Когда приближается гроза

Гермиона

Июльское утро, солнечное и жаркое, выдается непростым: Гермиона поднимается около шести и принимает ванну, чтобы вымыть волосы и смазать тело душистым васильковым лосьоном. Констанция, вставшая ей помочь, беспрестанно зевает, а Фобос, выбравшийся в сад, гоняется за бабочкой. Вечером их со Снейпом ожидает королевский бал, но до него необходимо управиться еще с несколькими важными делами. Оборотень и Монтегю вчера утром были перевезены в Министерство, и делом уже начали заниматься лучшие мракоборцы, однако Гермиона уверена, что разгадка таится в двадцать первом веке или, возможно, в двадцатом. — Сэр, вы неправильно перевели слово в последнем предложении. — Гермиона берет листок пергамента с упражнением по древним рунам и пробегает текст глазами. — И получилась чепуха. — Покажите. — Снейп вытирает руки о полотенце и подходит к ней. Ее обдает резкий запах можжевельника, который он только что мелко нарезал для зелья сна, заказанного одной пожилой леди. — Действительно, полный вздор. Хотите сказать, я перепутал две руны? — Да, сэр. Вот эти две руны: турисаз и вуньо. Понимаете, где ошибка? — Я не Лонгботтом, чтобы не понимать очевидное, Грейнджер. — Снейп раздраженно берет перо, перечеркивает предложение и пишет поверх него новое. — Так лучше? Гермиона заглядывает в листок, и ее щека оказывается совсем близко к его щеке. — Да, сэр. Снейп окидывает ее внимательным взглядом, опустив пергамент. — Вы одеты на выход. Уже отправляетесь в Визенгамот? Я увижу вас до бала? Гермиона с сожалением качает головой, поправляя кружево на рукаве, над белизной которого Констанция колдовала ранним утром. — К сожалению, сэр, я вернусь лишь к обеду и вынуждена буду сразу отбыть на аудиенцию к его величеству, а вы, кажется, должны отправиться в Лондон, чтобы встретиться с баронессой — выходит, мы встретимся лишь на самом балу. Снейп недовольно бросает листок на стол, но ничего не произносит, хотя Гермиона знает: ему неприятна мысль, что к королю она отправится в одиночестве. Впрочем, ей самой тоже тревожно: король — человек, вряд ли терпящий отказы и возражения, и остается надеяться, что они не проведут много времени наедине. ...Секретарь Визенгамота долго вертит прошение о пересмотре дела о кольце Мраксов и наконец равнодушным голосом произносит: — Безусловно, текст составлен по всем правилам. Однако дело заведомо проигрышное, мисс Грейнджер; вы уверены, что действительно хотите взяться за него? — У меня нет ни малейшего сомнения, что я его выиграю, мистер Беркли. — Гермиона наблюдает, как он кладет заявление в красную папку. — Когда ждать ответа? Секретарь опускает глаза на календарь и что-то шепотом считает. — Через три дня, мисс, или четыре. Уведомление придет с совой. Мы ответим вам даже в случае отказа в рассмотрении дела. Диггори встречает ее около каминов в небольшом зале, что много позже превратится в Атриум: они не договаривались о встрече, но по выражению лица премьер-министра очевидно, что он намерен поговорить с ней. — А, мисс Грейнджер, — произносит он с теплотой, проводив подозрительным взглядом спешащего мимо сотрудника. — Не хотите взглянуть на дьявольские силки в моем кабинете? Вывели какой-то редкий миниатюрный вид. Вам понравится, уверяю. Гермиона уверенно кивает, понимая, что никаких растений в кабинете Диггори не существует. Они поднимаются на второй этаж по скрипучей лестнице и проходят до самого конца коридора, откуда вниз ведет неприметная темная винтовая лестница. — Люмос! — произносит Диггори и ставит ногу на первую ступень. — Прошу пройти за мной, мисс Грейнджер. Не бойтесь: я не отниму у вас много времени, но мне необходимо ваше участие в одном деле. Вы получили письмо с указанием отдать чашу? — Да, сэр. — Гермиона крепко держится за пыльные чугунные перила. — Только пока не сообразила, как аккуратно отдать ее Веронике. — Доверьтесь Кастору, — отвечает Диггори тихо. — Он хороший малый. Но чаша должна попасть к Блэкам не позднее осени. — Сэр, вы не могли бы пересмотреть правило об использовании палочек? Я не удивлена, что несколько агентов времени погибло, выполняя задания: без палочки многие вещи невыполнимы и просто опасны. Я порой удивляюсь, что мы с господином Снейпом еще живы. — Агенты времени сначала имели право пользоваться палочкой, но постоянно нарушали Статут, пытаясь справиться с задачами быстро и радикально — отсюда и запрет. Кроме того, некоторые заклинания изобретены гораздо позже времени, в котором мы с вами сейчас находимся, и агенты не учитывали это, начиналась путаница. Увы, мисс Грейнджер, я не могу вам помочь. Гермиона спокойно возражает: — Но вы достаточно долго знаете и меня, и господина Снейпа, чтобы понимать, что мы чтим Статут и законы, которые он налагает, и ни в коем случае не станем их нарушать. Однако выполнить все поставленные задачи без палочки может оказаться невозможным, либо мы оба погибнем — что повлечет за собой некоторые неприятности для всех работников Министерства в обоих столетиях — это не угроза, а факт, мистер Диггори. Тот останавливается на последней ступени и смотрит на нее с любопытством. — Хорошо. Я попробую выяснить, что в моих силах. В ваших словах есть доля истины, и я действительно уверен, что вы не стали бы злоупотреблять магией вопреки Статуту. Сюда, пожалуйста. Гермиона проходит вслед за ним в узкий полутемный коридор с низким цилиндрическим сводом, по обеим сторонам которого расположены камеры заключенных. Диггори останавливается напротив одной из них, сделав несколько шагов, и тихо произносит: — Я не добился от него ни слова — за два дня, хотя ваш наставник прислал мне целый пузырек сыворотки правды. Мы влили в него силой почти половину пузырька — но не получили и слова правды. Не может же он быть таким выдающимся окклюментом? Кроме того, он отказывается есть и пить — это тревожит меня больше, чем отсутствие фактов. Попробуйте поговорить с ним, мисс Грейнджер, у нас каждый день на счету. Гермиона инстинктивно касается шрамов на правой руке. Скорее всего, оборотни могут каким-то образом контролировать себя, и сыворотку необходимо изменить: Снейп сперва решил использовать традиционный состав зелья, но им вдвоем не составит труда изменить его. — Вы хотите, чтобы я вошла к оборотню без палочки? — Он вам не навредит, даю слово: на нем магические кандалы. Попробуйте выяснить, в какое время нам необходимо его вернуть. Страх накатывает на нее огромной волной, но отказ не поможет делу, и Гермиона, выдохнув, шагает внутрь одиночной камеры. Сивый сидит под крошечным узким окном, шумно нюхая воздух. — Добрый день, — неуклюже произносит Гермиона, теряясь, но потом усилием воли справляется с растерянностью и негодующе замечает: — Вы в кандалах — вам, должно быть, больно. Сивый переводит на нее презрительный взгляд. — Я вас помню, — вдруг говорит он. — Вы были на аукционе и очень расстроились, заметив меня. Что, прежде не видали, как обращаются с оборотнями? — Нет. — Гермиона смотрит на него с жалостью, но в то же время с отвращением, надеясь, что ей удается его скрыть. — Я глубоко убеждена, что оборотни, как и гоблины, и домовые эльфы, могут существовать как равноправные жители магического сообщества и имеют право на уважительное отношение. Сивый хрипло смеется. — Блаженная вы, что ли? — Я говорю совершенно серьезно. — Специально, значит, чтобы я вам открылся. Не морочьте мне голову: вас подослал старикашка, верно? — Вы правы. Сивый смотрит на нее с удивлением и ерзает на стуле. Он действительно еще очень молод и, скорее всего, не успел добраться до Люпина. Что случится, если Римус не станет оборотнем? И Гермиона вдруг находит простой ответ: ни один из мародеров не научится превращаться в животное, а значит, Сириус не сбежит из Азкабана, Петтигрю не узнает информацию о Гарри... — Забавное у вас лицо. — Послушайте, Фенрир, вы помните год, из которого попали в это жестокое время? Оборотень подозрительно интересуется: — Откуда вы знаете мое имя? — Просто знаю. Договоримся, что это исходные данные. — Гермиона прохаживается по камере, чтобы не выдать свой страх. — Поверьте, вам необходимо вернуться домой: здесь вы погибнете. Однако, вернувшись в свое время, вы получите некоторые гарантии безопасности, даю слово. При условии соблюдения правил поведения. — Например? — Вы не станете обращать людей. Сивый смеется. Этот смех, знакомый и страшный, сжимает ее сердце жестокой рукой. — Чем же тогда я займусь? — Борьбой за свои права. — Вы хотите превратить дьявола в праведника. — Сивый усмехается. — Но боль других приносит мне почти физическое удовольствие, и я не готов от него отказываться, чтобы бороться с ветряными мельницами в лице твердолобых министров и мракоборцев. И возвращаться я не собираюсь: мне весьма нравится время, когда дамочки вроде вас носят такие нелепые одежды, я нахожу их возбуждающими. Гермиона бросает на него взгляд: да, он уже совсем не то, чем кажется. В худом, болезненном юноше уже прячется ненависть, и его внешность опасно обманчива. Диггори ждет ее возле винтовой лестницы, постукивая пальцами по перилам. — Ну, мисс Грейнджер? — спрашивает он нетерпеливо. — К сожалению, на добродетельный путь он не вернется, как я и предполагала. Пошла на риск, предложив ему безопасность в будущем, но, судя по всему, ему нравится обращать людей и оставаться преступником. — Жаль. — Мы улучшим зелье — начнем работу уже завтра, — обещает Гермиона твердо. — К сожалению, сыворотка правды долго настаивается, а дополнительные ингредиенты могут продлить этот срок. Я прошу вас не спускать с него глаз, усилить охрану: если он ускользнет от нас, это приведет к ужасным последствиям. Диггори заверяет ее, что Сивого не оставляют одного надолго и что меры предосторожности усилят. Попрощавшись с премьер-министром, Гермиона снова оказывается в холле будущего Атриума, размышляя о списке, изъятом у Монтегю. Некоторые имена написаны верно, в других допущены странные ошибки — странные для человека, владеющего руническим письмом. Вполне вероятно, что внутри спрятан шифр, и разгадка приведет их либо к Наземникусу, либо к кому-то похожему на него. Кому-то, кто отчаянно нуждается в деньгах. Воспользовавшись сетью летучего пороха, Гермиона перемещается в холл особняка Пруэттов, где ее встречает полноватая камеристка в голубом чепце и, махнув рукой, велит следовать за собой. Айрис, в домашнем платье и с еще не заплетенными волосами, сидит в зеленом будуаре, вынимая драгоценности из черной лаковой шкатулки, расписанной яркими восточными цветами. Рядом стоит недопитая чашка кофе и на тарелке лежит одинокая половинка булочки. — Мисс Гермиона! — Айрис широко улыбается и, поднявшись, безо всякого смущения целует ее в щеки, будто они лучшие подруги. — Как я рада вас видеть этим утром. Садитесь, дорогая, я сейчас попрошу принести чай и закуски. Элоиза, распорядись приготовить травяной настой и пусть подадут фрукты и тосты с чем-нибудь сытным: я проголодалась. Гермиона осторожно занимает краешек диванчика, обитого зеленым бархатом. Айрис берет в руки золотое ожерелье с рубинами и переводит взгляд со сверкающих камней на Гермиону. — Вы говорили о красном шелке, я правильно помню? Вы отправитесь на бал и аудиенцию в красном? — Да. Думаю, на королевском балу такой цвет будет вполне уместен. — Я дам вам с собой серьги и ожерелье. — Айрис осторожно кладет драгоценности в маленький синий мешочек. — Не беспокойтесь, я наложу заклинание, и они немедленно вернутся в шкатулку после полуночи, чтобы не утруждать вас лишними заботами. Только пообещайте мне, что непременно наденете их! Гермиона смущенно кивает. — Благодарю вас, Айрис, вы очень добры и заботливы. Камеристка вносит прямоугольный серебряный поднос с серебряным пузатым чайником, двумя изумрудными чашечками, вазой с фруктами и тостами. — Присоединяйтесь, дорогая. — Айрис садится на низкий стульчик возле стола и разливает чай по чашечкам. Воздух наполняется тонким ароматом мяты и чабреца. — Вы чем-то огорчены или даже напряжены. Вас обидел ваш суровый наставник? Вы не справились с каким-то безумно сложным зельем и получили выговор? Гермиона пробует чай и находит его приятным, одновременно успокаивающим, но не склоняющим ко сну, а скорее расслабляющим. Хорошо бы готовить такой дома после утомительного дня. — Мой наставник... встречается сегодня днем по одному непростому вопросу с баронессой Селвин, в Лондоне. Гермиона старается, чтобы голос прозвучал ровно, но от Айрис трудно скрыть настоящие чувства — особенно потому, что она сама сейчас представляет собой запутанный клубок нервов и переживаний. — Мерлин святой, я уже было начала думать, что мужчины вас не интересуют. — Айрис тянется к апельсину, нарезанному дольками. — Баронесса, конечно, сложная соперница, не вздумайте ее недооценивать. Селвины известны тем, что рано или поздно получают то, что хотят, но их методы весьма изящны, ходы отлично продуманы наперед. Как неловко получилось с Джулианом, да? Уверена, София была в крайней степени разочарована. Признаюсь, я тоже: вы великолепно смотрелись вместе. Гермиона вздыхает и берет с тарелки тост с ветчиной. — Но я думаю, вам не стоит сильно отчаиваться. Помните мою выставку статуэток? — Разумеется. Айрис салфеткой промакивает уголки губ, стирая апельсиновый сок. — Там действовало простое правило: статуэтки не продаются до окончания показа. Однако стоило вам уйти, как ко мне подошел ваш суровый наставник и безапелляционно заявил, что ему бы хотелось приобрести даму в высоком чепце. Я, конечно, отказала: сослалась на правила и на тот факт, что другим посетителям было бы приятно увидеть выставку полностью — тогда он пронзил меня своими черными ледяными глазами и в несколько завуалированных выражениях намекнул, что мы не среди творений Микеланджело или Дюрера, а следовательно, никто из посетителей не пострадает. Я уступила — и не получила в ответ даже слова благодарности. Гермиона тихо смеется. — Да, в этом он весь. — Поверьте, дорогая, ни один мужчина не станет просить ради того, чтобы просто обрадовать свою ученицу. Мужчины ненавидят просьбы. Заметьте, что для баронессы он ничего не приобрел. Гермиона пожимает плечами, пробуя тост. Конечно, ей всем сердцем хочется верить, что Снейп испытывает к ней некоторые чувства, но не хочется верить напрасно. Иллюзиям легко уступить, но больно возвращаться в реальность, когда они разобьются на осколки. — Остерегайтесь мадам Лестрейндж на аудиенции, если она вдруг окажется вместе с его величеством. — Айрис морщит носик, словно вспомнив, что хотела посоветовать. — Ничего не пейте, ничем не угощайтесь — даже в ее отсутствие — кроме того, что лежит на блюде короля. И на балу придерживайтесь тех же правил. Из-за ревности этой дамы мы быстро потеряли трех хорошеньких леди. — Мадам Лестрейндж — загадочная личность. — Гермиона задумчиво вытирает пальцы о салфетку. — У нее нет детей? — Ее единственный сын погиб на охоте. Ходят слухи, что она скрыла рождение незаконного дитя и то ли умертвила его, как котенка, то ли отправила прочь, но подробностей никто не знает. Трудно даже предположить, кто мог быть отцом этого несчастного ребенка, учитывая любвеобильность мадам Лестрейндж. Гермиона переводит взгляд на вазочку с фруктами. Выходит, у Лестрейнджей нет наследника, но их род не должен прерваться вплоть до конца двадцатого века. Значит, необходимо или найти наследника, или он объявится сам. Еще одна сложная загадка. — Я была у Мраксов, — произносит Гермиона осторожно, помешивая чай ложечкой. — Беата на грани сумасшествия. Я пришла к вам поговорить о ней и найти способ вытащить ее из лап отца. Бедняжка совсем потеряла надежду и хочет покончить с собой, а брат, сидя в соседней комнате, даже не скажет ей ласкового слова. Айрис бледнеет и с трудом сохраняет самообладание. — Вы видели Мориса? — И говорила с ним: он тоже не в себе. — Гермиона прикрывает глаза, вспоминая искривленные от ярости губы Мориса. — Пытается придумать, как убить отца, и вовлекает в убийство Беату. Айрис резко поднимается и, подойдя к окну, негромко отчаянно произносит: — Боже мой, боже мой! Он себя погубит, и вместе с собой невинное дитя, которое не знало любви. Я должна добиться встречи с ним — я готова на многое, готова пасть так низко, чтобы все отвернулись от меня, но не дать ему погибнуть. Гермиона смотрит на нее с сочувствием и тревогой. — Что, если спрятать девочку в монастыре? Церковь всегда предоставляла убежище просящим. — Монахини примут ее, но не отдадут. Вернее, исход неизвестен, а Беату легко уговорить обратить свою душу к богу, но такой судьбы я ей не желаю. Попробую осторожно поговорить с Джеммой: возможно, архиепископ Поттер отыщет выход из ситуации. Действовать следует быстро, но деликатно. Гермиона возвращается в Аппер-Фледжи с мешочком драгоценностей и неровно бьющимся сердцем. Констанция, бросив все домашние дела, поспешно поднимается наверх, чтобы помочь ей переодеться. — Мисс, вы чудо как хороши! — Констанция всплескивает руками и прижимает их груди. — Самая настоящая английская роза, только не та капризная, что прихотливо в садах растет под заботливыми руками, а дикая, что распускается навстречу солнцу вопреки всему. Вы только взгляните! Гермиона поворачивается к зеркалу и несколько секунд зачарованно разглядывает свое отражение. И в самом деле, неужели это она? Красный шелк дерзко облегает фигуру, вырывая из пастельной реальности и очерчивая стройную талию и плечи и ярким куполом скрывая все остальное. Декольте, чуть глубже обычного, таит в себе загадку, ожерелье с рубинами, словно каплями крови, подчеркивает белизну кожи, серьги чуть удлиняют лицо, удачно сочетаясь с цветом ее каштановых волос, убранных в изящную сложную прическу, которую Констанция украсила живой алой розой и жемчужинами. Кружевные золотые перчатки и золотые туфельки им в тон совершенно прелестны, и Гермиона, улыбнувшись сама себе, решает: сегодняшний вечер принадлежит только ей. Королевский дворец затаился в ожидании бала, и некоторые самые нетерпеливые гости уже начинают съезжаться: двор полон экипажей, кучеров, лакеев и ржущих лошадей. Гермиона невольно представляет, что она попала в сказку про Золушку. Камердинер — высокий мужчина в белом камзоле — важно ведет ее за собой через анфиладу пустых залов, каждый из которых отличается от следующего цветом убранства и назначением. Малая гостиная, музыкальная комната, библиотека, еще одна гостиная, и наконец Гермиона оказывается в небольшой приемной, больше похожей на будуар. Георг сидит за столом в зеленом камзоле и белом плаще с горностаевым мехом, сосредоточенно дописывая письмо, королева Каролина располагается на низком диванчике с книгой в руках, название которой написано по-немецки. Слава Мерлину! Гермиона склоняется так низко, как умеет — и наверняка неуклюже. Что же, над реверансом еще стоит поработать. — А, мисс Грейнджер. — Георг кладет перо в чернильницу и жестом приказывает ей подойти поближе. — Вы выглядите очень свежо. Королева поднимает глаза с книги и окидывает Гермиону внимательным взглядом, словно ища в ней стремление стать новой фавориткой. Однако, не найдя этого, она спокойно произносит, отложив том на столик: — Благодарю вас лично и от всего сердца, мисс Грейнджер, за отважное спасение моего супруга. Садитесь напротив меня, на кресло; вам удобно? — Да, ваше величество. — Мне сказали, вы занимаетесь травами и работаете помощницей аптекаря — это правда? — Королева ставит ноги на скамеечку. Ее черные туфли украшены золотыми пряжками. — Да, ваше величество. — Сколько вам лет? — Двадцать пять, ваше величество. Королева удивленно склоняет голову. — И вы все еще в девах, дитя? Впрочем, возможно, это самое мудрое решение. Не найдется ли у вас в аптеках трав или рецептов от отекания ног? Я страдаю им после рождения детей — довольно скверно, и это лишает меня радости танца. Гермиона мысленно перебирает в голове несколько подходящих трав и отвечает: — Уверена, я найду снимающее отек средство, но необходимо некоторое время и наблюдения за реакцией вашего организма. Мой наставник наверняка подскажет мне лучший рецепт. Георг слегка нахмуривается. Его одутловатое, но еще не лишенное красоты и внутреннего благородства лицо располагает к доверительной беседе. — Мне доносили, что аптекарь Снейп имеет склонность к поддержке моего сына-бунтаря. — Только с медицинской точки зрения, ваше величество. Он помогал в лечении оспы, и как видите, весьма успешно. Уверяю вас, политика ему совершенно неинтересна: он ее презирает. Георг неспешно поправляет сползший перстень на толстом пальце. — Презирать политику — недосягаемая и желанная для меня свобода, к сожалению, особенно сейчас, когда с одной стороны на нас надвигаются испанцы, а с другой — французы и австрийцы. Гермиона нерешительно замечает: — Возможно, войну с Испанией необходимо остановить? Колонии далеко, климат там ужасный: премьер-министр Уолпол предупреждает, что сражаться тяжело, а доставлять провизию — тем более. Георг улыбается уголком рта, внимательно слушая ее робкую речь. — Вижу, что вы как раз в центре всех политических новостей. Ваши знакомые отправились на войну? — Поллукс Блэк, ваше величество. Он еще совсем молод. Глаза Георга на мгновение задерживаются на ее декольте, явно и без стеснения интересуясь тем, что скрывает шелковый корсаж, и Гермиона нервно стискивает пальцы, украдкой наблюдая за королевой. Кожа ее лица желтовата и суха, под глазами — темные круги, губы обветрены, руки бледные, с синеватыми прожилками. Она явно больна, и довольно серьезно. — У каждого гражданина страны есть свой долг, мисс Грейнджер, и его нужно выполнять стойко, даже если придется умереть. Я понимаю, что Уолпол пытался сдержать начало военных действий, но мы, англичане, не смеем прослыть трусами перед всем миром. Однако довольно об этом. Что бы вы хотели получить в награду за вашу храбрость? Гермиона теряется с ответом и, с трудом подбирая слова, произносит: — Ничего, ваше величество. Для меня огромная честь спасти вашу жизнь. Однако... Я бы попросила... улучшение условий жизни для девочек-сирот в городских приютах. Смех Георга — низкий, напоминающий оперный бас — окутывает комнату. — Вы скромны, но знаете, что хотите. Мне это приятно. Пришлите мне свои предложения на бумаге, я обязательно их рассмотрю и приглашу вас для обсуждения. А на память и в знак благодарности возьмите вот эту скромную безделушку и помните, что король ценит преданность и самоотверженность своих подданных превыше всего. В руках у Гермионы оказывается маленькая шкатулочка из синего бархата. Приоткрыв ее, она сразу замечает небольшой нагрудный знак, выполненный в форме четырехгранного золотого креста с медальоном посередине, на котором выгравирована надпись: "Мисс Грейнджер за отвагу". — Позвольте, я прикреплю к вашему платью? Весь свет увидит вас сегодня такой — гордящейся своим духовным благородством. Его толстые пальцы с трудом открывают замочек. Чуть склонившись к ее груди, Георг прикалывает знак к левой стороне корсажа, с интересом скользя взглядом по ее губам и обнаженной шее. — Вы очень свежи, — вдруг повторяет он. — И прелестны для работницы аптеки в какой-то далекой деревушке. Вы не хотели бы получить место поближе ко двору? Гермиона вежливо отказывается — и недовольство немедленно отражается в серых глазах Георга. Однако, ничего не сказав, он взмахивает рукой в сторону двери. — Благодарю вас за уделенное время, мисс Грейнджер; к сожалению, меня ждет несколько неотложных дел перед тем, как я смогу появиться на балу среди своих придворных. Позвольте вашу карточку танцев? Гермиона дрожащими пальцами протягивает листок, крепящийся к рукаву золотой цепочкой, и Георг, размашисто написав на первой строке название танца и свое имя, возвращает его обратно. — Вы ведь не откажете мне в таком приятном удовольствии? Ее величество не танцует, к нашему общему сожалению, но уверен, ваши юные ножки созданы, чтобы порхать по паркету. Вам нравится мой дворец? — Разумеется, ваше величество. — Гермиона выдавливает из себя улыбку и торопливо возвращает листок на место. — Благодарю вас за аудиенцию. Камердинер, ожидая ее по ту сторону дубовых дверей, учтиво кланяется и вновь ведет за собой сквозь пустынную анфиладу. Остановившись у широких белых дверей с золотыми ручками, он тихо произносит, взявшись за одну из них: — Господа и дамы уже почти все прибыли, сейчас начнут подавать закуски. Спускайтесь по лестнице, мисс, и вы окажетесь прямо среди гостей. После сумрака анфилады свет нескольких хрустальных люстр с десятками зажженых свечей на мгновение ослепляет Гермиону. Шагнув вперед, она оказывается на площадке широкой лестницы, устланной алым ковром, с бронзовыми перилами, выполненными в форме крупных цветов. — Мисс Гермиона Грейнджер! — громко произносит чей-то незнакомый голос, и танцевальный зал на мгновение замирает, а десятки любопытных глаз устремляются вверх. Чувствуя себя в центре внимания, с трудом сдерживая волнительную дрожь, Гермиона усилием воли заставляет себя расправить плечи, глубоко вздохнуть и непринужденно улыбнуться, вместе с тем ища среди присутствующих человека, который сейчас необходим ей как воздух. И она его находит. Снейп стоит справа от лестницы рядом с Блэком: на нем черный шелковый камзол с серебряными галунами и кюлоты ему в тон, блестящие иссиня-черные волосы красиво причесаны, темные глаза полны какого-то непривычного Гермионе восхищения — впрочем, оно быстро исчезает. Снейп одобрительно кивает ей, и Гермиона, снова вздохнув, изящно придерживает юбку платья и спускается вниз по бесконечным ступеням. У подножия лестницы ее встречают совершенно незнакомые и уже знакомые придворные — и все с почтением склоняют голову, заметив наградной знак на корсаже. — Прошу вас подарить мне менуэт, мисс Грейнджер. — А мне ригодон, будьте любезны. — Гавот, подарите мне гавот, мисс Грейнджер! — Прошу — оставьте за мной контрданс, мисс! Гермиона совершенно теряется в этом море просьб, среди худых и полных, бледных и красных лиц и умоляющих глаз, пытаясь ответить всем разом. На помощь ей немедленно приходит Айрис, одетая в великолепного цвета фиолетовое платье с золотым кружевом на корсаже. Рыжие ее волосы украшены живыми анютиными глазками, в ушах сияют аметистовые серьги, удачно оттеняя зеленые глаза. — Господа, господа! — Айрис повышает голос, заставляя мужчин расступиться. За ее спиной Гермиона замечает бесстрастное лицо Снейпа — верный признак его внутреннего недовольства. — Вы обрушились на мисс Грейнджер, как коршуны на голубку. Не все сразу, будьте так добры. Подходите перед каждым танцем — и мисс Грейнджер решит, кому отдать свое предпочтение. Пойдемте, дорогая, я отведу вас к вашему наставнику. А вот и ястреб с золотым хохолком — слева от вас. Давайте опередим его? И Айрис ускоряет шаг, взяв ее под руку. Гермиона бросает взгляд налево: недалеко от них мелькает София — в элегантном платье из золотого атласа с двойным рядом воланов, под руку с братом, ее волосы украшены золотыми и жемчужными бусинами, на руках — расшитые бисером перчатки. Стоит им с Айрис оказаться возле Снейпа, как тот молча забирает у Кастора самопишущее перо и, приподняв листок Гермионы с названиями танцев, невозмутимо вписывает свое имя напротив каждого из них. — Сэр! — Простые меры предосторожности, Грейнджер: я глазом моргнуть не успею, а вы уже или выйдете замуж, или мне придется опять вызывать кого-нибудь на дуэль. Айрис весело смеется, но ее глаза полны тайной грусти. — Вот это я одобряю! Настоящий мужчина не оставляет соперникам ни малейшего шанса и опережает их на шаг. Правда, сие значит, что вы не собираетесь танцевать с баронессой больше одного танца, господин аптекарь? Ведь полонез мисс Грейнджер подарила его величеству. Снейп сдержанно отвечает, мрачно глядя на нее: — Не беспокойтесь за баронессу, мисс Пруэтт. Уверен, найдется огромное количество кавалеров, желающих разделить с ней любой танец. Я же не желаю подвергать свою ученицу назойливому и раздражающему вниманию напыщенных господ. — Гораздо разумнее занять ее внимание целиком и полностью вашей персоной — понимаю и соглашаюсь. — Айрис дергает уголком губ. Кастор громко хмыкает. Он очень красив в темно-синем бархатном камзоле и прекрасно осведомлен, что заинтересованные взгляды юных дам обращены к нему. Джемма, в темно-розовом платье, с белыми цветами хризантем в волосах, горячо пожимает руку Айрис и тепло улыбается Гермионе. — Какая вы хорошенькая! Чудо! — произносит она радостно, любуясь смущенной Гермионой. — Кастор, бросьте уже ваше перо, не собираетесь же вы в самом деле танцевать с кем-нибудь, кроме вашей невесты? Кастор игриво отзывается: — Позвольте, дорогая, вы ведь разрешите мне провести гавот в компании мисс Пруэтт? Она не настроена танцевать — по глазам вижу — и станет скучать вопреки всеобщей радости. Джемма тут же легко соглашается — и безо всякой ревности. Всем известно, что Айрис и Кастор — давние друзья, и за исключением некоторого времени размолвки, случившейся между ними по недоразумению, они всегда поддерживают друг друга. Гермиона замечает быстрый изучающий взгляд Снейпа, который он бросает на Джемму — и тут же отводит глаза. — Его величество король Георг Второй! — громко объявляет камердинер и распахивает дверь. Георг, в горностаевой мантии, в белом с серебряной вышивкой камзоле, появляется на площадке лестницы — там, где так недавно стояла Гермиона. Бал начинается с полонеза: гости выстраиваются в линию друг напротив друга согласно своим предпочтениям и договоренностям. Гермиона, отчаянно пытаясь не нервничать, направляется к Георгу сквозь беспокойную шумную толпу. Она не слишком хорошо танцует, а ведь их пара станет ведущей. Король, очевидно распознав ее страх, успокаивающе подает ей руку, другой он делает резкий взмах — и зал тотчас наполняется торжественной музыкой полонеза. — Улыбайтесь, мисс Грейнджер, и пусть ваша улыбка будет полна гордости: мы с вами открываем бал. Смотрите, сколько вокруг нас самолюбования и гордыни, роскоши и ненависти. Треть из них предала бы меня за мешок золота, треть — за два, а остальные легко посадили бы на мое место наследника. Быть королем — значит ежеминутно оглядываться и плохо спать. Полонез длится мучительно долго: во время танца Георг то молчит, неприятно сжимая и поглаживая ее пальцы, то рассказывает о придворных, идущих позади них и поперек им в различных фигурах. — Это ваш наставник, мисс Грейнджер? В черном камзоле, будто у нас сегодня траур. Гермиона поворачивает голову, пытаясь не сбиться с ритма: Снейп уверенно идет рядом с Айрис, глаза которой блестят и смеются, и выражение лица у него саркастическое. — Да, ваше величество. — Странный человек. — Король наблюдает за ним несколько секунд. — Очень скрытный — я таких не терплю. В их головах таится слишком много: от поэзии до заговора. Полонез наконец заканчивается: гости низко кланяются королю и Гермионе, снова оказавшимся в центре внимания. Полные пальцы короля с видимой неохотой выпускают ее руку, и Гермиона, присев в реверансе, поспешно старается затеряться в пестрой толпе и отдышаться. — Возьмите, Грейнджер. Голос Снейпа звучит позади нее, и Гермиона, с облегчением обернувшись, берет из его рук бокал с водой. — Вы дрожите. Что случилось? — Ничего, сэр. Его темные глаза пронзают ее, внимательно разглядывая. — Вы опять бессовестно врете. Не ответив, Гермиона залпом выпивает воду, оказавшуюся на вкус слегка кислой, и ставит пустой бокал на поднос проходящего мимо лакея. Дрожь постепенно проходит, оставляя после себя лишь неприятное чувство усталости. — Обопритесь о мою руку, Грейнджер, — тихо произносит Снейп, не глядя на нее, и Гермиона благодарно принимает его предложение. Стоит ее ладони лечь на его сильную руку, как все напряжение исчезает. О, он еще не знает, что Диггори без предупреждения привел ее в камеру к оборотню — впрочем, стоит ли рассказывать? — Нам с вами еще предстоит танцевать менуэт, и не вздумайте отказываться. Гермиона слабо улыбается и позволяет Снейпу увести себя в противоположную часть зала, чувствуя, что ее сердце снова бьется чуть быстрее рядом с ним. Никогда с Роном она не ощущала такой защищенности, как рядом со Снейпом, но до этого и любовь никогда не казалась такой запутанной и невозможной, как в это мгновение.

Северус

Грейнджер выпархивает из аптеки с легкостью и беспечностью бабочки в своем летнем голубом платье и белой треугольной шляпке, оставляя Северуса наедине со скучным зельем для очередной пожилой леди. В воздухе еще витает легкий аромат васильков, но стоит Филиппу приоткрыть дверь, впустив внутрь горячий июльский жар, как он немедленно испаряется, смешавшись с запахом можжевельника и мелиссы. — Доброе утро, сэр. — Филипп снимает шляпу и кладет на подоконник открытого настежь окна, на котором лежит Фобос. — Доброе утро, чудище. У меня хорошие новости. И он вынимает из кармана письмо и гордо зажимает его в руке. — Я получил место ассистента в маленькой больнице на окраине Линкольна, это примерно в тридцати милях отсюда. Доктор Крейн работает с полудня до шести, значит, остается достаточно времени на учебу. Хотите взглянуть? Северус разворачивает листок и неторопливо читает содержимое письма, морщась от местами неразборчивого врачебного почерка. — Выглядит достойно. Однако будьте осторожны, не позволяйте перекладывать лишние обязанности на себя. — Северус возвращает листок Филиппу. — Вы разобрались со вчерашней главой по анатомии? — Вполне, и готов поделиться знаниями. Я также прошелся по трем новым параграфам в химическом справочнике. Северус смотрит на Филиппа искоса: он кажется прежним, но в глазах мелькает напускная веселость. Черт подери, как он его понимает! И как бы он хотел, чтобы юноша не повторил его идиотских ошибок. — К сожалению, сегодня я не смогу проверить, насколько хорошо вы выучили материал: мне необходимо отправиться в Лондон через полчаса, а по возвращении я практически сразу отбываю на королевский бал. Тем не менее у меня к вам просьба: останьтесь в аптеке вместо меня. За сложные заказы не беритесь, запишите их в книгу, что лежит на дальнем столике. Простые ингредиенты можете продать; если понадобится изготовить несложное зелье, то котлы в вашем распоряжении. Вы меня очень выручите: я не хочу утруждать Констанцию работой, она рано встала сегодня. Филипп сияет, как первокурсник, которому разрешили играть в квиддич. — Я не подведу вас, сэр, обещаю. Северус усмехается, но не возражает. Даже если и случится какая-то небольшая оплошность, она пойдет Филиппу на пользу и отвлечет его от мисс Аббот. — Сэр, ваш камзол готов. — Констанция заглядывает в аптеку, обмахиваясь утренним выпуском "Пророка". — Какая сегодня духота! Я приготовлю освежающий напиток с лимоном. Вы уже уходите, сэр? — И оставляю вместо себя юношу. Я вернусь ненадолго к обеду, часам к четырем, а уж после бала мы с мисс Грейнджер будем к полуночи: не ждите, Констанция, ложитесь пораньше спать. Пусть Филипп остается ночевать в гостиной, если захочет. Констанция кивает и, поправив передник на черном домашнем платье, исчезает за кухонной дверью. Фобос, вдохнув доносящийся оттуда запах тушеного мяса, с урчанием спрыгивает с подоконника и бежит вслед за служанкой, распушив хвост. ...София поднимает руку в знак приветствия, стоя у куста розовых пионов, цветущих напротив Сейнт-Джеймсского дворца. Тени от ажурного зонтика падают на ее лицо неровными причудливыми пятнами. Северус почтительно целует ее руку в белой кружевной перчатке, и тогда София вдруг с отчаянием произносит, крутя ручку зонтика: — Я знаю, что вы меня не простили. Вы, верно, презираете меня теперь. Северус выпрямляется и спокойно отвечает: — Вздор. Мне не за что вас презирать, баронесса. На ее глазах вдруг выступают слезы, и она на мгновение отворачивается, пытаясь успокоиться. Мимо них проезжают экипажи, рабочий люд спешит по делам, стайка одинаково одетых девочек-сирот, пугливо прижимаясь друг к другу, идет следом за худой и высокой классной дамой, похожей на чучело аиста. Северус тяжело выдыхает. Чертовы женщины, как с ними сложно! И как же он ненавидит женские слезы. Никогда ведь не поймешь: льются они всерьез или для того, чтобы мужчина почувствовал свою вину и немедленно выполнил все желания на свете. — Послушайте, София, я многое пережил, следовательно, никому не доверяю и сужу человека в первую очередь по поступкам, а не по словам. Слова — вода, что утекает сквозь пальцы. Сегодня ты скажешь одно, завтра — другое, но то, что ты сделаешь, запомнится навсегда. София торопливо промакивает глаза голубым шелковым платком. — Я подорвала ваше доверие, господин Снейп, хоть и поступила из своих лучших побуждений. — Считаю ложь неприемлемой для себя, поэтому только откровенно признаю, что вы правы. Я не доверяю вам больше, но в недоверии нет ни капли презрения, скорее сочувствие. Вы действуете по законам общества, в котором живете. Но я верю в ваше доброе сердце, баронесса, иначе я не позвал бы вас взглянуть на девочку. София смотрит на него внимательно несколько долгих мгновений. — Я прекрасно понимаю, зачем вы позвали меня сюда. Вы желаете заполнить ту пустоту в моем сердце, которую не заполнит ни один мужчина. И которую, вероятно, не желаете заполнять вы сами. — И вы вольны уйти в любую минуту, хотя бы сейчас, — отзывается Северус тихо. — Взять ребенка к себе я не могу по ряду веских причин, вы же обладаете властью и деньгами. Но решение остается за вами: ни мое одобрение, ни мое желание дать ребенку шанс вырваться из приютского ада не должны влиять на вас никоим образом; и пожалуйста, знайте, что наши с вами отношения не изменятся в зависимости от того, что вы выберете. София слабо улыбается, но в ее синих глазах проступает боль. — Теперь я понимаю, о чем говорила мисс Грейнджер. Я вижу рябь на поверхности океана, и вы действительно самый настоящий океан. Но тем больше я бы хотела оставаться вашим другом и надеяться, что то, что случилось между нами прежде, не будет забыто. Ведь вы говорили в саду об амортенциии... и запахе лавандового масла... Северус мягко и ободряюще сжимает ее ладонь. — Я помню, баронесса. Мы с вами из разных кругов — недопонимания случаются и подтверждают правило, что каждому сверчку лучше знать свой шесток. Уверен, что вы понимаете меня лучше теперь и не станете воспринимать мисс Грейнджер как соперницу. Я отвечаю за ее благополучие и заинтересован в нем, но не стоит видеть в этом интересе что-то большее. София собирается что-то возразить, но потом с сомнением качает головой. Ее глаза снова наполняются теплом и радостью, и она произносит: — Нам пора: часы уже показывают четверть второго. — Еще минуту. — Северус переводит взгляд на башенные часы. — Сегодня вечером у короля я не смогу с вами танцевать: так нужно. Прошу заранее простить меня, София. Он невольно называет ее по имени, и баронесса грустно кивает, беря его под руку. Слава Мерлину, она не слишком любопытна и готова ему доверять. Поразмыслив, Северус приходит к выводу, что ее брат Тибериус вполне способен быть причастным к обществу "Морского конька", но настолько осторожен, что ничем себя не выдает, либо действует только через поверенного. Именно поэтому придется продолжить отношения с баронессой — но остаться на расстоянии. Придется лгать, но ложь во имя благого дела давно стала частью его самого. К сожалению, лгать самому себе гораздо труднее, потому что эта ложь ненужная и созданная его внутренним сопротивлением тому чувству к Грейнджер, что начинает захватывать его изнутри. Грейнджер привлекательна и опасна тем, что она не пытается казаться никем, кроме самой себя, сразу давая понять, что знает о своих несовершенствах и нисколько их не стыдится, и более того — что она принимает несовершенства других. Сент-Джеймсский приют находится в пяти минутах от места их встречи, на неширокой улице, по обеим сторонам которой растут молодые дубы. Пропустив баронессу вперед, Северус входит следом внутрь двухэтажного серого здания с обшарпанным фасадом и покосившимися ступенями крыльца. В холле пахнет подгорелыми овощами, потом, грязным бельем и затхлостью. — Чем могу служить? — В холле появляется женщина в коричневом шелковом платье, уже потускневшем от старости. — Вы хотите сделать пожертвование? — Мы бы хотели взглянуть на девочку по имени Сьюзан Гриффитс, если это возможно, — негромко произносит Северус. — У вас сейчас обед, если я не ошибаюсь? Женщина приподнимает брови с удивлением, однако, ничего не сказав, исчезает в соседней комнате. София оглядывается и шепотом замечает: — Какое тоскливое место! И как ужасно пахнет — меня уже слегка подташнивает. Надо было захватить с собой нюхательную соль. А ведь бедняжки живут здесь годами. Северус оставляет ее слова без ответа. Как человек, выросший в Паучьем тупике, он не придает особенного значения окружающей обстановке. Человек способен вытерпеть многое, и даже прохудившаяся крыша над головой и подгорелая еда лучше, чем голод и смерть на улице. — Девочка пролила на себя воду и опрокинула тарелку с едой, — все та же женщина в коричневом платье появляется в дверях, грубо таща за собой ребенка. — Пожалуйте, ваш поросенок; любуйтесь, господа. София прикрывает губы ладонью, сдерживая возглас ужаса, и стремительно наклоняется к плачущей девочке пяти лет, чье платье из дешевого ситца вымазано объедками еды. Золотистые волосы зачесаны в неопрятный сальный пучок, серо-голубые глаза испуганно смотрят на Софию сквозь пелену слез. — Как я могу к вам обращаться? — Северус вдруг испытывает желание применить к женщине Круциатус, как когда-то он мечтал применить его к своему отцу. — Миссис Дэвис. — Я верно понимаю, что девочка круглая сирота? — Верно. Ее родная сестра — проститутка с центрального Лондона, сдохла, говорят, на прошлой неделе. Потаскушка! София берет девочку за руку и холодным от ярости голосом произносит: — Следите за словами, будьте так добры. Что мне необходимо сделать или подписать, чтобы я забрала ребенка немедленно из этого кромешного ада? Миссис Дэвис выпучивает на нее глаза, словно не веря своим ушам. — Забрать немедленно ребенка вы не сможете, миссис. — Я могу делать, что мне вздумается. — София понижает голос, презрительно глядя на женщину. — Принесите бумагу и перо, я напишу записку вашей начальнице, если ее нет на месте, и вы пришлете мне необходимые документы с посыльным. Выполняйте. Или вы хотите лишиться места? Спустя несколько минут они втроем выходят из приюта, словно попадая из склепа обратно в солнечный мир, полный жизни. — Вы что-нибудь знаете о ребенке и ее родителях? — София достает платок и вытирает испачканное лицо Сьюзан. Девочка, словно почувствовав в ней защитницу, не выпускает ее руку из своей. Северус поправляет шляпу. Жара такая, что он с удовольствием ходил бы в одной рубашке, но восемнадцатый век слишком щепетилен к внешнему виду. — Родители девочки держали небольшую лавку. Отец продавал свечи и мыло, мать работала модисткой у небогатых дам. К сожалению, оба погибли полгода назад при вспышке оспы. Старшая Дженнифер продала все, что могла, но попала в дом терпимости, а младшую забрали в приют. Обе девочки полукровки: мать их когда-то училась в Когтевране. София прячет грязный платок в атласную сумочку и, подняв глаза на Северуса, дергает уголком губ. — Она похожа на мою дочь — я вижу это сейчас. Но я не стану сравнивать, это совершенно лишнее и пойдет во вред нам обеим. Я дам ей все, что смогу. И в первую очередь — свою фамилию. Разумеется, брат останется недоволен, но уверена — мне удастся воззвать к его лучшим чувствам. Благодарю вас, господин Снейп. — София нежно касается его руки. — Я могу надеяться на ваш визит послезавтра? Северус задумчиво поджимает губы. Послезавтра их ждет разбирательство в Министерстве, но, пожалуй, он выделит полчаса после обеда, чтобы удостовериться, что девочка хорошо устроилась у Селвинов. София трансгрессирует домой, и Северус, сев в душный дилижанс до Аппер-Фледжи, возвращается в деревушку как раз к обеду. Констанция накрывает стол в тени деревьев, пока Филипп играет с Фобосом в аптеке, привязав к бечевке кусочек смятого пергамента. — Посетители были? — Северус с удовольствием снимает камзол и кидает его на спинку стула. Констанция, закатив глаза, тут же берет его и сердито произносит: — Потом все в шерсти и пыли! Вот же, я специально сделала крючок повыше — видите? Обед уже подан в саду и стынет. — Я ее боюсь. — Филипп оглядывается на ворчащую служанку, когда они выходят под палящее солнце. — Из посетителей заходили три пожилые старушки с самыми простыми вопросами, один мальчишка посыльный из соседней деревни, леди из Ливерпуля — пришлось сварить ей бодроперцовое зелье — и женщина с тремя детьми, один из которых чуть не уронил все котлы. Северус смеется и одобрительно хлопает его по плечу. — Вы отлично справились, юноша. Повезло, что не было никаких сложных заказов. Филипп быстро отводит взгляд, но Северус решает ни о чем не расспрашивать. — Мисс Грейнджер вернулась за полчаса до вас и быстро уехала вновь. Я видел краем глаза — она очень красива. — Филипп с готовностью придвигает к себе тарелку с жарким. — Жаль, что студентов не приглашают на королевский бал. — Напротив — очень хорошо. Королевские балы — рассадники разврата и торжество самолюбования и бахвальства. Я гораздо с большей пользой провел бы время дома, вместе с вами. Филипп вдруг резко мрачнеет, опуская вилку. — Думаю, Блэк назначит сегодня день свадьбы. Такие заявления всегда делают в присутствии множества свидетелей. — Вам стоит думать о химических соединениях, юноша, а не о свадебных заботах других людей, — замечает Северус, наливая в стаканы охлаждающий лимонный напиток. — Поверьте, проще поступить в университет, чем разрешить все свадебные хлопоты. Филипп приподнимает плечо, явно с ним не соглашаясь. Отобедав, они торопливо прощаются: Северус, одевшись к балу, с помощью портала отправляется во дворец, студент остается в аптеке под пристальным взором Констанции и защитой Фобоса. В жмырах, во всяком случае, есть толк: они чувствуют опасности, могут распознать человека под оборотным зельем и довольно сильны, чтобы справиться с некрупным врагом. Гораздо полезнее бестолковых жаб вроде той, что вечно терял Лонгботтом. Лакей в зеленой ливрее проводит его в огромный, еще полупустой зал с золотой лепниной на расписном потолке, залитый светом огромных хрустальных люстр. Блэк, с бокалом вина, поднимает его в знак приветствия, и Северус направляется к нему, на ходу разглядывая лица прочих гостей. Справа от себя он видит Флавиана Малфоя в голубом камзоле, улыбающегося Иде Розье, чьи светлые волосы украшены розовыми перьями; обоих премьер-министров, обсуждающих — судя по отрывкам разговора — очередной экономический акт в отношении колоний; группу писателей, однако без старика Свифта, и несколько юных придворных, одетых неброско, но дорого. В центре их мужчина лет сорока, одетый в старомодный камзол. Блэк, хитро улыбнувшись, замечает: — Видите этого человека? — Разумеется. — Он желает написать небольшую бытовую картину "В лавке травника". Я подсказал ему вашу аптеку, и упаси вас Мерлин отказаться. Северус сдерживает тяжелый вздох. Не один, так другой Блэк с завидным упорством и явным удовольствием усложняет его и так непростую жизнь. — Почему же? — Его зовут Уильям Хогарт, — тянет Блэк лениво. — Я не смог упросить его написать меня, так, черт побери, пусть в веках на полотне останетесь вы с мисс Грейнджер. К слову, а вот и она. Мерлин святой, вот это женщина! Северус поднимает глаза в ответ на его восклицание. Грейнджер стоит на верхней ступени лестницы в платье из того самого красного шелка, который он купил ей в лучшей лавке Йорка по совету Айрис. Ее блестящие каштановые волосы украшены розами из их сада, и на шее блестит незнакомое ему ожерелье с рубинами в тон платью. На несколько мгновений Северус забывается и позволяет себе с неприкрытым восхищением смотреть на ту, что не боится рисковать своей жизнью ради справедливости, что вытащила его из Визжащей хижины вопреки судьбе — и принимает все его колкости. Их взгляды встречаются: ее карие глаза полны смятения и неуверенности, щеки — красные, словно маки, и Северус чуть склоняет голову, показывая, что он рядом. И тогда — к его удивлению — Грейнджер выпрямляется и неторопливо, дав себя рассмотреть гостям, спускается по лестнице. — Пока вы вяло изображете пылкую влюбленность в баронессу, друг мой, мисс Грейнджер увлечет кто-нибудь повлиятельнее Гринграсса, — замечает Кастор насмешливо, допивая вино. — Вот, пожалуйста, поглядите: уже толпа мужчин у ее ног. Вы же не думаете, что у меня так много свободного времени, чтобы я придумывал, куда девать каждого следующего дуэлянта? Северус приподнимает брови, но ответить не успевает: к ним подходит Джемма, чье несколько огорченное и бледное лицо наводит Северуса на подозрение, что она могла заглянуть в аптеку днем и встретить там Филиппа. Дьявол! Он совершенно забыл, что Абботы живут на соседней улице. На полонез Северус приглашает Айрис, намеренно не замечая ищущего взгляда Софии. — Наш с вами маленький секрет удался, господин Снейп. — Айрис лукаво улыбается, кружась с ним в фигуре танца. — Мисс Гермионе красный невероятно к лицу. И правильно, что вы выбрали индийский шелк — персидский гораздо хуже, я беру его в самом крайнем случае. — Поражаюсь, как вам удалось меня не выдать, — отвечает Северус язвительно, поглядывая на Грейнджер поверх плеча Айрис. Она выглядит такой напряженной рядом с королем, словно тетива на луке, что вот-вот порвется. — Странно, но я нигде не вижу мадам Лестрейндж. Она не приглашена на столь грандиозный прием? Айрис задумчиво хмурится. — Возможно, ей нездоровится. Либо она знает что-то, чего не знаем мы. — Что вы имеете в виду? — Государственный переворот, разумеется. — Айрис произносит это так небрежно, словно он спрашивает что-то чересчур очевидное. — При всей пылкой любви к королю мадам Лестрейндж больше всего ценит положение в обществе. А государственные перевороты проще всего устроить, собрав всех влиятельных людей в одном дворце. Северус хмурится, оглядываясь вокруг и понимая, что доля правды в ее словах есть. А с собой у него, как и у всех остальных, только пистолет: шпаги запрещены по соображениям этикета и здравого смысла. — И вы снова поражаете меня — в этот раз своим спокойствием. — Меня сложно напугать, господин Снейп, особенно теперь, — отзывается та загадочно, и полонез наконец закачивается на торжественной музыкальной ноте. Коротко поклонившись Айрис, Северус торопливо направляется к Грейнджер, взяв по пути стакан воды с подноса лакея и сперва его понюхав. Грейнджер дрожит, взяв его под руку: то ли от отвращения к королю, то ли от напряжения — нелегко чувствовать на себе взгляды такой пристрастной и лоснящейся до жирного блеска публики. И Северус чувствует, что Грейнджер тянется к нему за поддержкой, за опорой, и это осознание ему приятно. Какой бы сильной она ни была, она всего лишь женщина с нежным сердцем. — Если вы устали, мы можем уйти прямо сейчас. — Северус останавливается у окна, поглядывая на премьер-министров. — Вам совсем необязательно танцевать, Грейнджер. Вы уже произвели незабываемое впечатление на всех присутствующих. Грейнджер поправляет розу в волосах, и в эту секунду звучат первые ноты менуэта. — Пригласите меня, сэр, — вдруг произносит она шепотом, поднимая на него блестящие от волнения глаза. — Только по-настоящему. Северус сердито кривит губы. Черт возьми, почему так сложно ей отказать? И почему ему совсем не хочется отказываться? И он покорно произносит, с ноткой насмешливости: — Позвольте пригласить вас на менуэт. Ее маленькая ладонь быстро отвечает на жест, прикасаясь к его ладони — так, что Северусу становится жарко. Они вместе смотрятся довольно контрастно со стороны: он — в черном, и она — в красном. Бери краски, художник, и рисуй — без всякой постановочной чепухи. — Не уверен, что я полностью контролирую сейчас то, что говорю. — Северус скользит взглядом по ее лицу, шее и ниже — к декольте. — Но вы самая красивая женщина в этом зале, Грейнджер. — О, сэр, — она разом вспыхивает и теряется с ответом. — Вы так редко говорите мне комплименты, что я не умею правильно на них отвечать. — Вы имеете полное право оставить их без внимания. — Но я не хочу, — отвечает Грейнджер взволнованным шепотом, и ее рука, встретившись с его рукой в фигуре танца, заметно вздрагивает. — Я запомню их хорошенько и буду вспоминать. — Вспоминать? — Например, если придется вызывать Патронуса. Все вокруг становится нерезким и расплывчатым, остаются только они вдвоем и звучащая музыка и ритм танца. Глаза не умеют лгать. Глаза Грейнджер смотрят на него бесстрашно и доверчиво, они полны нежности и вместе с тем едва уловимого тайного огня — такими бывают глаза влюбленной женщины. Ее губы приоткрываются, ловя душный воздух залы, и Северус с усилием заставляет себя не остановиться и не поцеловать их. Свет гаснет, и зала резко погружается в сумрак. Всплеск волнения проносится среди гостей, и Георг громко интересуется, в чем дело. Северус немедленно берет Грейнджер за руку и глазами ищет Блэка среди растерявшихся придворных. Наборный паркет пола и стены вздрагивают, как при землетрясении, и Северус явственно ощущает сильный поток магии. — Я останусь защищать короля, — коротко бросает Блэк, приоткрыв штору решетчатого окна и пытаясь разглядеть происходящее снаружи. — Вы с мисс Грейнджер отправляйтесь домой немедленно — без палочки здесь делать нечего. — Гоблинское восстание, — шепчет Грейнджер испуганно. — Погибнут волшебники... — Я остаюсь с вами, — встряхнув головой, Айрис решительно достает палочку, и Джемма, побледнев, вторит ее движению.— Не собираюсь бежать, как жалкая трусиха и предательница, пока эти ушастые мерзавцы бесчинствуют в Лондоне. Кастор меняется в лице, глядя на нее сердито. В его глазах бушует шторм. — И слышать этот вздор не собираюсь! — Вы не имеете права мне приказывать. — Айрис игриво строит ему рожицу в ответ. — Не валяйте дурака, вы один не справитесь. А крысы уже начали покидать этот роскошный корабль. — Вы невозможная, сумасшедшая женщина, — произносит Кастор с бессилием и в то же время с искренним обожанием. — Черт с вами, но не отходите от меня ни на шаг. А вы, Джемма — попробуйте хоть слово возразить — отправляетесь домой: не забывайте, что ваша мать неважно себя чувствует. Создайте портал и втроем возвращайтесь в Аппер-Фледжи. Живо! Дворец снова сотрясается. Потолок над их головами трескается, люстры, раскачиваясь на цепях, капают на них сверху горячим воском. Джемма дрожащей рукой вынимает из прически цветок и несколько раз прикасается к нему палочкой, но создать портал удается лишь с третьей попытки. Последнее, что видит Северус, — Блэка и Айрис, стоящих рядом напротив окна, из которого льется лунный свет. Дворец исчезает в водовороте портала, но Аппер-Фледжи не появляется перед ними: вместо этого в лицо внезапно ударяет теплый ночной ветер и запах травы, и Северус падает на землю, больно ударившись локтем. Некоторое время он лежит неподвижно, не пытаясь встать и ожидая, пока утихнет боль. — Сэр, с вами все в порядке? — Встревоженный голос Грейнджер звучит прямо над его ухом. Приподнявшись, Северус оглядывается: впереди простирается пустошь, позади чернеет лес. Ни одного огонька деревушки не видно, насколько хватает глаз. Только вдалеке громко ухает сова, и на горизонте появляются темные грозовые тучи. Северус поднимается и протягивает руку Грейнджер. Она сидит на траве в своем красном шелковом платье, словно фея из сказок, и осторожно ощупывает лодыжку. — Что с вашей ногой? — Вроде бы ничего страшного, сэр, — она благодарно опирается на его ладонь и торопливо встает, отряхивая платье. — Как думаете, где мы? — Где-то между Лондоном и Аппер-Фледжи, — отвечает он, поразмыслив. — Мне с самого начала не понравилось, что заклинание портала сработало с запозданием. Гоблинская магия сильна, она могла изменить заклинание и привести к той ситуации, что портал просто не смог перенести нас всех троих одновременно. Он перенес создателя, а от нас избавился по пути, как от лишнего груза. Придется найти укрытие и заночевать на опушке. Блуждать в темноте нет никакого смысла. И словно вторя его словам, из глубины леса доносится тоскливый волчий вой.

Айрис

Их всего лишь пятеро: она сама, нетерпеливо переступающий с ноги на ногу Кастор, хмурящийся премьер-министр Диггори, разгневанный Малфой, отославший свою невесту Иду в далекий загородный особняк, и Оливер Макмиллан, мракоборец лет тридцати. Еще двое мракоборцев находятся непосредственно с королем и королевой в их личных покоях. Те приглашенные на бал, что не успели скрыться, прячутся в комнатах прислуги на третьем этаже и не делают попыток сражаться. — Гоблины повсюду. — Голос Кастора звучит звонко в пустой зале, погруженной в сумрак. — Судя по вспышкам, они заняли весь Лондон. Думаете, все смогут дать им должный отпор, господин Диггори? Не стоит ли нам выслать на помощь тех волшебников, кто способен сражаться, к семьям с детьми? — Меня больше интересует, почему вы допустили такое положение вещей, почему вы распустили их. — В серых глазах Малфоя плещется ярость. — Их давно пора держать в резервациях вместе с оборотнями и вампирами, а вы, вместо того чтобы решать эти насущные вопросы, занимаетесь полной ерундой! — Мракоборцы уже решают проблему, — Оливер спокойно отвечает за Диггори, сжимая палочку. — Если вы заметили, то наш орден создан как раз текущим премьер-министром ради поддержания правопорядка. Малфой громко фыркает. — И сколько вас? — Перестаньте язвить, — Айрис сердито повышает голос. — Предлагаю разделиться. Мы с господином Блэком спустимся охранять холл и лестницы, ведущие к покоям его величества, и постараемся сдержать вторжение до того, как мракоборцы отправят его величество в безопасное убежище. — Вы выбираете самый опасный объект, мисс Пруэтт. С Блэком пойду я, а вам будет безопаснее остаться на втором этаже у черного входа, вместе с господином Малфоем, — возражает Макмиллан, поглядывая на задумчивого Диггори. — Моим коллегам понадобится около десяти, возможно пятнадцати минут, чтобы прорваться сквозь магическую завесу. Трансгрессия невозможна, пока мы не ослабим гоблинское сопротивление, заклинание портала тоже временно перестало работать. Наша задача — не победить их всех, но уменьшить их силу. — Я не оставлю мисс Пруэтт без присмотра, и это не обсуждается, — безапелляционно отрезает Кастор, качнув головой. — В холле есть укрытия, их достаточно и даже больше, чем наверху. Предлагаю вам с господином Малфоем остаться в близости к королю, премьер-министр же станет на страже его покоев. Везде есть окна, чтобы воздействовать на гоблинов сверху. Кто отвечает за безопасность принца Фредерика? — Личный отряд мракоборцев, — отвечает Диггори негромко. Его морщинистое лицо покрыто испариной. Здание снова вздрагивает от натиска магии. — Храни вас Мерлин, господа: нам пора разделяться. Айрис спускается за Кастором по широкой лестнице, придерживая тяжелую юбку платья. Ей страшно, но это щекочущий нервы страх с примесью предвкушения от предстоящего сражения. Массивные двери скрипят, но пока выдерживают силу гоблинской магии. Спрятавшись за колонной, Айрис глубоко выдыхает и замечает, что Кастор смотрит перед собой сосредоточенно, словно продумывая всевозможные пути нападения и отступления. — Никогда не видела вас таким серьезным, — признается она насмешливо. — Вас будто подменили, и меня это несколько удивляет, но одновременно забавляет. — Неправда. Вы видели меня таким — давно, летним августовским вечером. Вы громко рассмеялись, когда я предложил вам выйти за меня. Айрис равнодушно пожимает плечами: слишком многие предлагали ей выйти за них, и некоторые — в шутку. — Я думала, что мы с вами отличные друзья, лучшие в светском обществе. — Верно. — Кастор утвердительно кивает и спустя секунду страстно произносит, повернувшись к ней всем телом: — Вот только я люблю вас, и люблю вас еще сильнее, чем тогда. Айрис сердито смахивает на пол одну из анютиных глазок, выпавшую из прически на корсаж. Кастор тут же поднимает цветок и втыкает себе в волосы. — И вы смеете... Вы смеете говорить мне такое, отправив свою невесту домой не далее как десять минут назад? Кастор горячо возражает, сверкая глазами: — Да, смею. Таким, как я, многое позволено — повесам и дуэлянтам. Нас считают своего рода шутами, веселящими публику, балбесами, из которых не выйдет ничего путного. Сегодня жив — завтра застрелен или проткнут шпагой, и вот оно — облегчение, снятый с души груз. Матушка мечтает, чтобы я женился — и женюсь; и я, не любя Джемму, уважаю и восхищаюсь ей всем сердцем, и думаю, способен полюбить, потому что вы рано или поздно достанетесь Мраксу. Если бы я мог... Если бы это было в моих силах — я прострелил бы ему голову насквозь, чтобы пуля вышла с другой стороны и вы увидели, наконец, эту зияющую пустоту! Вы гонитесь за тенью, беспокойная вы душа, словно борзая собака, и совершенно не понимаете, что он любит только себя. Женщины устроены несколько однобоко: они могут цитировать Шекспира целыми томами, да что там — написать лучше Шекспира, но принимать волка за агнца. Чудеса! А когда вы, Айрис, станете принадлежать Мраксу, вы для меня умрете. Айрис нервно улыбается, растерявшись. — Сколько экспрессии! — Вот, пожалуйста: вы снова смеетесь, безжалостная женщина. Я отдал бы что угодно, чтобы вы были моей. Двери вздрагивают и неожиданно распахиваются — и в холле появляются трое гоблинов. Кастор, высунувшись из-за колонны, бросает в них заклинание — и следом еще одно, связывая, лишая возможности двигаться. Айрис, перебежав за другую колонну, использует те же самые заклинания, что и Кастор, прибавляя "Остолбеней", чтобы сдержать еще двоих гоблинов. Но следом за ними появляются еще трое, и один из них, опережая Айрис, ударяет в нее своей невидимой магией. Айрис падает на паркет, путаясь в юбках платья, но затем, применив щитовые чары, быстро прячется за колонну. Палочка действует неохотно и лениво и словно нагревается в ее руке, когда Айрис отражает очередную атаку двух гоблинов, ускользнувших от заклинания Кастора. — Ловкие, как блохи, черти! — Кастор возникает перед ней, выскользнув из своего укрытия — из-за мраморной статуи Афродиты. — Попробуем создать магический купол над ними? Как только я окажусь по ту сторону холла, готовы? Им удается поместить десяток гоблинов в своего рода магическую ловушку, но сколько она продержится, никто из них не знает. Кастор, вернувшись к ней, то и дело поглядывает на распахнутые двери, но за ними пока видно лишь темно-синее небо с мелкой россыпью звезд. Магия гоблинов становится ощутимо слабее на несколько мгновений: скорее всего, Малфой и Макмиллан также успешно сражаются, отражая натиск существ. Но тогда в дверях появляется еще несколько гоблинов. Разумеется, им необходимо захватить дворец и Министерство — и некоторое время они смогут предлагать свои условия. Но Министерство захватить не так просто, и, возможно, все их силы сосредоточены на дворце. Кастор досадливо кривит губы и проводит ладонью по волосам, слегка их растрепывая. — Уходите, Айрис; их величества, скорее всего, уже перемещены в безопасное место во время этой маленькой передышки: нашей задачей было выиграть время, остальными гоблинами займется Министерство. Уходите! Айрис замечает странный блеск в его глазах. — А вы? — Я задержу их еще немного — на всякий случай. — Вы что, вздумали играть со смертью? Я этого не позволю. Ни одна женщина этого не стоит! И я — тем более! Кастор вдруг стремительно наклоняется к ней и страстно приникает губами к ее губам, невольно прижимая ее к холодному мрамору колонны. Айрис не отвечает на поцелуй, слишком ошеломленная его поступком, но и не отталкивает. Кастор отстраняется и швыряет еще несколько заклинаний в гоблинов, высунувшись из-за колонны. И вдруг широко улыбается. — Боунс, — произносит он довольно. — Черт знает как он здесь оказался, но я безумно рад его видеть. А вы уходите, Айрис! Пока есть возможность, слышите? Мы вдвоем с журналистом справимся с ушастыми разбойниками. Айрис трансгрессирует с большим трудом, еще ощущая всей кожей гоблинскую чужеродную магию, и трансгрессирует не в Йорк, а в домик среди виноградников, принадлежащий Мраксам, где они с Морисом когда-то прятались от весеннего дождя. Внутри темно и довольно сыро, окна покрыты паутиной, а под полом слышен писк мышей: видно, что никто не заглядывал сюда уже много дней. Присев у камина на низкую бархатную скамеечку, Айрис разводит огонь, сняв перчатки и швырнув их на софу. Поцелуй Кастора еще обжигает губы воспоминанием, и Айрис сердито трет их пальцами. Огонь жадно охватывает поленья, и Айрис протягивает ладони к теплу, с наслаждением согреваясь. Позади нее раздается хлопок трансгрессии, и Айрис немедленно оборачивается: — Вы! Морис стоит позади нее, в одной рубашке и кюлотах, без камзола, и его глаза горят темным огнем. — Что вы здесь делаете? — холодно интересуется он, закладывая руки за спину. — Сработали Воющие чары. Отец решил, что вор или конкурент проник в дом с целью выяснить информацию о лозе. Айрис грустно улыбается. — Увы, ни воров, ни конкурентов — всего лишь я. В столице восстание гоблинов, и я переместилась сюда — сама не знаю почему. Возможно, потому, что вы издевательски игнорируете мои письма? Морис отвечает неохотно, глядя на нее исподлобья. Его небритое, покрытое легкой щетиной лицо и мятая рубашка с пятнами чая выдают его добровольное затворничество. — Мы не можем быть вместе, пока жив мой отец, мисс Пруэтт, и я усердно работаю над этим препятствием на пути к нашему счастью. — Айрис! — произносит она с жаром и делает несколько роковых шагов ему навстречу. — Меня зовут Айрис, вы не забыли? И она уверенно поправляет пальцами прядь его волос, упавшую на высокий лоб. Морис смотрит на нее лишь секунду — как зверь из-за железных прутьев клетки, которые постепенно тают в воздухе. Потом низким голосом, похожим на звериный рык, произносит: — Убирайтесь! Или я не отвечаю за себя. Я давно потерян во тьме ненависти, а теперь вижу вас — как светлое пятно в моем аду. Несчастные хватаются и за меньшее. Вместо ответа Айрис прижимается к нему всем телом и обнимает за шею, вдыхая. Морис издает странный гортанный звук, и в следующую секунду тишину нарушает треск разрывающейся ткани и стук падающих и отскакивающих от пола пуговиц. Айрис много раз представляла себе это мгновение — в романах пишут много слов о сердцах, охваченных страстью, и губах, слитых в неистовых поцелуях. Ничего подобного с ними не происходит — во всяком случае, с ней. Пока Морис как одержимый срывает с нее одежду, Айрис словно со стороны видит, как беззвучно падает в черную пропасть, нелепо размахивая руками. Страх потерять Мориса, мучительная любовь к нему, больше похожая на бесконечную пытку, сомнения и метания последних недель не дают ей вздохнуть и пошевелиться, пока его властные руки блуждают по ее обнаженному телу. — Помоги, — выдыхает он нетерпеливо, и Айрис, догадавшись, тянется одеревеневшими пальцами к шелковым завязкам его рубашки. Не так! Не так она представляла себе любовную игру между ними! Ей хотелось огня, но в огне ей виделась нежность, Морис же — неприятно и удивительно груб. Он подталкивает ее к софе, и Айрис, поддавшись его напору, опускается спиной на жесткую поверхность, обтянутую прохладным атласом. Морис наваливается на нее всем телом, лишая возможности дышать и двигаться, и дрожит не меньше нее самой, глядя на нее слегка обезумевшими глазами. — Ты делаешь мне больно, — едва слышно шепчет Айрис, впервые ощущая себя невыносимо беспомощной. Беспомощность она ненавидит. Все должно быть в ее руках — никак иначе. Мужчины вьются вокруг нее роем, а не она — пчелиная королева — угождает их желаниям. И снова боль — резкая, но короткая, как вспышка молнии, пронзает ее тело. Морис вдруг замирает и смотрит на нее торжествующими глазами победителя. Айрис отворачивается, задыхаясь, пытаясь высвободить прижатые к софе запястья — тщетно. — Мне неприятно то, что ты делаешь, — шепчет она тихо, — Морис, остановись. Анютины глазки, украшавшие ее прическу, смяты и разбросаны по атласу. Не слыша и не слушая ее, Морис громко стонет, и Айрис не понимает причин этого стона, словно он наслаждается тем, что происходит, будто он находится в каком-то блаженстве рая, а она — на дне пропасти, и между ними сотни миль. — Я... И Морис, вздрогнув и прошептав ее имя, утыкается лицом в ее грудь. — Пожалуйста, мне тяжело дышать, — произносит Айрис настойчиво, упираясь ладонями в его плечи, и Морис, перекатившись, растягивается на ковре у камина. Тишина обволакивает Айрис тяжелым невидимым плащом, и время перестает течь, пока где-то далеко не раздается раскат грома, отражая разочарование и опустошение внутри ее сердца. С трудом повернув голову, Айрис замечает на полу свое прекрасное фиолотевое платье с выдранными петельками пуговиц, измятое и утратившее блеск. Дотянувшись до нижней рубашки, Айрис торопливо накидывает ее на себя и, с усилием встав, смотрит на Мориса сверху вниз. Он лежит на ковре обнаженный и будто лишенный всяких сил. — Морис, ты меня любишь? — спрашивает Айрис, босиком пробежав к окну и приоткрыв створку, чтобы впустить свежий предгрозовой воздух. — Я не знаю. Наверное, люблю. Я не умею любить, никогда не знал, что такое любовь, и ты это отлично знаешь. К чему бесконечно это спрашивать? — Оденься. Мне стыдно, — произносит Айрис тихо, вдыхая аромат вскопанной земли виноградников. — И что теперь нас ждет? — Я убью отца, клянусь. — Тяжелые шаги Мориса звучат за ее спиной, а затем Айрис ощущает прикосновение его ладоней к талии. — И ты непременно станешь моей женой. У нас появятся дети, и старый дом снова оживет. Мы будем всегда вместе, и ты бросишь свои глупости вроде создания платьев для театра или лепку бесполезных статуэток, которые публика осмеивает за твоей спиной. Айрис резко разворачивается в его руках. — Я не собираюсь хоронить себя дома, Морис. Я молода, я хочу выезжать, танцевать, заниматься тем, что приятно моему сердцу. С тобой что-то случилось, я тебя не узнаю. — Напротив. Ты узнаешь меня настоящим. — Неужели тебе не хочется вырваться из этого затхлого, страшного дома, покрытого пылью? — Я Мракс, а Мраксы испокон веков жили в фамильном доме, Айрис. Если мисс... Грейнджер сумеет вернуть кольцо, наше положение в обществе станет еще сильнее. Я куплю несколько хозяйств, чтобы не ограничиваться лишь виноградом: он слишком зависим от погоды; выдам Беату замуж если не за Блэка, то за другого богатого и чистокровного дворянина. Айрис склоняет голову набок, пристально рассматривая выражение его лица. Да, Морис не потерпит возражений: в его голове сложился порядок, которому его семья следовала много лет. Стоило понять это еще с их первой встречи, когда он равнодушно заметил, что совершенно не возражает против брака с собственной сестрой. — Я начинаю думать, что у нас с тобой разные взгляды на жизнь, Морис. Он усмехается, глядя на нее с вызовом. — Ты же этого и хотела? Чтобы тебя взяли, чтобы тебя укротили, как горячую непокорную лошадь, бьющую копытом. Ты играла со мной в опасную игру и слегка заигралась. Ты спровоцировала меня, а теперь у тебя слезы в глазах? Тебе больно? — Да. — Наконец больно не мне одному. Айрис поднимает разорванное платье, прижимает к себе и проводит палочкой по ткани, прошептав: — Репаро! Нет, он просто сходит с ума от ненависти к отцу, вот и все. Ненависть настолько сильная, что выталкивает любовь, и ему хочется причинять вред всем, включая себя. — Морис, борись с этой тьмой. — Айрис останавливается напротив него. — Я знаю и верю, что в глубине души ты не такой. Человек, спасший меня в тот день в Йорке, не мог оказаться подлецом. И я умоляю тебя: давай спрячем Беату. Девочке совершенно необходима ласка и тепло, и дружеская рука, и... В глазах Мориса появляется нездоровый блеск. — Беата нужна мне, чтобы расправиться с отцом, и я ее не отдам. Это грязнокровка надоумила тебя спасать ее? — Я не желаю слышать такие противные слова, Морис. — Айрис рассерженно хмурится. — Ты не можешь говорить такое всерьез. Она твоя сестра, Мерлина ради! Позволь мне... — Тебя это забавляет, да? Помогает развеять скуку, верно? Ты увидела меня в Йорке и вцепилась зубами, как в новую забаву, в загадочного и немного пугающего Мракса из наглухо заколоченного дома. Тебе непременно надо спасти меня, превратить в человека — вот только не выйдет. Помоги мне убить отца, и тогда мы будем вместе, как мы оба мечтаем. Айрис щурится. Потрясение постепенно отступает, возвращая ей ощущение прежней себя — сильной и непоколебимой. — Ты действительно мечтаешь быть со мной? — Разумеется. — Тогда зачем ты сейчас делаешь все, чтобы оттолкнуть меня, Морис? — Айрис приглаживает его волосы. Морис берет ее руку и целует запястье, потом низко опускает голову. — Ты теперь меня ненавидишь, — произносит он глухо. — Возвращайся домой и забудь обо мне, пока я не причинил тебе еще большего вреда. Я не владею собой последнее время. Айрис ласково целует его в щеку, твердо решив, что ей хватит сил справиться с тьмой, окутывающей Мраксов, но, пожалуй, ей необходимо вернуться домой, пока ее не хватился Руфус. — Прими меры. — Морис мрачно смотрит на смятые анютины глазки и одним движением сметает их с софы на пол. — Не хватало еще родить бастардов: Мраксы и так довольно унижались, чтобы терпеть очередные насмешки толпы. Айрис чувствует, как по коже пробегает холодок. Все происходящее кажется ей нереальным сном, который никак не может закончиться. Взяв палочку, она бросает последний взгляд, полный отчаяния и надежды, на Мориса и трансгрессирует в Аппер-Фледжи, прямиком к лавке аптекаря. Часы, должно быть, показывают далеко за полночь, но Айрис сомневается, что в такую ночь кто-то ляжет спать раньше рассвета. Когда она дергает дверную ручку, над ее головой громким раскатом звучит гром, и на булыжники мостовой начинают падают крупные капли июльской грозы. Колокольчик, встрепенувшись в своем ночном полусне, звенит, сообщая о ее дерзком вторжении, но, к ее удивлению, в аптеке, возле котлов, стоят лишь двое — студент Филипп и Кастор, жарко и торопливо обсуждая гоблинское восстание. Намеренно не встречаясь с Кастором глазами, Айрис поворачивается к Филиппу. — Вы одни? Где господин Снейп и мисс Грейнджер? — Констанция утверждает, что они так и не вернулись с бала. — Филипп нервно перебирает склянки с ингредиентами. — Джемма дома, с ней все хорошо, я отправил к ней Констанцию с успокаивающими травами для миссис Аббот. Господин Блэк приходил проведать Абботов и заодно заглянул в аптеку. Гоблины временно взяты в окружение, как я понимаю, но еще представляют угрозу, однако их величества в безопасности. С вами все в порядке? Айрис кашляет, чтобы голос звучал увереннее. Кастор, конечно, быстро заметит ее смятение: он всегда замечает перемены ее настроения. — Да. — Мы думаем дождаться окончания грозы и отправиться на поиски. — Кастор вертит в руках склянку с глазами лукотруса. — Что случится, если я случайно съем хоть один? Филипп искоса читает полустертую этикетку. — Ваши руки и ноги станут деревянными на несколько часов. — Гадость, одним словом. — Кастор отставляет склянку подальше. — Нам нужна какая-то вещь, принадлежащая либо мисс Грейнджер, либо господину аптекарю, чтобы поисковое заклинание сработало правильно. Позовите Констанцию, пусть что-нибудь принесет, если уже вернулась от Абботов. Айрис криво улыбается, оставшись с Кастором наедине, и, чтобы не позволить ему разглядывать себя, медленно прохаживается мимо стеллажей, читая названия диковинных ингредиентов и не различая букв. — Вы на себя не похожи. — Кастор следит за ее движениями, лениво опираясь о стойку. — Какого черта вы не дома в столь поздний час? Что с вашей прической? Айрис останавливается, повернувшись к нему спиной. Горло вдруг сдавливает, на глазах выступают предательские слезы — как она ненавидит их! — и звуки отказываются складываться в осмысленные слова. Несколько мгновений она борется с собой, пытаясь сохранить спокойствие. — Если бы на секунду — странную, немыслимую и невозможную секунду— представить, что я стала вашей женой, — произносит она сдавленным голосом, все так же не оборачиваясь, — вы бы тоже заперли меня дома, как большинство тех, кто предлагает мне свою руку? Ведь место женщины у очага, с детьми, или на редких приемах и балах, но никак не в мастерской, никак не в центре всеобщего внимания? — Если бы вы стали моей женой, я бы сперва умер от счастья. — Кастор громко хмыкает. — Затем, конечно, быстренько воскрес, одел вас в лучшие шелка и атлас и с удовольствием показывал бы на всех балах, приемах и скачках этого мира как самую великолепную женщину, ревностно следя, чтобы ни один мерзавец не коснулся вашей руки. Я бы расхваливал ваши изобретения и искал бы удачные места для выставок, потому что вы создаете прекрасные вещи своими изящными пальчиками. Если бы при этом вы подарили мне парочку розовощеких наследников и очаровательную девочку с волосами цвета огня и глазами цвета бирюзового моря совсем как у вас — я стал бы еще счастливее. Но мне и в голову бы не пришло ограничивать вашу свободу. Какой нелепый средневековый вздор! Айрис нервно смеется. Слеза, не удержавшись, медленно ползет по ее щеке, как огненный слизняк, словно прожигая кожу. Почему разум велит нам выбирать одних, а сердце тянется к другим? — Айрис, — голос Кастора становится серьезным. — Что вы натворили? Она берет в руки склянку с сушеными жабьими лапами и бесстрастно отзывается: — Вы сказали, что если я стану принадлежать Морису, я умру для вас. Знайте: я для вас теперь мертва.