Когда приближается гроза

Элизабет

Фрэнк задумчиво перебирает бумаги, забыв о кофе, и Элизабет, зевнув, поднимается со скрипучего рассохшегося стула. Вчера она побывала у мадам Сейр, и та, выслушав ее и узнав об опыте работы, немедленно пригласила ее в Ильвеморни на должность преподавателя Истории магии. Элизабет фыркает. История магии! О, она с удовольствием взялась бы за Заклинания или Трансфигурацию, на крайний случай — за Травологию, но История магии? Какой скучный предмет! Она и сама частенько прогуливала его, занимаясь своими делами в библиотеке. — Мисс Грейнджер сегодня встречается с продавцом у Берка. — Фрэнк захлопывает увесистый блокнот. — Я буду прогуливаться у входа, словно случайный прохожий, а Гринграсс попытается опознать продавца, но, возможно, на саму сделку его не пустят. Черт, этот морской конек не дает мне покоя, а я вожусь с ним уже с две недели. Представляешь, какой масштабной и влиятельной является подпольная организация? Элизабет пожимает плечами. Фрэнк вечно занят работой и, хотя и интересуется ее успехами и делами, не собирается принимать в них никакого участия. Взяв старую папку с учебными материалами, Элизабет торопливо выходит из дома: первое занятие у нее с Беатой, и до того, как трансгрессировать к особняку Мраксов, она забегает в булочную. Беата обожает пирожные по три шиллинга за фунт, которые по вкусу ничем не уступают дорогим лакомствам Айрис Пруэтт. Одна покупательница — пожилая леди с тростью — закрывает нос и рот синим платком. — Не подходите близко, дитя, — произносит она тихо. — Нам всем стоит держаться подальше друг от друга. В городе уже десять случаев оспы. Элизабет поеживается от страха. — Оспины черные или с зеленоватым оттенком? Старушка понижает голос, боязливо оглядываясь: — С зеленоватым, дитя! А из ноздрей вырываются странные дьявольские искры. Берегитесь, эта страшная болезнь невероятно заразна. Лучше всего носить с собой тряпку, пропитанную отваром из настойки календулы. Элизабет, забыв о пирожных, поспешно выходит из лавки. Значит, драконья оспа снова вернулась. Болезнь эта невероятно непредсказуема: она может пройти вспышками в разных уголках, а может начать убивать целые города, и магглы воспринимают ее лишь как разновидность черной оспы, будучи не способны разгадать причину зеленоватого оттенка. Драконья оспа опасна тем, что течение болезни абсолютно непредсказуемо и зависит от сил самого человека. Домовой эльф Мраксов встречает Элизабет легким поклоном и тихо шепчет: — Хозяин дома. Просит вас зайти к нему перед занятиями, мисс. Элизабет покорно сворачивает из холла налево и, пройдя пустой коридор, оказывается перед дубовой дверью кабинета. В прошлый раз Мракс подарил ей цветы — что он хочет от нее теперь? Правильнее было бы перестать вести с ним какие-либо беседы. Она занимается с Беатой — и достаточно. — Партию в шахматы? — Мракс поворачивается к ней всем телом, стоит Элизабет войти в комнату. — Или, может быть, желаете выпить чаю? — Благодарю, сэр, но у меня мало времени. После занятий с Беатой я должна бежать к Гринграссам. — Тогда я перейду сразу к делу, мисс Уоррен. — Мракс хмурится и поправляет воротник бордового камзола. — Насколько я помню, вы мечтаете уехать в колонии? — Да, сэр. — И вам, разумеется, нужны деньги, чтобы оплатить место на корабле и устроиться первое время, пока вы не найдете какую-нибудь работенку. — Мракс взмахивает рукой, запрещая ей говорить. — Я могу предложить вам хорошую сумму за одну небольшую услугу. Не торопитесь отказываться, мисс Уоррен, хотя услуга может показаться вам аморальной, ведь это моя душа очерствела и уже ничего не боится. Ваша еще довольно юна и многого боится. Садитесь. Элизабет спокойно садится в старинное кресло с резными ручками в виде голов змей. — Думаю, вы знаете, что род Мраксов ведет свою родословную от Салазара Слизерина? В доказательство этому мы унаследовали артефакт — кольцо. Но человек по имени Уильям Певерелл украл эту реликвию, выдавая себя за настоящего преемника Слизерина, в то время как он относится к семье Певереллов лишь частично и в его крови нет крови Салазара. Я не прошу у вас украсть кольцо — я прошу вас найти бумаги, если таковые еще существуют. Десять лет назад я пытался отсудить реликвию, но судья остался на стороне этого мерзавца. Уверен, что судья, эта жирная свинья, был куплен. Долгие годы я пытался смириться с тем, что кольцо находится не на моей руке, но сейчас ваши и мои цели совпадают. Вас никто не станет подозревать, но я смогу обратиться в Визенгамот или даже в Верховный магический суд. Мой сын — тюфяк, недееспособный червяк, иначе он давно бы притащил мне голову этого подлеца. Что скажете, мисс Уоррен? Элизабет сначала ничего не отвечает, глядя в его равнодушное лицо. Потом она опускает взгляд на свои руки: они спрятаны под дешевыми перчатками за десять шиллингов, которые она носит уже пять лет, потом переводит взгляд на платье, подол которого чистился уже столько раз, что покрылся катышками, и их приходится убирать с помощью заклинания. Руки ее лежат на потертой папке, которую она взяла в лавке Фрэнка. Куда ни брось взгляд — сплошные обноски! Почему она должна штопать и чинить, когда другие купаются в шелках, не шевеля даже пальцем? А она как проклятая бегает из особняка в особняк, пытаясь научить чему-то полезному богатых избалованных девочек, пока их матери томно лежат на диванах. Если она примет предложение и возьмет деньги, то сделает это не ради себя: ради будущего всех, кто встретится на ее пути. Взяв деньги, она сможет обучать, помогать, строить новую жизнь вместе с такими же неравнодушными людьми в стране, где власть еще не порабощена только деньгами, где у каждого есть шанс показать себя. Там, в колониях, ее стремлениям найдут должное применение, там на нее не станут смотреть как на прислугу. И все-таки ей нужно время, чтобы все хорошенько обдумать. — Понимаю вас, мисс Уоррен. — Мракс смотрит на нее исподлобья. — Но вы не отказались: значит, я в вас не совсем ошибся. Вернее, я вас угадал. Вероятно, поэтому вы мне и нравитесь. Будь вы чистокровной, я, пожалуй, женился бы на вас, даже если бы вы мне отказали. Любой мужчина желает иметь умную жену подле себя, моя же оказалась полной дурой. Идите, мисс Уоррен. Элизабет поднимается по лестнице в комнату Беаты с трясущимися руками. Мерлин святой, сколько поворотов готовит жизнь! Никогда не идешь по прямой, никогда. — Пирожные закончились. — Элизабет виновато улыбается Беате. — Вы готовы к занятию? Я просила вас повторить некоторые заклинания по травологии. — Ах, Элизабет! У меня в голове одна чепуха. — Беата проводит рукой по лбу. — Я думаю только о том, как снова окажусь в великолепном саду Блэков рядом с Поллуксом. Рядом с ним я по-настоящему живу, а в этом доме — умираю. Элизабет невозмутимо вытаскивает из папки учебные материалы и рукопись по травологии. — Ваш отец проверит знания, не будем его разочаровывать, — произносит она сдержанно и садится в кресло за письменный стол. — Если не успели подготовиться, то мы повторим теорию вместе. Беата покорно садится напротив и раскрывает учебник, но ни у одной из них не получается сконцентрироваться на книге. В душе Элизабет демон борется с ангелом, и с каждым мгновением демон становится сильнее, приобретая ангельские черты, а ангел отступает, не в силах противостоять силе ее желаний. — Как жаль, что я увижу Поллукса лишь в конце недели. — Беата обхватывает голову руками. Ее лицо бледно, и сама она выглядит нездоровой. — Я хочу надеть брошь-птицу, что подарила мне Айрис тогда, — помните? Как думаете, Элизабет, война с Испанией все-таки начнется? Элизабет пожимает плечами: сколько она себя помнит, мир воевал, и войны неизбежны. Человек слаб духом, его обуревают стремления, желания, жажда приключений или денег — взять хотя бы ее саму. Нет, в мире никогда не наступит штиль, и всем остается только крепко держаться на волнах, плывя вперед сквозь шторм. После занятия Элизабет некоторое время стоит на ступенях лестницы, а затем решительно спускается вниз и стучит в кабинет Мракса. — Сколько денег вы можете мне предложить? — спрашивает она тихо, словно не веря своему собственному голосу. — А сколько вам требуется? — Около тридцати или сорока галлеонов, чтобы устроиться первое время. — Тогда я предлагаю вам пятьдесят и место на корабле. — Мракс усмехается, с удовольствием разглядывая ее лицо. — Так что за билет вам платить не придется. Пожмем руки? Элизабет отчаянно пытается представить себя со стороны: тоненькая, невзрачная, с вечно сероватым цветом кожи и кругами под глазами раздражающего болотного цвета, с волосами, убранными в скучный учительский пучок без локонов — она соглашается на сделку с одним из самых властных и страшных людей своего времени. Но протягивает вперед дрожащую ладонь — и Мракс, вдруг схватив ее за запястье, резко привлекает к себе и шумно втягивает воздух над ее ухом. — Я не ошибся: вы пахнете чернилами, мисс Уоррен, и дешевыми духами для дамочек за тридцать, таким же дешевым мылом и желанием уехать отсюда так далеко, как получится. Его дыхание сбивчиво, с ароматом виски. Элизабет замирает на мгновение, но не отводит взгляд, бесстрашно изучая его пронзительные темно-карие глаза. В этом звере еще жив человек, и она, наверное, могла бы попробовать воззвать к нему, но он спрятан глубоко под слоями ненависти, как сердцевина капусты. Вспоминая это мгновение потом, Элизабет считает, что, отведи она глаза — и Мракс воспользовался бы ее страхом. Он наслаждается унижением других и питается им, как паук — мухами. Морис, Беата — все они ходят дома на цыпочках, шепча слова, и их отец купается в этом страхе. Занятие с Урсулой пролетает незаметно: пока девочка рисует травы, Элизабет осторожно погружается в мир мечтаний. Она уже почти ощущает морской ветер в волосах и запах соли, она уже видит другие, манящие берега. Их отделяет от нее лишь одна небольшая услуга, что восстановит справедливость. Фрэнк возвращается с работы немного раньше обычного, когда Элизабет, устроившись с книгой у окна гостиной, надеется побыть в одиночестве еще пару часов. — Я так рад тебя видеть, Лиззи. — Фрэнк наклоняется и целует ее в лоб. — Получилось освободиться пораньше, как только закончил статью о предстоящем судебном заседании. Не хочешь пройти до чайного салона? Элизабет откладывает книгу. Пожалуй, лучше согласиться: она и так столько раз отказывала Фрэнку, а ведь она живет у Боунсов совершенно бесплатно и еще и получает жалованье за обучение Сибиллы. Элизабет не хочет брать деньги, но Фрэнк каждый раз настаивает, шутя, что это однажды пойдет на организацию их свадьбы. Мерлин, ну почему она молчит и дает ему ложные надежды? Элизабет поправляет шляпку и берет Фрэнка под руку, глядя на него снизу вверх. Он привлекателен, храбр, уверен в себе, не боится идти против самых влиятельных аристократов, любит и умеет работать, кроме того — он нежен и заботлив и ни разу не упрекнул ее в оплошностях. Но ее сердце сомневается. Нет, она не может сказать прямо, что Фрэнк ее отталкивает: он ей нравится, он ей по душе, но их взгляды на жизнь слишком различаются. Остаться с Фрэнком — значит остаться в Йорке навсегда: родить детей, устроить хозяйство, упасть в обычную жизнь жены. Сердце Элизабет жаждет иного. Если бы только Фрэнк уехал с ней! Но он и слышать об этом не желает: однажды она говорила с ним, и Фрэнк наотрез отказался. — Я слышала о вспышке драконьей оспы, — произносит Элизабет вслух, чтобы сгладить повисшее напряжение. — Как думаешь, нам стоит опасаться? — Разумеется. Есть подтвержденные случаи? — Только слухи. Но описание точное, такие симптомы ни с чем не перепутаешь. Фрэнк задумчиво пропускает ее вперед, внутрь чайного салона, где пахнет цветами и травами, а теплый воздух сразу окутывает уютным одеялом. Они занимают столик в самом дальнем углу и заказывают чай и закуски. Элизабет не голодна, да и Фрэнк, хмурясь, постоянно поглядывает на нее с непривычной нерешительностью. — Дорогая Лиззи, — произносит он вдруг шепотом, и у Элизабет пересыхает в горле. Пожалуйста, только не сейчас! — Лиззи, я хочу попросить тебя стать моей женой. Я не стану вставать на колено и вытаскивать кольцо — признаться, я его еще не купил — но я больше не могу держать эти слова внутри себя. Я все время думал, что вот мы раскроем тайны «Обскуруса», поможем несчастным, напишем все громкие статьи — а потом наступит тихое мирное время. Но там, вдали, поднимается пыль войны и запах пота, якобиты все так же претендуют на трон, а теперь ты говоришь о драконьей оспе. Не настанет той точки, Элизабет, когда мы все будем абсолютно счастливы. — Фрэнк… — Ничего не отвечай, Лиззи. Я понимаю: ты устала, и уже поздно, и у тебя хаос в голове. Но я люблю тебя, Лиззи, не сомневайся, и я подожду. Ты покорила меня своей рассудительностью и серьезностью, и я не жду, что ты поднимешься и тут же примешь мое сумбурное предложение. — Фрэнк улыбается и касается ее руки. — Пойдем домой или хочешь еще чего-нибудь? Элизабет качает головой, и они выходят из чайной в прохладную улицу. Остановившись около дома, Фрэнк нежно, но решительно привлекает Элизабет к себе и целует. Улочка пустынна, и только за шторами домиков горит свет. Кто знает, что случится со всеми ними завтра?

Северус

Репортер Боунс и младший Мракс ждут его за поворотом узкой улочки. Репортер держит в руках карту с планом дома, внимательно изучая расположение комнат. — Вы уверены, что план соответствует настоящему дому? — Мракс хмурится, переминаясь с ноги на ногу, словно не до конца уверен в правильности своего поступка. — Абсолютно. Я нашел его в городском архиве, поскольку многие архитектурные планы сохраняются на тот случай, если дом придется реставрировать после пожара, например. Вот, господа: мы проникнем в дом через сад, пока гости и хозяин будут заняты друг другом. Зелье невидимости у вас, аптекарь? — Разумеется. Не забывайте, что мы с мистером Мраксом исчезаем с разницей в десять минут и встречаемся у кабинета: он расположен на третьем этаже слева, вторая дверь после залы, запомнили? Боюсь, на все поиски у нас минут пятнадцать, не больше. Мракс продолжает хмуриться, и Северус в некоторой степени с ним согласен: план рискованный и сырой, но другого нет и не предвидится. У Блэка другая задача: в шампанском, которое подадут самому хозяину и некоторым гостям, будет добавлено зелье забвения, но оно тоже ничего не гарантирует. Северус выпивает исчезательное зелье первым и входит в сад дома Певерелла сразу за репортером и Мраксом. Краем глаза он замечает Грейнджер: она снова в темно-синем платье и синей шляпке, что придают ей серьезный вид. К своему неудовольствию, Северус замечает возле нее молодого Гринграсса: он что-то говорит, негромко, но Грейнджер улыбается, слушая его. Северус поджимает губы, ловя себя на мысли, что ему неприятно осознание, что Гринграсс сопровождает ее уже третий раз и с каждым разом оказывается все ближе. Грейнджер, не обладая смазливым личиком некоторых леди, тем не менее кажется гораздо красивее многих из них. Ее внутренняя уверенность в своей правоте, в справедливости, ее раздражающая прямота и упрямство придают привлекательный блеск ее карим глазам, и мужчины мгновенно это замечают. Около самого дома Северус видит невысокого человека с восточным лицом: скорее всего, именно он — торговец, о котором говорила Грейнджер. Хватает мгновения, чтобы оценить: он опасен и способен на непредсказуемые поступки, вплоть до убийства. При этом он явно нервничает, облизывая губы, — это тоже плохой знак. Но кто из присутствующих продавец? Оказавшись внутри особняка, Северус торопливо поднимается наверх, едва успевая осмотреться: дом отделан богато — с лепниной на потолках, статуями в огромном холле, мраморной лестницей и картинами. Навстречу ему торопливо пробегают несколько слуг, неся в руках вазы с фруктами. На третьем этаже совершенно пусто, и Северус приоткрывает дверь кабинета, легонько нажав на золоченую ручку. Комната выглядит просторной, вмещая несколько книжных шкафов и комодов; на столе стоят белые хризантемы в голубой вазе, рядом лежит раскрытый портсигар, украшенный арабской вязью. Напротив стола висят три мужских портрета в париках. Репортер и Мракс появятся чуть позже, и он немедленно принимается за поиски. Люди вроде Певерелла обычно не прячут важные бумаги, считая это излишним: их статус и так слишком высок, чтобы доказывать свою правоту или быть обвиненным в преступлении на основании бумаг. Лорд Певерелл наверняка откупится, если ситуация того потребует. Однако, если он замешан в нелегальной торговле и получает такую прибыль, что она не удовлетворяет участников этой компании, бумаги окажутся весьма полезными — например, для шантажа. Северус осторожно выдвигает ящики стола: в них лежат несколько прошений, старый портрет в овальной золоченой раме, помещающийся в ладони, в другом ящике он находит прошение о возвращении несправедливо отнятого нюхлера, оставленное без внимания, и следом еще одно — о домовом эльфе. В нижнем ящике комодика у окна находится бумага без имен и подписи о покупке трех демимасок, и на этой бумаге снова красуется печать в форме морского конька. «Годны для изготовления мантий-невидимок» — гласят четкие буквы внизу страницы. И тогда Северус вдруг замечает небольшой сверток в самом дальнем уголке ящика. Развернув белую тонкую бумагу, он сразу узнает вещь, сомнений быть не может: в его руках лежит мантия-невидимка Поттера. И она должна вернуться к Поттерам. Северус задумчиво разворачивает мантию, и десятки воспоминаний тут же проносятся перед глазами. Сколько раз эта мантия спасала мальчишке жизнь и помогала ему в дурацких затеях. Вероятно, оставлять ее у Певерелла нельзя: неизвестно, когда представится второй шанс побывать здесь; кроме того, после кражи документов Певерелл может наложить на кабинет защитные чары, о которых сейчас по легкомысленности не думает. И Северус, заметив, что ручка двери тихонько поворачивается, прячет мантию в карман и задвигает ящик комода. — Вы здесь, аптекарь? — произносит голос репортера. — Нашли что-нибудь? — Только бумаги о покупке демимасок с печатью в виде морского конька. Больше улик нет, во всяком случае с именами. — Я сделаю копии. Младший Мракс появляется практически незаметно и тихо произносит: — Мне нужны письма. Боюсь, что судья, которого подкупил Певерелл, уже мертв. Но улики могут остаться. Но стоит ему коснуться небольшого шкафчика из красного дерева, стоящего в углу у окна, как в комнате раздается вой. — Охранные чары, — произносит Северус сквозь зубы. — Либо до нас здесь уже кто-то побывал, либо лорду действительно есть что прятать. — Писем нет. — В голосе Мракса сквозит раздражение. — Дьявол! И как нам теперь выбираться? Дверь не открывается! Мы в ловушке, господа. И окна тоже не поддаются, хотя вы говорили, Боунс, что нас где-то ждут лошади? Северус коротко выдыхает: ему категорически не нравится необходимость делиться знаниями, но другого выхода нет. — Боунс, достаньте палочку, направьте на окно и повторяйте за мной. Простенькое заклинание из справочника по Темной магии — работает практически всегда, кроме самых сложных случаев. По трансфигурированным из штор веревкам они спускаются из окна в сад, неуклюже отталкиваясь от стен ногами и больно ударяясь боком и спиной. Если бы не перчатки, то ладони и пальцы были бы стерты в кровь, а так удается отделаться лишь синяками и ссадинами. Спрыгнув вниз, Боунс берет за руку Северуса, а тот с неохотой касается плеча Мракса, и они втроем поспешно покидают сад через ворота черного входа. — Покажись! — шепчет репортер, снимая дезиллюминационное заклинание с лошадей и самого себя. — Погони, кажется, нет. Но уходить нужно быстро. Господин Снейп, берите гнедую, моя серая, господину Мраксу остается вороная. Как договаривались: уходим полями и у сосен разделяемся, а затем каждого из нас ждет мальчишка-посыльный, у него будет портал. Об остальном договоримся позже. — Вас кто-то заменяет в издательстве? — лениво интересуется Мракс, взяв поводья. — Лиззи, под оборотным зельем. Уверен, она справится. — Боунс ловко взбирается в седло и берет поводья одной рукой, как это делают ковбои по ту сторону океана. — Удачи, господа! Болтаясь из стороны в сторону на размашистом галопе и пытаясь не упасть, Северус чувствует себя крайне неуютно и неуверенно. Гнедой под ним упрямится, с трудом слушая его неумелые посылы, еще не отточенные занятиями, и норовит выдрать поводья из рук. Свернув направо и спрятавшись в высокой траве, Северус резко осаждает лошадь и останавливается, высматривая мальчишку. Гнедой вдруг резко поддает крупом, и Северус, перелетев через его голову, падает в траву. — Я держу, сэр, — голова мальчишки, а затем и он сам показываются в камыше. — Квентин не любит людей, сэр. Северус раздраженно растирает ушибленное запястье и лодыжку, потом медленно встает, проверяя, не отдает ли какая-нибудь часть тела резкой болью, но, кажется, ему повезло: переломов нет. — Портал сработает через несколько минут, сэр. — Мальчишка передает ему гусиное перо и берет гнедого под уздцы. — Доброго вечера! Вернувшись в аптеку, Северус сперва смазывает ссадины бадьяном и только потом проходит в гостиную, где Констанция ловким взмахом палочки убирает золу из камина. — Мерлин святой, да вы весь в грязи! — Служанка всплескивает руками, глядя на него с удивлением. — Вы что, ездили в поля? — Да, и достаточно неудачно, но в конечном итоге пострадал лишь внешний вид. — Идите и переоденьтесь. — Служанка убирает палочку в карман. — Я немедленно займусь стиркой. У вас не так много камзолов, сэр, чтобы ездить в одном из лучших по грязище. В следующий раз предупредите меня заранее, и я выдам вам что-нибудь менее ценное, чтобы вы могли угваздать его, как вам вздумается. Не собираясь спорить с ней, Северус направляется к лестнице и, взявшись за перила, негромко интересуется: — Мисс Грейнджер вернулась? — Нет еще, сэр. Северус сердито поджимает губы. Уже половина десятого вечера, где ее черти носят? После встречи с покупателем Грейнджер обещала немедленно отправиться домой. Переодевшись и приняв ванну практически насильно — Констанция и слова ему не дала вставить, — Северус садится в кресло у огня, сегодня выбрав «Путешествия Гулливера». Забавная в своей нелепости книга, но вполне подходящая всему облику Свифта. Раньше, глядя на портреты писателей, он с трудом представлял, как такие холеные и разодетые типы могут писать книги в принципе, но Свифт легко ассоциируется если не с Гулливером, то со всеми лилипутами. Северус почти заканчивает первую часть, когда в дверь спальни тихонько стучат. — Сэр, вы не спите? — Разумеется, нет. — Северус приоткрывает дверь и бесцеремонно разглядывает Грейнджер, стоящую перед ним с чуть сползшей набок шляпке, с раскрасневшимися щеками и перчатками, зажатыми в руке так, что пальцы топорщатся в разные стороны. — У вас потрясающе безобразный вид. Грейнджер смеется и встряхивает головой. — Я принесла нам зуб упыря. Сделка прошла быстро и тихо, продавец был под маской, но я почти уверена, что это женщина, судя по голосу и движению. А чем занимались вы? Северус кивком головы просит ее пройти внутрь комнаты, и Грейнджер, поколебавшись, соглашается. — Что скажете? — произносит он негромко, встряхивая мантию-невидимку. — Можете утверждать, что именно эта вещь принадлежала Поттеру? Грейнджер торопливо берет мантию и вертит в руках с сомнением и одновременно — с видимым изумлением. Потом накидывает на себя, исчезая на мгновение, но низ ее платья остается заметен и словно отрезан от какой-то картины. — Абсолютно. Она слегка колется, да и потом — она не очень длинная. Я совершенно четко помню, что это был единственный экземпляр, не полностью скрывающий высокого человека. Где вы ее взяли, Мерлина ради? Северус невозмутимо забирает мантию из ее рук и методично сворачивает. — Пожалуй, расскажу вам завтра, когда от вас перестанет пахнуть шампанским, Грейнджер. Тем более что часы показывают далеко за полночь. — Я позволила себе один крошечный бокал, который налила сама из общего кувшина — на всякий случай. — Грейнджер слегка хмурится. — Кроме того, Джулиан сказал, что… — А, Джулиан. Вы уже называете его по имени? Северус отводит глаза от мантии и встречается с сердитым взглядом Грейнджер. Она выглядит гораздо привлекательнее сейчас, с этим вызывающим выражением глаз и всей позой, будто показывающей ее наслаждение и прошлой, и текущей ситуацией. Несколько секунд они изучают друг друга, а потом Грейнджер вдруг выставляет руку вперед в защитном жесте. — Я знаю, что вы пытаетесь сделать. О, мужчины частенько портили мне настроение после бала. Сперва Рон, которого разозлил мой танец с Виктором на Святочном балу, затем чертов Волдеморт, напав на Нору во время свадьбы Билла и Флер, теперь вы — потому что вас невероятно раздражает Гринграсс, осмелившийся пригласить меня остаться на вечер. Я даже не собираюсь разбираться прямо сейчас, с чего вы вдруг так к нему нетерпимы. Я в прекрасном настроении — в великолепном — и знаете, что я собираюсь сделать? Принять ванну и лечь спать, и не смейте будить меня завтра раньше одиннадцати. Доброй ночи! Северус усмехается, закрывая за ней дверь. Поразительно, как бокал шампанского может превратить женщину в невероятно уверенное в себе существо, способное победить самого Минотавра. Утром Грейнджер спускается в аптеку в тот момент, когда Северус терпеливо объясняет глуховатой леди, что поить собаку каплями от бессонницы по меньшей мере неразумно, а в общем — опасно. — Сэр, я забыла вчера сказать вам очень важную вещь. — Грейнджер провожает леди нетерпеливым взглядом. — Неудивительно. — Изабелла Лейстрейндж вчера на приеме носила диадему Кандиды Когтевран. Понимаете, это — будущий крестраж. Я практически уверена, что диадема не должна была попасть в ее руки. Утренняя сова из отдела мракоборцев подтвердила мои опасения, и придется вернуть диадему настоящему владельцу. Слава богу, в этот раз Министерство точно знает, кому она принадлежит: Веронике Блэк. Северус выдыхает и опирается ладонью о прилавок. — У Министерства, как обычно, все звучит невероятно просто. Они хотя бы представляют себе, как мы украдем драгоценность? Я надеялся, что нам с вами не придется связываться с Лестрейнджами и особенно с Изабеллой. Это крайне опасная женщина, Грейнджер, не вздумайте перейти ей дорогу, во всем соглашайтесь и не спорьте, даже если она задевает вас словами. Вы слышали, что она любовница короля? Грейнджер сердито пожимает плечами. — И что с того? — То, что ваша упрямая голова скатится с вашей не менее упрямой шеи настолько быстро, что я даже не успею вмешаться. Поверьте моему опыту: без необходимости ссориться с Лестрейнджами не стоит… А, Констанция, благодарю вас. Служанка входит в аптеку с букетом белых хризантем, заказанных у цветочника с соседней улицы. Грейнджер приподнимает брови, разглядывая букет, потом насмешливо кривит губы. — Честное слово, я думала, вы достаточно проницательны, чтобы не попасться на этот крючок. — Вас это никаким образом не касается. — Во-первых, касается. Если вы собираетесь проводить время у Селвинов, мне придется заняться аптекой. Во-вторых, вам можно презрительно отзываться о Гринграссе, но стоит мне намекнуть, что баронесса вас использует, так вы немедленно закрываетесь сотней щитов. — Грейнджер поправляет рукав голубого платья. — Вы для баронессы — настоящая находка. О, я понимаю — она страдала, и я ей глубоко сочувствую: Кастор в общих чертах рассказал мне ее историю — во всяком случае, ту ее часть, что известна свету, — и я понимаю, к чему баронесса стремится. Вот только беда в том, что она вас совершенно не знает. Она вас выдумала, а вы с удовольствием потакаете этим выдумкам. Северус разглядывает ее лицо: ощущение, словно Грейнджер говорит одно, а имеет в виду что-то другое, не покидает его. Не ответив, Северус поворачивается к ней спиной и выходит из аптеки с чертовым букетом в руках. Утренний дилижанс отходит в десять, и он не может на него опоздать. Камеристка с улыбкой проводит его наверх в небольшую гостиную, обитую розовым шелком, с белыми шторами, камином, выкрашенным в золотой цвет, и тремя небольшими диванчиками бледно-желтого цвета, стоящими вокруг столика с книгами. София появляется чуть позже: на ней утреннее белое платье, и волосы украшены розовыми пионами. — Я знала, что вы угадаете. — Она улыбается и берет букет. — Я обожаю хризантемы. Как прошло ваше утро? Я думала, вы придете пораньше. Хотите кофе? — Благодарю, но откажусь. — Северус садится напротив Софии на диванчик. — Кроме того, я ненадолго. Аптекарь требуется в аптеке, а не в салоне, и моя ученица весьма изящно мне на это указала. София смеется, и ее смех похож на приглушенный звон колокольчика. Северус невольно думает, что Грейнджер права: они сидят здесь, оба прекрасно понимая, какую игру ведут, но позволяют себе играть дальше. Наверное, им обоим она сейчас нужна. — Ваша ученица предпочла бы, чтобы вы остались в аптеке. — С чего вы взяли? София делает жест, и камеристка поспешно забирает хризантемы. — Когда двум женщинам нравится один мужчина, они не нравятся друг другу. —Она кокетливо склоняет голову набок. — Так что ничего удивительного в словах и поведении мисс Грейнджер я не нахожу. Если вы не хотите кофе, то извините меня, потому что я умираю с голоду. Матильда! Камеристка поспешно возвращается с подносом. Наблюдая, как она ловко расставляет чашки, кофейник, булочки и мед, Северус пытается осознать только что услышанные слова. Он нравится Грейнджер? Какой вздор! Софии, как и любой женщине, просто приятно думать, что у нее есть некая тайная соперница. София пробует кофе и, нахмурившись, хлопает в ладони. Перед ней мгновенно появляется домовой эльф и почтительно кланяется. — Кофе второй день не горячий, Стикс. Завтра будь внимательней. Эльф бешено кивает головой и исчезает, и София, потянувшись к печенью, поджимает губы. — У вас есть домовой эльф? — интересуется Северус, глядя на нее с интересом. — Трое. Считаю, что невозможно перенести всю ответственность за дом на слуг, когда можно использовать магию. У вас нет эльфа? — У меня есть яростная Констанция. — Вам стоит купить эльфа, господин Снейп. — София откидывается на спинку диванчика. — Дешевле и меньше этих осуждающих, упрекающих и сочувствующих взглядов. Собственно говоря, после покупки вы не тратите ни шиллинга. Северус усмехается и берет со стола несколько долек апельсина. — Мисс Грейнджер с вами категорически не согласна. Видите ли, она полагает, что домовые эльфы непременно должны получать жалованье. София громко смеется, с трудом удерживая чашку в руках, чтобы кофе не выплеснулся на дорогую обивку дивана. — Какая оригинальность, право! Платить домовым эльфам жалованье — никогда не слышала о такой нелепице. Что они будут с ним делать? Они и шагу не ступят без приказов, кроме того, их магия отлично их содержит. Я полагаю, вашу ученицу больше тревожит моральная сторона вопроса? — Именно. — А что считаете вы? — Мне плевать на эльфов. София снова смеется и, поставив чашку на столик, смотрит на него с удовольствием, и в этот момент дверь гостиной приоткрывается, и в комнату заходит ее брат, Тибериус Селвин. Северус поднимается и крепко пожимает протянутую в знак приветствия руку, усердно изображая радость встречи. — Я заглянул посмотреть, кто так счастливо смеется. — Тибериус делает знак камеристке, и та тут же приносит еще одну кофейную чашку из тонкого фарфора. — Господин Снейп, должен признать, что долгое время никто, включая меня, не мог заставить сестру даже улыбнуться. Так что вы желанный гость в нашем доме в любое время. И если у вас произойдут какие-то неприятности с клиентами, дайте знать. Северус чуть заметно дергает уголком губ. — Благодарю. Я привык обходиться собственными силами. Селвин окидывает его внимательным взглядом. Этот человек не прост, ценит в других честность и прямоту, а самое главное — ясность взглядов и суждений, чтобы было понятно, как подступиться. Селвин — типичный собственник, прижимистый и самодостаточный, уверенный в своей правоте. Из таких потом вырастет класс зажиточной буржуазии, который займет выгодное положение в викторианской Англии. — Значит, предпочитаете ни от кого не зависеть. Что же, разумно. Однако бывают разные ситуации, так что не стесняйтесь обращаться. Я знаком со многими, кто имеет власть, да и сам кое-какой обладаю, а счастье сестры — важнее моего собственного. Я уже давно устроился, а Софи одна. Северус переводит взгляд на лицо баронессы; не зная, что на нее смотрят, она на секунду не сдерживает чувств, и неприязнь к брату проступает в ее синих глазах. — Вы слышали, — барон намазывает апельсиновый джем на румяную булочку, — что лорда Певерелла вчера ограбили, прямо во время приема. Ничего ценного не украли, кроме бумаг — теперь он подозревает собственную племянницу, Айрис. Вы, кажется, вчера не присутствовали? — Я работал в аптеке. — «Пророк», конечно же, узнал обо всем первый. Репортеры — премерзкие людишки, так и норовят залезть к тебе в душу и вывернуть ее наизнанку. И ведь обязательно припишут всякие нелепицы. Читали выпуск? Северус качает головой. — Не имел удовольствия ознакомиться. Куплю на обратной дороге: через полчаса мне пора возвращаться. Пожилые и юные леди и господа сами себе зелье не продадут, а моя ученица пока еще не слишком опытна. Если хотите, София, можем пройтись по саду: погода сегодня располагает к прогулкам. Барон вытирает пальцы о салфетку. — Ваша ученица — мисс Грейнджер, верно? Вчера на собрании его величество интересовался ее состоянием, кроме того, он хотел бы на нее взглянуть, и я уверен, что вы скоро получите приглашение на королевскую охоту. Сезон начался, и этот сезон обещает быть довольно интересным. Северус задумчиво выходит вслед за Софией в сад, где они уже провели до этого две или три встречи. С тех пор расцвели розовые кусты, в сад выпустили павлинов, и они теперь важно расхаживают по дорожкам, посыпанным гравием. Северус пытается вспомнить, что случилось с павлинами Малфоев, но София, взяв его под руку, неожиданно интересуется: — Какой была женщина, которую вы любили? — Полной вашей противоположностью. — Взрослея, мы выбираем другие характеры в спутники, — произносит София задумчиво, — наверное, сказывается опыт и боль, через которые нам приходится пройти. Впрочем, у меня не было роскоши влюбляться в кого-то в юности. Практически сразу Тибериус нашел мне мужа, как только я начала выезжать. Не подумайте, что я жалуюсь. Рядом с вами просто невероятно легко рассказывать о том, что хранилось внутри долгие годы. Я отчего-то уверена, что вы меня понимаете, и я наслаждаюсь ощущением свободы: с вами я могу быть настоящей. Поверьте, женщине это необходимо. Северус, слушая ее вполуха, думает о том, что Грейнджер чем-то похожа на Лили. Их объединяет невероятно обостренное чувство справедливости, заставляющее рисковать собой и влезать в самые безумные ситуации. Да, Лили не позволила бы выдать себя за кого угодно. Но тем и хороши такие женщины, как София — за них не переживаешь, они всегда подле тебя, готовые поддержать, а не упрямо убеждать в обратном, стоя на своем до последнего, пока ты наконец не сдаешься, прекрасно понимая, что они правы. — Вы не обиделись на меня? — София вдруг останавливается. Она сегодня особенно хороша, стоя у розового куста в белом муслиновом платье. — Я боюсь, что позволила себя лишнее в нашу последнюю встречу. Ничего не могла сделать: меня непреодолимо тянет к вам, и ваши поступки и слова заставляют хотеть быть с вами. Мне достаточно лет, чтобы не стыдиться своего признания; кроме того, я верю, что вы не станете насмехаться. — Нисколько. Все ее лицо выражает одно ожидание, синие глаза смотрят смело, но без вызова, спокойно, готовые к любым его словам. Северус делает к ней шаг и, взяв ее за руку, привлекает к себе. Ее волосы пахнут духами, и губы ощущаются сладкими на вкус — неудивительно, ведь на завтрак она тоже пробовала джем. Поцелуй выходит коротким и неуклюжим, но глаза Софии сияют. — Мисс Пруэтт выиграла вчерашний матч у Певерелла? — О да. — София вновь берет его под руку, чтобы проводить до ворот. — Младший Мракс чуть опоздал к началу, но в конце поддерживал ее аплодисментами. Вы придете на суд? Мне безумно интересно, чем закончится противостояние Айрис с владельцем цирка. Ваша ученица, кстати, помогает с бумагами? Она сложена из талантов, но знаете, она сказала мне, что я вас совершенно не знаю. Вы от меня храните секреты? Северус тяжело вздыхает. Грейнджер не умеет держать язык за зубами! — У мисс Грейнджер отличное воображение. Ей пришло в голову, что в юности я плавал с пиратами и грабил торговые суда. Что, разумеется, не соответствует действительности. Но почему она так решила — эту историю я оставлю на потом. София сжимает его запястье на прощание, и Северус наконец оказывается по ту сторону кованых ворот. Дьявол! Он хотел узнать про Лестрейнджей, но затрагивание этой темы показалось неподходящим для сегодняшнего утра. Вместо того чтобы взять дилижанс, Северус решает отправиться до деревушки пешком: по его расчетам, идти не больше двух или двух с половиной часов. Не так и долго — во всяком случае, гораздо приятнее, чем трястись в одной коробке еще с несколькими путешественниками и пытаться уйти от бесполезных разговоров. По пути он заглядывает в лавку и покупает утренний выпуск «Пророка». Боунс, разумеется, писал статью сам, и теперь будет любопытно почитать, что у него вышло. Солнце, еще недавно светившее им с Софией в саду, прячется за набежавшие тучи, и когда Северус выходит на широкую дорогу, его глазам предстает обычный йоркширский пейзаж. Необъятные пустоши, поросшие еще не зацветшим вереском и болотного цвета травой, с торчащими кое-где деревцами и кустами, жмущимися друг к другу под серым небом, по которому несутся плотные сизые облака. Северус идет торопливо, придерживая шпагу одной рукой, а другую опустив вниз. Грейнджер, хоть и неприятно это признавать, но все же права. София выдумала его, впрочем не целиком: он когда-то достаточно настрадался, как и она сама, но она знает о природе его страданий лишь поверхностно, воображая, что всему виной неразделенная любовь к женщине. Если бы все было настолько просто! Если бы получилось вычеркнуть оттуда ненавистное детство в Паучьем тупике, ненавистного отца, унижения в Хогвартсе, вынужденную утомительную заботу о Поттере, невидимую кровь на руках от убийства невинных людей, постоянные разговоры с Дамблдором, от которых сводило зубы, — о, жизнь была бы куда приятнее. И если предположить, что София права и своим женским чутьем угадала со стороны Грейнджер внимание к нему, то оно невероятно странное. Грейнджер прекрасно знает, кто он и что из себя представляет, — во всяком случае, гораздо детальнее, чем баронесса, — и при этом он еще способен ее привлекать? Мерлин, чем он может ее привлекать? Разумеется, это вздор. Такой человек, как он, никому не может нравиться, если знать его хорошенько, со всеми его потрохами. Выдумки, да и только. Такие, как он, обречены либо на вечную ложь и притворство ради сомнительного счастья, либо на вечное одиночество, если пытаются не скрывать настоящего себя и свои поступки. Заядлые грешники нравятся только продавцам индульгенций — и больше никому.

Филипп

Кардинал встречает Филиппа с кроткой улыбкой. Он полусидит на широкой кровати с балдахином, держа в руках чашку с крепким чаем. Филипп подходит совсем близко и почтительно целует протянутую руку с рубиновым перстнем. — Сын мой, если вы все еще сомневаетесь, то мне все предельно ясно. Вы врачеватель тела, мой друг, и врачеватель отличный. Без вас я бы не оказался здесь, не отрицайте. Однако я попрошу вас выполнить одну просьбу: не могли бы вы передать письмо одному человеку? Сам я не скоро смогу отправиться в путь, но вы все равно направляетесь в Рим и не откажете мне в помощи. Филипп пожимает плечами и прячет письмо с печатью кардинала во внутренний карман камзола. Ему немного жаль расставаться с человеком, которого он все-таки спас, но его ждут и другие дела. Джемма встречает его внизу, положив руку на седло вороной лошади и кивая на стоящего рядом серого жеребца, грызущего трензель. Филипп садится в седло и подбирает поводья. Подковы грохочут по мостовой, и лошади, неспешно шагая, иногда тянутся друг к другу любопытными мордами. — Вы ведь католичка? — спрашивает вдруг Филипп, глядя на Джемму искоса. В зеленой амазонке она похожа на воительниц со старинных гравюр, посвященных античным богам и героям. — Я итальянка, а значит, католичка, — отзывается она гордо. — Итальянцев не смутили все эти нелепые движения Лютера и его сторонников. — Возможно, потому, что именно итальянцы больше всего получали денег от продажи, скажем, индульгенций? — Не богохульствуйте. — Я серьезно. Вы же не считаете, что бумажка, написанная человеком из плоти и крови, проданная за пару золотых, способна очистить душу от греха? Джемма пожимает плечами. — Индульгенции — дело прошлого, но считаю, что с точки зрения церкви это меньшее преступление, чем отринуть авторитет папы и объявить главой церкви монарха только потому, что мужчине невероятно хотелось жениться на женщине, имея помазанную и венчанную супругу. Вся англиканская церковь построена на акте греха. Филипп улыбается. Джемма рассуждает, как человек, далекий от литургических обрядов и служений внутри церкви. Но в чем-то он с ней согласен. Например, настольная книга всех англичан — Книга Общих молитв — никак не способна заменить старую добрую Библию. Да и богослужение на латыни гораздо красивее и загадочнее, чем на английском. Некоторое время они едут молча, покинув Флоренцию и оказавшись на песчаной дороге, ведущей через сосновый лес. Джемма вдруг объезжает Филиппа справа и перегораживает ему дорогу. — Мне кажется, вы сомневаетесь. — В чем? — Филипп с трудом осаживает жеребца. — В существовании Бога. — Джемма прищуривается. — Уверена: знай вы наверняка, вы бы давно выбрали другой путь. Но вы боитесь, что погонитесь за тенью, за мифом, за написанным текстом, правдивость которого никто не в силах проверить. Филипп прикрывает глаза. — Господин аптекарь вообще считает, что нет никакого Бога. — Ваш господин аптекарь — глубоко потерянный человек, — фыркает Джемма, разворачивая лошадь и продолжая путь вперед. — Не думаю, что стоит к нему прислушиваться. Вы видели его глаза? У него давно разбито сердце. Филипп поднимает жеребца в рысь, следуя за Джеммой. Утро чудесно и прохладно, голубое небо проглядывает сквозь ветви деревьев, где-то вдали поют птицы. Спустя минут пятнадцать они оказываются посреди изумрудного поля: дорога вьется вперед, и Джемма неожиданно пускает вороную галопом. Филипп присоединяется не сразу; несколько секунд он любуется картиной: крепкая стройная девушка с иссиня-черными кудрями, выбивающимися из-под шляпки, мчится во весь опор посреди итальянского пейзажа, чуть склонившись к блестящей шее лошади — что может быть более завораживающим? И Филипп, послав жеребца вперед, догоняет Джемму на следующей опушке леса. Тяжело дыша, оба смотрят друг на друга с удовольствием, а потом Джемма взмахом руки указывает на боковую тропинку. — Вам необходимо передать письмо в Орвието, верно? Тогда нам сюда. В Орвието они добираются к вечеру, и Филипп, сверившись с адресом, написанным кардиналом, оставляет лошадь у таверны, позволяя Джемме самой разобраться с ночлегом. Поплутав по улочкам, он наконец находит невысокий двухэтажный дом с барочным фасадом, на котором изображен небольшой лев, стоящий на задних лапах. Филипп стучит четыре раза, потом еще один раз — и дверь открывается внутрь с небольшим скрипом. Перешагнув порог, Филипп оказывается лицом к лицу с человеком в маске и напудренном парике, завернутым в длинный плащ. — Вы принесли письмо? — интересуется тот нетерпеливо. Голос звучит низко и порывисто. — Отдайте и убирайтесь. За вами наверняка следят. — Я огляделся, прежде чем войти: на улице никого не было. — Филипп спокойно вынимает конверт из кармана. — Возьмите. Человек в маске, мгновенно потеряв к нему интерес, вскрывает письмо, стащив перчатки; руки его выглядят молодыми, ногти начищены до блеска. — Стойте! Возможно, потребуется передать ответ. — Я не очень похож на почтового голубя, — Филипп начинает сердиться и чувствовать некоторый подвох в происходящем вокруг него. — Думаю, вы найдете другого почтальона. Хорошего вечера, сэр. Губы человека искривляются, уже готовые произнести проклятие, но в дверь яростно стучат. Человек подходит к окну и чуть отодвигает тяжелую черную штору. — Женщина. — В зеленом? — Да. — Это Джемма. Откройте: она не выдаст. Человек усмехается, но щелкает засовом двери, впуская Джемму в тусклое помещение. — За вами охота, — произносит она тихо. — Они будут здесь через несколько минут: случайно подслушала разговор в таверне. Нужно уходить отсюда, ваше высочество. Человек тут же делает три шага назад, взявшись за эфес шпаги, а Филипп изумленно поднимает брови. — Ваше высочество? — его мысли лихорадочно носятся в голове, пытаясь осознать, кого она имеет в виду. Италия, письмо от кардинала, знакомого архиепископа… — Черт возьми, вы что, Чарльз Стюарт? Какого дьявола вы-то здесь делаете? Джемма мгновенно выхватывает пистолет и поднимает его на уровень груди, целясь прямиком в сердце Филиппа, который переводит взгляд с нее на Стюарта и обратно. — Вы друг или враг? Решайте быстро. — Джемма продолжает держать пистолет и поворачивается к принцу. — Не волнуйтесь, ваше высочество, я ваша преданная слуга. Мое имя — Джемма, и я племянница архиепископа Кентерберийского. Как вы оказались здесь одни? — Среди моих слуг завелся предатель. Я не мог рисковать. — Вы что, якобитка? — Филипп сглатывает, надеясь, что все происходящее ему просто снится. — Опустите пистолет, я не собираюсь убивать вашего прекрасного принца. Джемма сжимает бледные губы. Выражение лица у нее такое устрашающее, что ее вполне можно было бы поместить на щит вместо Медузы горгоны. — А вы довольны сидящим на троне самозванцем, который уводит Англию все дальше от истинной веры? Впрочем, нет времени спорить: вы отлично фехтуете. Вы поможете нам выбраться? В таких домах наверняка есть черный ход. Филипп устало проводит рукой по лицу. Почему он вечно влезает во все возможные передряги? — Поскольку я почти врач, то мне проще изначально защитить человека от ран, чем потом судорожно их лечить, не имея ничего лучше дорожного набора. Где находятся ваши люди, сэр? — В двух улицах отсюда, — произносит принц, и входная дверь вздрагивает от удара, сразу после которого раздаются громкие мужские голоса. — Но никакого черного хода здесь нет: он замурован. Джемма сосредоточенно пересчитывает пули, держа в руках мешочек с порохом. Филипп отдает ей свой пистолет, и их взгляды на мгновение встречаются. — Вы полны чудесных открытий, — тихо произносит он, искоса поглядывая на принца. Дверь снова вздрагивает от удара, и низкий голос за ней вдруг хрипло произносит: — Твои люди убиты, принц. Роули возлюбил деньги больше, чем тебя, наследного хранителя королевства, в котором ты никогда толком не был. Бежать некуда, и помощь придет не скоро, а за это время мы успеем выкурить тебя отсюда, щенок. Джемма хладнокровно взводит курок. Стюарт наматывает плащ на руку, предварительно развязав маску и отшвырнув ее в дальний угол комнаты. Его лицо, еще совсем юное и довольно привлекательное, с миндалевидными серыми глазами, пылает от ярости. Ему не больше девятнадцати, и, конечно, все помыслы его отданы праведному делу — возвращению законной власти. — Я приведу лошадей, — произносит Джемма торопливо. — Распахнем дверь, и я выстрелю: дым даст мне несколько секунд преимущества. Вам обоим останется продержаться около пяти минут, господа. Филипп отодвигает штору, оценивая количество противников: ему видны не все, но он быстро насчитывает человек семь. Шансы небольшие, но все же есть. Все зависит от того, как фехтуют они и как фехтует принц. И рискнут ли они использовать пистолеты. — Если мы умрем, знайте: я не на вашей стороне, — произносит Филипп сквозь зубы, вытаскивая шпагу. — Я категорически против вас, Чарльз. Англия пролила достаточно крови своих людей, сражаясь в Войне Роз, а потом — за Тюдоров, а потом — в череде революций, и сейчас на горизонте поднимается новая война. Мы не желаем воевать еще и друг против друга. Принц пожимает плечами, словно такие слова уже не наносят ему душевных ран, и Филипп на секунду стыдится своей резкости. По знаку Джеммы они дергают щеколду в сторону, распахивая дверь, и Джемма стреляет в упор, попав первому нападающему прямо в сердце. Дым едва успевает рассеяться, как она стреляет еще дважды — и два выстрела звучат в ответ, и тогда Филипп и Чарльз бросаются вперед, вступая в сражение. Филипп сперва выбивает у нападающего пистолет, а затем делает выпад, но противнику удается увернуться, а Филипп, чуть замедлившись из-за толчка справа, получает укол в левое предплечье. Боль мгновенно обжигает, но рука еще способна двигаться, и Филипп невозмутимо отражает следующий удар кинжалом. Принц сражается слева от него, ловко увернувшись от выстрела, но через мгновение отступает назад, и на его бедре проступает кровь от широкого пореза. Филипп применяет отвлекающий прием: подавшись сперва влево, он вдруг резко ударяет противника кинжалом в живот, а затем успевает отразить удар второй шпаги, нацеленной на горло Чарльза, а следом вдруг звучит выстрел — и еще один нападающий падает к его ногам с простреленным горлом. — Берите серого, ваше высочество. — Джемма бросает поводья принцу, опуская пистолет, пока Филипп с трудом отражает удары оставшихся двоих убийц. Вороная в испуге прижимает уши к голове и пятится задом. — Филипп, вы едете со мной. Живо! Филипп, левая рука которого уже устала, отталкивает одного противника ногой, едва устояв на месте, а Чарльз, взобравшись на жеребца, стреляет в последнего мужчину, собирающегося метнуть в него небольшой стилет. На улице начинают собираться люди, прибежавшие на шум, и Филипп, неуклюже болтаясь в седле за Джеммой, думает лишь об одном: как добраться до безопасного места живыми и найти ручей. Страшно хочется пить, и горло на мгновение перехватывает от сухости. — Вы ранены. — Прокашлявшись, Филипп замечает потемневший от крови рукав платья Джеммы, порванного в нескольких местах. — Предлагаю остановиться. Принц, разумеется, не имеет право знать о магии? — Думаю, он имеет некоторые представления и совершенно точно имеет сторонников среди магов, но колдовать при нем будет нарушением Статута, — тихо отзывается Джемма, и ее голос дрожит. — С другой стороны, мы вполне имеем право использовать Обливиэйт. Они останавливаются у лесной опушки и спешиваются. Принц отводит лошадей за куст боярышника и принимается собирать хворост; в расшитом золотом камзоле и белых кюлотах он выглядит невероятно нелепо, но Филипп сдерживается от насмешки и опускается рядом с Джеммой. Она сидит на поваленном дереве около ручья, закрыв глаза и сжав бледные бескровные губы. — Пуля не вышла. — Вас лихорадит. — Филипп решительно вынимает из кармана палочку. — Мне наплевать на Статут, пусть делают что хотят. Но я не собираюсь вас оперировать в одиночку под открытым небом. Вы и так потеряли достаточно крови, Джемма. Не открывайте глаза, хорошо? Она только тихо стонет в ответ, и по ее бледным щекам текут слезы. Филипп сперва избавляется от пули, а затем медленно, но уверенно возится с раной, вспоминая заживляющие заклинания, и спустя пятнадцать минут от ранения не остается видимого следа. Джемма, не открывая глаз, на ощупь находит его руку и крепко сжимает. Филипп в это мгновение почему-то ощущает себя невозможно далеким от нее, но тепло ее пальцев снова прокладывает между ними невидимую нить. — Благодарю вас за помощь. — Принц садится на землю возле костра и стаскивает высокие сапоги. Рану он уже успел промыть спиртом, нашедшимся у Филиппа, и перевязать чистым носовым платком. — Я никогда вас не забуду, хотя вы и не жалуете мое присутствие. Считаете, я должен оставить попытки вернуть себе трон? Филипп протягивает руки к огню. Джемма сидит тихо возле него, закрывшись шалью; она все еще бледна и неразговорчива. — Вы когда-нибудь были в Шотландии? — Нет. Видел на картинах. — Как вы хотите вернуть себе землю и людей, которых никогда не видели? Вы не знаете шотландцев, их обычаев, их нрава, их манеры разговаривать, когда они устали, довольны или взволнованы, вы не знаете ни цен на хлеб, ни проблем со скотом или налогами, ни шотландской погоды, ни пустошей — простите, принц, но вы чужой для них. Очередной богатый аристократ, пытающийся добиться власти ценой крови обычных людей. — Нас объединяет религия. — Не всех, — Филипп подбрасывает хворост в огонь. — В любом случае этого недостаточно. Чарльз придвигается поближе к костру. Видно, что он устал, но старается этого не показывать. Филипп разглядывает его без стеснения, стараясь запомнить лицо и весь облик, понимая, что этот человек не вызывает у него неприязни. Но и симпатии он к нему тоже не чувствует. — Генрих Тюдор мало знал англичан, будучи отправленным своей матушкой во Францию, но Генрих Тюдор победил короля-узурпатора и получил трон. Тюдоры были одной из самых великих династий. Филипп хмыкает. Сейчас, когда они все согрелись и немного поели из припасов, оставшихся в седельной сумке вороной, он настроен на долгий разговор, потому что спать никто из них не решится. — Вам необходима матушка Генриха Седьмого. Она шла вперед, как боевой слон, сметая все на своем пути. Кроме того, ценой короны была смерть двух принцев в Тауэре — вы же понимаете, что убила их именно Маргарет Бофорт, а совсем не король-узурпатор. У Ричарда умер сын, он не стал бы зря проливать королевскую кровь Плантагенетов. Чарльз отвечает не сразу, некоторое время глядя в огонь. — Я бы очень хотел сказать, что не стал бы и пальцем касаться принцев в Тауэре, но я не стану притворяться. Власть подразумевает некоторую жестокость и склонность к принятию жестких решений, когда есть только один выбор: ты — или другой. Но чувство, что то, что принадлежит тебе по праву, находится в чужих руках, мучительно. — Чарльз ложится на подложенную под спину попону и поднимает глаза к звездам. — Знаете, я вам несколько завидую: вы врач, вы знаете, зачем живете и что хотите делать, вы свой среди людей, а я везде чужой. Я чужак не только в Шотландии, но и в Италии, и мне бы хотелось перестать быть чужаком, все-таки кровь у меня шотландская. Джемма тихо произносит: — Вас очень ждут, ваше высочество. И поверьте, в вас верят. Чарльз приподнимается и внимательно разглядывает Джемму. — Вы невероятно храбры, мадам. Я остаюсь в долгу перед вами и вашим возлюбленным. Джемма тихо смеется, но Филипп неожиданно вздрагивает от этого ее нервного смеха. — Мы всего лишь друзья, ваше высочество. И боюсь, наша дружба может не выдержать тяжести политических разногласий. Чарльз снова опускается на землю и закладывает руки за голову. — Я бы хотел иметь таких друзей. В моем окружении лишь враги, скептики и сподвижники, жадные до денег. Но друзей у меня никогда не было. Филипп зевает от усталости. — Я с радостью могу быть вашим другом, но не сподвижником. — То есть, если я взойду на трон, вы окажетесь в числе мятежников? Тех, кто сражался по другую сторону? — Да. — В любом случае вы честны. Благодаря вашим словам мне еще больше хочется вернуть то, что принадлежит мне по праву крови, и показать вам, как способен править настоящий король. И если у меня будет хорошее настроение в тот день, я вас помилую. Они оба смеются, и разговор постепенно стихает: каждый, задумавшись о своей собственной судьбе, в тишине наслаждается теплом костра. Едва дождавшись рассвета, все трое отправляются туда, куда ведут все дороги мира — в Рим.