнуться ребёнком. С трудом приняв сидячее положение, Гарри сначала растеряно, а потом с ужасом уставился на собственные руки. Точнее, не на свои, а определенно чьи-то чужие руки, которыми он почему-то мог шевелить, хоть и видел их впервые в жизни: кисти были узкие с длинными пальцами музыканта, пусть и детские. Гарри узнал бы свои руки, эти же были чьи угодно, но точно не его.

            

Тело пробила дрожь — рождённая паникой и страхом.»

              Гарри не мог назвать себя трусом. Не после всего того, через что пришлось пройти. Но… сейчас ему было страшно.        Страх. Внутри был лишь страх. Но не тот, поверхностный, а более глубокий, животный, когда хотелось бежать без оглядки, сбивая в кровь ноги, и все лишь для того, чтобы найти укрытие, спрятаться, забиться и сжаться, подобно испуганному зверьку. Собственно, именно таким зверьком Гарри себя и ощущал, находясь неизвестно «где», неизвестно «когда» и в теле совершенно незнакомого ребёнка.              Страшнее всего было именно в начале. Ведь в мире у людей множество разных фобий: насекомые, пауки, змеи, высота, глубина, множественные отверстия, огонь, темнота — этот список можно продолжать до бесконечности и ни разу не повториться при этом. Но существовал страх сильнее и древнее прочих. Какой же? Неизвестность — иначе говоря, агнософобия. Так уж исторически сложилось, что человеческий мозг считает, что неизвестность — это опасность, угроза. Когда мозг определит, где опасность, тогда ему легче контролировать весь процесс и защитить своего «обладателя». Психике лучше, когда все идет по плану, как все запланировано, когда есть последовательность и порядок. Мозгу тогда не нужно думать, что будет дальше, ведь тот уже знает, что у него все под контролем, что следует по уже известному сценарию. От того люди всегда стремятся к лучшему, к стабильности — хотят изменений, но в тоже время боятся перемен, потому что нужно будет от чего-то отказаться, от того, к чему привыкли. И вот тут невольно вспоминались слова Говарда Лавкрафта: «Самая старая и сильна эмоция человечества — это страх, а самый старый и самый сильный вид страха — страх перед неизвестностью.». Что тут скажешь? Старина Лавкрафт был прав. Гарри окружала густая, вязкая и невероятно концентрированная неизвестность, от чего и было страшно.              

«Гарри поднялся с кровати, на которой лежал до этого момента. Встал. Босые ноги с трудом передвигались по холодному полу, словно бы тело забыло, как ходить — не удивительно, ведь когда он умер, был выше и другой комплекции, а к новому телу пока привык недостаточно. Шаги были неуверенные. Тело еще слабо поддавалось контролю. Со стороны могло показаться, что он вот-вот упадет. Однако Поттер стойко держал равновесие, хотя его походка и выглядела довольно странно.

      

Небольшая мальчишеская ладонь легла на холодную ручку двери, проворачивая ее, чтобы войти внутрь. Благо, память тела услужливо подсказала, что именно за этой дверью и находилась душевая с туалетом, точнее, раковина, дырка в полу и душевая лейка в стене, больше похожа на обычную обрезанную трубу. Хотя помимо этой оставалось еще только та дверь, которая вела в коридор и к лестнице, поэтому ошибиться было сложно.

      

Руками Гарри устало облокотился о раковину, сжимая ее края. Один из них, к слову, был покрыт коркой зубной пасты, ещё имелось несколько сколов и трещин, из-за чего раковина казалась совсем ненадёжной. В паре мест в стене прямо внизу были дыры, обнажающие ржавые трубы: оттуда и из стоков несло плесенью так же сильно, как мочой из дыры в полу, что заменяла туалет.

      

Силы постепенно возвращались, но слишком медленно, чтобы сейчас держаться ровно, ни на что не опираясь. Поднял свой взгляд, уперевшись им в мутное зеркало, да так и застыл, не в силах пошевелиться. На него из зазеркалья смотрел явно не «Гарри Поттер». Незнакомый мальчишка лет шести с опухшим носом, посиневшей челюстью, с синяком прямо под правым глазом и разбитой губой. Если бы не это, незнакомого мальчишку можно было было бы назвать ангелом или куклой. И речь не о конвейерной «барби», а о тех дорогущих фарфоровых шарнирных куклах, которые обычно собирают коллекционеры или кто-то вроде. Да, он был именно таким. Утончённые и тонкие черты лица, сильно отдающие тем самым видом «аристократизма», который въедался в ДНК, передаваясь из поколения в поколение — они совершенно не сочетались ни с этой раковиной, ни с дырой в полу, как и густые, достающие своими концами до лопаток, цвета белого золота, волосы. Широкие точеные скулы, распахнутые голубые глаза, слишком чистые и невинные, в обрамлении густых и длинных ресниц, маленький, немного вздернутый аккуратный нос, не слишком пухлые, но, вместе с тем, не слишком узкие губы, две безукоризненно четкие тонкие линии бровей и бледная кожа. Действительно точно фарфоровая кукла с присущей ей хрупкостью или ангел, синяки на теле которого лишь оттеняли белизну крыльев — один только дьявол знал, что с ним было и чего не было. А ведь до того, как посмотреть в зеркало, у него еще оставалась надежда на что-то иное. Да, память услужливо подсказала, кем сейчас являлся Поттер, вот только верить в подобное не хотелось до последнего: Габриэль Винтер, хотя здесь его называли просто «Эль», словно имя упало, разбившись на осколки, и из всех удалось подобрать лишь одну единственную букву.

      

Гарри рассмеялся, прикрывая глаза и еще сильнее наваливаясь на раковину. Но в этом его смехе не было ни капли веселья — наоборот, каждый звук, казалось, был пропитан отчаянием, почти безумием, слишком взрослым и надтреснутым для этого тела.

      

Сейчас… прямо вот в этот момент действительность представлялась Поттеру одной большой шуткой, где он главный клоун, не иначе. Ведь мог стать, кем угодно! Нет, правда… Кем только заблагорассудится! А итог? Габриэль Винтер, магглорожденный или полукровка, что живёт где-то во Франции, точнее, не где-то, а в пристройке борделя, где хранили хлам, частью которого он сам, судя по всему, тоже являлся. Учитывая все обстоятельства, это действительно походило на злую шутку, словно Смерть, Судьба, Магия вдруг сговорились и решили повеселиться за его счет.

      

Гарри опустился на колени.

      

Неизвестно, как долго Поттер просидел на холодном полу, практически не шевелясь. Ощущение времени словно бы затерялось где-то между этих плиток. Никак не получалось подсчитать с педантичной точностью ни часы, ни тем более минуты, попросту не хотелось.

      

Сердце уже не билось о ребра так загнанно. Голова не гудела — все, что не так давно металось в ней, улеглось, успокоилось. Дыхание выровнялось, стало размеренным. Собственные руки больше не содрогались мелкой дрожью.

      

Гарри с трудом, но поднялся на ноги, вновь опираясь руками о раковину. Его взгляд уперся в зеркало, отмечая все то же новое лицо с синяками и разбитой губой. Но он не видел его. Перед глазами все так же продолжало проигрываться чужое прошлое.»

              Понадобилось время, чтобы взять себя в руки и во всём разобраться. Благо, его было в избытке: пусть и не знал поначалу, где оказался и в каком времени, но даже если бы это и было ему известно, он оставался ребёнком и вряд ли был способен на многое в этом теле.        Габриэль Винтер… кто это? Он родился на два месяца раньше срока, не весил и килограмма. Надежды на то, что мальчишка выживет, не было — даже его мать не верила, хотя эта женщина верила лишь в зелёные хрустящие бумажки и ни во что более. Но совсем ещё юный, едва родившийся, Габриэль боролся за свою жизнь, и с того момента ему предстояло бороться за нее и впредь.              На самом выживании сразу после рождения ничего не закончилось. Мать, зарабатывавшая тем, что продавала своё тело, хотела девочку и именно ради этого устремления не пыталась избавиться от ребёнка до его рождения — девочка должна была помогать, а ещё именно девочкой можно было привязать того самого богатого любовника-мага, который и был отцом ребёнка, но уже имел двух сыновей и грезил о дочери. Но родился мальчик. Роды проходили тяжело и раньше условленного срока, а закончилось все тем, что новоявленная мать узнала о том, что родившийся сын будет ее первым и последним ребёнком, больше родить не сможет. Любовника привязать к себе тоже не удалось, тот наоборот исчез, едва прознав о рождении ребёнка. Так мальчик, что отчаянно боролся за свою жизнь, стал огромнейшим разочарованием для своей матери, едва появившись на свет. За это в награду ему досталась совершенно неограниченная нелюбовь матери.        Имя, к слову, ему дала повитуха. Старая женщина оказалась настолько впечатлена ребёнком, что походил на маленького ангелочка, что дала ему имя в честь одного из архангелов, раз собственная мать дать ему имя отказалась. Почему «Винтер», если родился во Франции? Все довольно просто. Мать была родом из Англии и перебралась во Францию в поисках лучшей жизни, обосновавшись не где-нибудь, а в самом Париже — никакой лучшей жизни, конечно же, не наступило.        Кто отец мальчика, было неизвестно. Нет, мать, разумеется, все знала, ей даже было известно, что он волшебник, хотя обычно называла его «фокусником», однако если об этом и могла ляпнуть сгоряча, имя не называла — все-таки, что ни говори, а тот мужчина оказался её величайшей неудачей, из-за чего и носила обиду в сердце до сих пор. Собственно, так уж вышло, что Габриэль оказался полной копией отца внешне, причём, чем старше, тем больше был похож, из-за чего, как следствие, нелюбовь матери лишь росла. Все эти синяки на лице и теле, разбитая губа — постаралась мать, которая частенько поднимала на него руку по поводу и без, иногда ему доставалось даже за то, что он слишком громко дышал, по её мнению.        Жил Габриэль в Париже. Казалось бы, если живёшь в большом городе, в самой столице, то жизнь уже неплоха, но это заблуждение. Жил он в квартале Пигаль, где располагались бордели на любой даже самый притязательный вкус. И именно один из таких борделей, и был его домом. Хотя честнее будет сказать, что жил он не в самом борделе, а в пристройке, которая раньше использовалась, как склад для сломанной мебели и прочего хлама. Конечно, часть вещей вывезли, но далеко не все — видимо, чтобы мальчишка не забывал, что сам является частью этого хлама. Пускай ему было всего шесть, как только научился ходить и более-менее соображать, мать заставила его убирать в борделе и выполнять разную мелкую работу — так он отрабатывал за еду и крышу над головой, а если с чем-то не справлялся, то женщина снова поднимала на него руку, впрочем, он мог выполнить все на отлично, да только мать все равно находила к чему придраться и не скупилась на наказание.        И да, касательно времени, в котором оказался юноша… оно сильно отличалось от его прошлого. Выяснить это было сложнее всего: никаких календарей или чего-то похожего не было. Узнал по чистой случайности: нашёл газету в мусорном баке, когда выносил мешок с мусором, который был больше него — на дворе был 1900-ый год. Очнулся он в этом времени 19-го июля, в четверг. И единственное, что знал об этом периоде, что, кажется, именно в этот день состоялось открытие первого метро в Париже — и то, данная информация касалась лишь маггловского мира, а не магического, для того, чтобы вспомнить хоть что-то важное, например, с тех же лекций в Аврорате, необходимо явно больше времени.        Честно? Гарри оказался к подобному совершенно не готов. И когда только прочёл дату в газете, ещё долго не мог прийти в себя. В «дом» вернулся в каком-то сомнамбулическом состоянии, едва переставляя ноги, из-за чего лишь чудом не пропахал носом землю, споткнувшись о порог.        Обычно именно Гермиона придерживалась плана, рассчитывала все, выверяла до идеала, чтобы ни один винтик в тщательно выстроенной конструкции не сбоил. Она вообще не любила такие зыбкие от неуверенности и непродуманности ситуации, не любила импровизацию и действия, так сказать, «не-по-сценарию». Это не про неё. Ее зона комфорта — когда все рассчитано до миллиметра, когда есть уверенность, что все пойдёт по четкому и проработанному плану, когда предусмотрены все возможные недочёты, а для случайности просто не оставалось места. Гарри же никогда особо не жаловал все эти «механизмы» и «конструкции» — всегда был склонен к импровизации, она все же более непредсказуема, что всегда оставляет место для «эффекта неожиданности». Импровизацию не разрушить, ведь выход даже из самой патовой ситуации всегда найдётся, пусть зачастую и не очень приятный. А вот о планах такого не скажешь: вытащи одну деталь из отлаженного механизма, выверенной конструкции — все полетит к Мордреду, и уже ничего будет не изменить, не выправить.        В этот раз у Гарри был план. Пусть и не настолько продуманный, каким мог бы быть, составь его кто-то другой, но был. Ритуал, который Поттер провёл в камере, являлся запрещённым. И если верить теории, то, сделав все правильно, убедив саму Магию, тебя перенесёт во времени, что подарит шанс все исправить. Риски, конечно, большие. Одна ошибка, даже мельчайшая и повезёт если от мага найдут хотя бы клок волос. Поттеру терять было нечего, поэтому и возможные риски не значили для него ровным счётом ничего. Гарри не ошибся — в этом он был уверен. Все сделал правильно. Свой второй шанс получил. Вернувшись в своё прошлое, он хотел исправить то, что было в его силах, ведь он бы знал, что случится в будущем, а ещё отомстить. У него все должно было получиться.        Вот только сейчас Гарри был не в своём прошлом. Отменить ритуал нельзя, как и провести повторно: Магия — не благотворительная организация, которая предоставляет третьи и четвёртые шансы всем желающим… это Поттер понимал четко, от чего легче не становилось. Гарри был в незнакомой для себя стране, в неизвестных толком обстоятельствах и во времени, о которому мало что знал.        Поттер понятия не имел, что ему делать дальше и спросить было не у кого…