Когда приближается гроза

Северус

Штормовой порыв ветра ударяет в лицо и распахивает камзол, пробираясь под рубашку. Трава на поле блестящими волнами прижимается к земле, тихо шелестя, и птицы замолкают, спрятавшись перед бурей. Северус сбавляет шаг и оборачивается: Грейнджер устало идет позади него по узкой тропинке, придерживая платье кончиками пальцев. Очевидно, лодыжка все же беспокоит ее, потому что она то и дело морщится, наступая на левую ногу. — Я не успеваю за вами, сэр, — произносит она с отчаянием. — Вы видите какое-нибудь укрытие неподалеку? Гроза уже совсем близко. Северус разглядывает ее несколько секунд: бушующая природа идет ей гораздо больше великолепия дворца. Ветер играет юбкой ее платья и прядями волос, выбившимися из прически, и в ее темных глазах отражаются вспышки еще далеких молний. Здесь, в этом взволнованном сумраке пустоши, на краю леса, Грейнджер кажется ему еще красивее, чем в то мгновение, когда он заметил ее на лестнице зала. — Вы дрожите, — замечает Северус вдруг и, поспешно сняв с себя камзол, надевает ей на плечи. — Так теплее? Грейнджер чуть медлит с ответом, но даже в темноте он различает, как вспыхивает румянец на ее щеках. — Благодарю, сэр. Я действительно немножко замерзла. Северус невозмутимо берет ее за руку и указывает на стоящий на опушке старый, но еще крепкий дуб с огромным дуплом посередине, до самой земли — достаточно большим, на первый взгляд, чтобы спрятать от непогоды двух человек. Гром раскатисто проносится над их головами, и на лица падают первые холодные капли наступающей бури. Северус ускоряет шаг, держа руку Грейнджер в своей. Очередной шквалистый порыв ветра едва не сбивает их с ног, и молния ударяет еще ближе. — Бежим! — произносит он коротко. — Оставаться на открытом пространстве попросту опасно. Держитесь за меня, Грейнджер. Наперегонки с грозой, они наконец добираются до дуба и торопливо ныряют внутрь убежища, причудливо созданного природой. Ливень обрушивается стеной за их спинами, и деревья, раскачиваясь, со скрипом гнутся из стороны в сторону, роняя на землю ветки и листья. Молнии бьют так часто, что от вспышек болят глаза. — Сэр, мы нарушаем все правила безопасности. — Грейнджер проводит рукой по волосам, вытаскивая вянущие розы. — В грозу нельзя прятаться под деревом. Конечно, на нас шелковая одежда — я слышала, шелк отражает молнии. — Вы слишком много знаете, Грейнджер, — ворчливо отзывается Северус, мрачно глядя на пелену дождя. — Чертовы июльские грозы, больше похожие на ураган. На них приятно смотреть из окна, сидя у камина с чашкой травяного чая. Гром внезапно ударяет прямо над ними с такой силой, что Грейнджер, вздрогнув, прижимается к его груди, сжав его рубашку в своем маленьком кулачке. — Простите, сэр, — бормочет она тихо. — Просто так... неожиданно... Я не трусиха, честное слово. Не отдавая себе отчет в том, что делает, Северус обнимает ее за плечи, еще сильнее прижимая к себе и не позволяя отстраниться. — Стойте смирно, — произносит он не то сердито, не то успокаивающе. — Рядом со мной с вами ничего не случится, обещаю. Я стану вашим громоотводом на некоторое время. Кроме того, так вам будет теплее — вы все еще дрожите. Не нахожу ничего противоестественного в боязни грозы: вам с ней не справиться. Но вы в пекло к самому дьяволу полезете, чтобы урезонить его и восстановить всемирную справедливость. Молния пронзает пустошь прямо перед дубом, но не касается дерева, и гром не медлит, вторя ей низким рычанием. Северус невольно думает, что если Грейнджер в это мгновение поднимет голову и взглянет на него, он ее поцелует. К черту все — их никто не увидит, а старый дуб сохранит тайну. Но Грейнджер, прижимаясь щекой к его груди, только произносит: — Сыворотка правды — та, что вы приготовили по традиционному рецепту, — не сработала на оборотне, сэр. Мерлин, найдется ли место и время в какой-нибудь реальности, где она не будет постоянно думать о работе, словно домовой эльф? Вздор, разумеется — нет. — Откуда вы знаете? — Я говорила с Диггори, сэр, в Министерстве. Я зашла отдать прошение по возобновлению дела Мраксов, и Диггори попросил меня зайти к нему на несколько минут. Они никак не могут выяснить без сыворотки, в какой год необходимо вернуть оборотня. Северус недовольно хмурится. — Вы чего-то недоговариваете, Грейнджер. — Вам не понравится, сэр. — Она выдерживает маленькую паузу. — Диггори попросил меня зайти к Сивому в камеру и попробовать убедить его... — В камеру? — резко перебивает Северус. — Вы с ума сошли? Вы говорили с оборотнем наедине, в закрытом помещении и без палочки? Грейнджер, я перестану отпускать вас из дома одну. Она тихо смеется. — Сэр, у вас такой тон, словно я против, чтобы вы меня сопровождали, но это абсолютная неправда. — Значит, вам приятно мое общество? — Разумеется, сэр. Последний раз у Мраксов мне очень хотелось, чтобы вы оказались рядом. Кстати, я попросила Диггори пересмотреть правила относительно использования палочек. Удивительно, но он сперва отказал, а затем обещал подумать. Северус негромко хмыкает. — У вас есть поразительная, почти сверхъестественная способность — убеждать. Все, кто существует с вами в одном пространстве, не могут противостоять силе ваших слов. Грейнджер слегка приподнимает голову, глядя на него с любопытством. — Даже вы? Я способна вас в чем-то убедить? Особенно — его. Убедить в том, что он еще имеет право на счастье — призрачное и зыбкое. Но вместе с этим растущим убеждением крепнет страх разочарования и потери, и разум напоминает о трещине, которая однажды расколола его сердце, поверившее в возможность любви. Впрочем, рядом с Грейнджер эта трещина становится незаметна, и сердце снова бьется как живое, доверяя и отдаваясь чувствам, а не как каменное, с которым он прожил долгие годы. Ливень стихает так же резко, как и начался, молнии бьют вдалеке, но вместо тишины влажный воздух прорезает вскрик ночной птицы, а следом — пронзительный волчий вой. — Нужно уходить, и как можно быстрее. — Северус нервно кривит губы. — Волки близко, и учитывая, что в восемнадцатом веке они не слишком боятся людей, а являются полноправными хозяевами леса, опасность слишком велика. Учуять нас довольно легко. От стаи нам не уйти, но у нас есть шанс ее опередить. Пистолет у вас с собой? — Да, сэр. — Не стану спрашивать, где вы его прячете. В моем камзоле, во внутренних карманах, лежат два пистолета — двуствольный и обычный, оба заряжены, но пороха для перезарядки нет, да и он бесполезен при такой сырости. Волчий вой раздается еще ближе, и Северус замечает тревогу и страх в глазах Грейнджер. Говорят, волки воют лишь в одиночку, но у него нет никакого желания проверять это утверждение. — Что у вас под платьем? — Сэр! — Я имею в виду — есть какая-то нижняя рубашка и юбка? — Да, конечно. — Снимайте с себя это бесполезное великолепие: что, если придется взбираться на дерево или быстро бежать через лес? Вы запутаетесь в этом чертовом подоле, что волочится по земле, и мы потеряем драгоценное время. Грейнджер смотрит на него скептически, но, ничего не возразив, поворачивается к нему спиной и произносит: — Тогда помогите мне со шнуровкой, сэр. Я сама не дотянусь, а Констанции рядом, к сожалению, нет. Северус не сразу берется за кончики красной ленты, сперва взглянув на изгиб шеи и непослушные каштановые завитки волос, дерзко выбравшиеся на свободу из прически. А затем он сосредоточенно расправляется со шнуровкой, помогая Грейнджер выбраться из тяжелого платья, и снова накидывает камзол на ее плечи. Она сворачивает платье и грустно кладет его в земляную ямку в противоположной от входа части дерева. — Я куплю вам другой отрез. — Северус улыбается уголком губ. — Вижу, вам пришелся по душе мой шелк. Грейнджер недоверчиво приподнимает брови. Она выглядит ничуть не менее привлекательной в светлом нижнем платье, доходящем до щиколоток, и накинутом поверх него черном камзоле. — Сэр, так это ваш подарок? — Поблагодарите меня потом. — Северус выходит под открытое небо, темное: грозовые облака еще покрывают его, как будто специально затмевая звезды. — Идемте. Я не уверен, что выбираю верное направление, но, думаю, стоит довериться интуиции. Лес, насквозь мокрый, настороженно и неохотно принимает их под свою сень. Под ногами то и дело трещат ветки, мокрые и скользкие корни деревьев лезут под ноги, и неприятно, нарочито громко каркают вороны. Грейнджер болезненно охает, и Северус, обернувшись, сразу понимает, что она еще сильнее подвернула лодыжку, споткнувшись о корень в своих тонких бальных туфельках, мгновенно промокших от влажного мха и травы. Северус собирается предложить недолго передохнуть, но вдруг замечает вдалеке странные желтые блики, а затем слышит низкое приглушенное рычание. — Их пятеро, — произносит Северус спокойно, прищурившись. — Оставайтесь за моей спиной и доставайте пистолеты, продолжая медленно двигаться назад. Смотрите по сторонам, чтобы они нас не окружили. Сделаем пару выстрелов — и попробуем отступить. Вы слышите шум воды? — Да, сэр, будто неподалеку течет небольшая река. — Попробуем перебраться на другую сторону. Волки отлично плавают, но не станут делать это без особой необходимости. Ваша нога позволит вам плыть? Грейнджер отвечает спустя мгновение раздумья, и голос у нее слегка дрожит. — Думаю, да, сэр. Она неприятно болит, но я выдержу. Пятясь, они постепенно отступают к реке, но волки подходят все ближе, рыча и шумно нюхая воздух. Вожака Северус определяет сразу, как только животные оказываются от них шагах в тридцати: старый матерый волк, на несколько дюймов выше остальных, с выдранными клоками шерсти на боках. Быстро глянув через плечо, Северус замечает, что Грейнджер подняла с земли толстую ветку дерева, видимо упавшую во время бури, и отчаянно сжимает ее в руках, направив в сторону хищников. Удивительное самообладание и смелость — истинно гриффиндорские качества. В это мгновение Грейнджер легко вытащила бы меч из Шляпы. — Я вижу реку, сэр! — произносит она нервно, и в это мгновение зубы вожака клацают в воздухе. Волк мягко отталкивается от земли — и Северус стреляет почти в упор, целясь хищнику в пасть. Пронзительно взвизгнув, волк падает на бок и отчаянно дергает лапами — а затем затихает. Оставшиеся волки продолжают скалить зубы и рычать, наступая одновременно со всех сторон, выгибая спины. Один из них делает резкий бросок в сторону и вцепляется в подол платья Грейнджер, удачно минуя ее ногу. Она изо всех сил ударяет его палкой по голове, и в эту секунду еще два волка прыгают прямо на Северуса, на мгновение потерявшего концентрацию. Он снова стреляет, попав одному волку в глаз, а другой яростно смыкает зубы на его локте. Второй пистолет остается заткнутым за пояс, и пока Северус, упав на землю, пытается разжать челюсть волка, он остается где-то за спиной, на мокром мху. В голове проносится мысль, что в сапоге у него спрятан кинжал, но как до него дотянуться? Над головой звучит выстрел, но волк не разжимает челюсти, царапая его когтями, — значит, Грейнджер стреляла в другого хищника. Подтянув ногу и снова перекатившись, Северус с трудом вытаскивает мокрыми пальцами кинжал и с силой всаживает волку в ухо. Хватка слабеет, и Северус, высвободив раненую руку, несколько секунд тяжело дышит, глядя в прояснившееся небо. — Сэр. — Грейнджер опускается на мох возле него. Рубиновое ожерелье и серьги в ее ушах тают и словно растворяются в воздухе. — Кажется, мы отбились, но пуля осталась лишь в моем пистолете... Мерлин, да у вас вся рука в крови! Северус облизывает губы. — Волк, которого вы лихо огрели своей неволшебной дубинкой, убежал? — Да, сэр. — Он может привести остаток стаи. Не думаю, что их всего пятеро. Спустимся к реке и переберемся на другой берег, это слегка собьет их со следа. Грейнджер качает головой. Она бледна, но по-прежнему упряма. — Я никуда не пойду, пока не перевяжу вашу руку, сэр. Посмотрите, она кровоточит. Кости целы? И лучше приложить мох: он хорошо впитывает и убьет всякую гадость, что могла быть в волчьей слюне... — Вас так беспокоит моя рука? — Это же ваша рука, сэр. Конечно, она меня беспокоит, — произносит Грейнджер слегка сердито, оглядываясь на мох вокруг себя. — Оторвите кусок рубашки, я перевяжу вас. Северус внимательно наблюдает за ее лицом. При тусклом свете луны оно взволнованно, но в глазах светится уверенность и сосредоточенность. Ее трудно вывести из равновесия и сбить с толку, но он попытается. — Выходит, весь я целиком тоже вам небезразличен? Щеки ее вспыхивают, и она поспешно отводит глаза, делая вид, что очень занята мхом. Северус слабо улыбается: значит, сомнений не остается, и она испытывает к нему чувства. И поэтому следует быть осторожным: желание поцеловать ее, едва не взявшее над ним верх во время грозы, опасно. Не стоит бросаться в омут с головой, чтобы не причинить ненужную боль ни себе, ни Грейнджер. До реки они добираются тяжело и довольно долго, несмотря на короткое расстояние. Крутой склон, спускающийся к воде, покрыт мелким жестким кустарником, за который сложно ухватиться. Они оба несколько раз падают, поскользнувшись, прежде чем оказываются у темной, бурлящей воды. Грейнджер подходит с самой кромке, издавая туфельками чавкающие звуки, и скрещивает руки на груди. — Знаете, сэр, с нами нет Рона, но я согласна с тем, что бы он сейчас сказал. Северус приподнимает брови, глядя на нее искоса. Рука в месте укуса беспощадно ноет. — Страшно представить. — Я думаю, что мы не настолько спятили, чтобы лезть в воду ночью в темноте, — произносит Грейнджер, криво улыбаясь и копируя манеру Уизли — нужно признать, выходит у нее вполне похоже. — У нас нет выхода, Грейнджер. — Вы прямо как Гарри, сэр: тот тоже — упрется в свою идею и не отступит. Мне пальцев не хватит на руках и ногах, чтобы пересчитать, сколько раз эти идеи едва не стоили нам жизни. — Грейнджер подозрительно разглядывает воду, наклоняется, морщась, и трогает ее рукой. Потом, зачерпнув ладонью, пробует на вкус. — Холодная, но чистая. И течение быстрое, а глубину не оценить. Если не утонем, то замерзнем: огонь нам развести нечем, да и все сырое после грозы. Северус пожимает плечами. Между волками и рекой он однозначно бы предпочел реку, тем более что до противоположного берега меньше тридцати футов. Грейнджер попросту боится воды, но не хочет в этом признаться. — Смотрите! Похоже на сторожку лесничего. — Северус замечает торчащую печную трубу в далеком просвете между деревьями на противоположном берегу. — Неизвестно, кого мы можем там встретить, но это лучше, чем провести ночь до рассвета в лесу. Вы простудитесь, Грейнджер. А искать нас могут долго, и совершенно неизвестно, будут ли искать: возможно, власть в столице в руках гоблинов. Кроме того, в сторожке наверняка есть какая-нибудь еда. Последний довод оказывается решающим, и Грейнджер, сдавшись, еще с видимым сомнением снимает его камзол. — Он слишком неудобный, — поясняет она с сожалением. — Я плохо плаваю, но несколько минут продержусь на воде, если течение не унесет меня, сэр. — Держитесь за меня, когда окажемся на глубине. — Северус первым заходит в воду и пошатывается, спотыкаясь об острые камни. — Дайте мне вашу руку — вот так. Теперь очень осторожно шагайте мне навстречу. Я обещаю, что мы окажемся по ту сторону в целости и сохранности. Грейнджер отчаянно закусывает губу и со страхом вцепляется в его ладонь. Через два шага вода доходит им до пояса, и Северус, выпустив руку Грейнджер, отталкивается ногами ото дна и быстро плывет поперек течения, не обращая внимания на нарастающую боль в локте. Ледяная вода неприятно обволакивает тело, пытается унести в сторону, плещет в лицо, ноги едва не засасывает в водоворот, но Северус концентрируется только на маленькой ладони Грейнджер, держащейся за его плечо. Выбравшись на берег, они садятся на траву, задыхаясь, и устало смотрят на мчащуюся перед ними реку. — Я не могу идти, сэр: очень болит нога, — шепотом признается Грейнджер, не глядя на него. — Может быть, вы дойдете до сторожки, разузнаете, все ли спокойно и безопасно, а потом вернетесь за мной? Северус отрицательно качает головой. — Вздор. Вы замерзнете, сидя неподвижно, или вас сожрет волк, или утащит медведь. Поднимайтесь, нам осталось идти не больше десяти или пятнадцати минут. Грейнджер послушно делает несколько шагов и, споткнувшись об очередной скользкий корень сосны, падает на землю, ободрав ладонь о валун. По ту сторону реки снова раздается протяжный волчий вой, и в малиннике позади них слышится тявканье лисы. Северус помогает Грейнджер подняться и ворчливо произносит: — Смотрю, придется вас нести: вы совсем не стоите на ногах. — Сэр... Не слушая ее робких возражений, Северус поднимает ее на руки. Она легкая, будто подросток, хотя, разумеется, намокшее платье несколько утяжеляет ее вес. Краснея, Грейнджер стеснительно обнимает его за шею и лукаво улыбается. — Вы самый настоящий рыцарь, сэр. — В самом деле: грязный, в рваной рубашке, раненый, без коня, но с прекрасной дамой в качестве трофея. — Прекрасные дамы не могут быть трофеями, сэр: куртуазный кодекс запрещает. — К черту ваш куртуазный кодекс. Рыцарь имеет право делать с дамой сердца все, что ему вздумается. Грейнджер тихо смеется, и остальной путь до сторожки лесничего проходит в тишине. Дверь, к счастью, оказывается не заперта, но внутри — никого, кроме мышей и пауков. В небольшой печи уже заготовлены дрова и хворост для разжигания огня, в деревянном шкафчике лежит половина подсохшего хлеба, кусок вяленого мяса и четвертинка козьего сыра. Значит, лесничий заглядывал сюда не так давно и, скорее всего, еще вернется. Пока Грейнджер принимается за приготовление простого ужина, нарезая хлеб ножом, найденным в соседнем ящичке, Северус садится у печи и, вздохнув, произносит заклинание — в надежде, что оно сработает. Хворост яростно вспыхивает, едва не плюнув жаром прямиком ему в лицо, и поленья тут же охватываются огнем. — Темная магия, — поясняет Северус лениво в ответ на вопросительный взгляд Грейнджер. — Честно говоря, я удивлен, что ее возможно применить без палочки. Возможно, мы не до конца знаем, как она устроена. — Гоблины пользуются магией без всяких палочек. — Верно. Но ни один гоблин не выстоит в одиночку против волшебника, потому что палочка работает как проводник и усилитель магии, гоблины же каким-то образом преобразуют ее в поток, но он слишком быстро рассеивается. Грейнджер, хромая, садится рядом с ним на пол с блюдом, на котором аккуратно нарезан хлеб, сыр и мясо. Северус, выглянув из сторожки, находит бочонок с дождевой водой и ставит в углубление печи ковшик. Некоторое время они молча едят, глядя на огонь и слушая, как трещат поленья. Тепло медленно расползается по комнатке, и их щеки становятся розовыми от дыхания жара. Северус вынимает нагревшийся ковш, и они с наслаждением пьют горячую воду, согреваясь после сырого леса и холодной реки. — Я видела два одеяла, сэр, — Грейнджер кивает на шкафчик в углу комнаты и вдруг смущается. — Я знаю, что вам не понравится моя идея, но в одном я абсолютно уверена: нельзя спать в мокрой одежде. — То есть вы предлагаете нам полностью раздеться? Грейнджер смущается еще сильнее, пальцы, держащие кусочек сыра, заметно вздрагивают. — Другого способа высушить белье нет, сэр. И почему ему должно не понравиться ее предложение? Ни один мужчина не откажется остаться наедине с красивой обнаженной женщиной, особенно в лесной глуши, в богом забытой сторожке близ реки. Северус с невозмутимым выражением лица поправляет окровавленную повязку. Рана от укуса все еще ноет, а в волчьей слюне действительно содержится целая армия бактерий. — Сегодня у меня нет сил с вами спорить. Сдаюсь без сражения, Грейнджер. — Вы подозрительно быстро сдаетесь, сэр. — В ее глазах пляшут отблески огня вперемешку со смешинками. Отодвинув посуду в сторону, она принимается вынимать из волос жемчужные бусины, расплетая сложную прическу. Каштановые, распушившиеся от влажности волосы мягкими волнами ложатся на плечи и обрамляют ее худое лицо. И как женщинам удается оставаться притягательными даже после всех приключений? — Я все размышляю о том, что вы сказали про магию. — Грейнджер встряхивает волосами. — Ведь если подумать, боггарт и патронус волшебника иногда меняют облик, верно? Значит, магия чувствительна к каждому из нас индивидуально, и то, что палочки выбирают нас, а не наоборот, только подтверждает эту мысль. Другой вопрос — как это работает в каждом конкретном случае: взять хотя бы Тома Реддла, Гриндевальда или Дамблдора. Все трое — величайшие волшебники, верно? Но почему именно они? Что дало им возможность добиться такого уровня владения магией? Одаренность? Но что такое магическая одаренность? То же ли это самое, что маггловская склонность либо к техническим наукам, либо к искусству? Северус усмехается. — Поразительно, Грейнджер. Только вы способны рассуждать на подобные сложные темы, сидя в лесной сторожке с вывихнутой лодыжкой. Однако я соглашусь с вами — мне и самому было бы любопытно изучить этот вопрос. Предлагаю вернуться к нему позже, как только доберемся до дома и сядем в гостиной у камина. И много у вас подобных мыслей? — Пожалуй, сэр. — Гм. — Вас это удивляет? — Нисколько. Я бы только предпочел, чтобы вы делились ими со мной. — Северус ставит мокрые сапоги ближе к печи, рядом с туфельками Грейнджер. — Какой вид принимает ваш боггарт? Лицо Грейнджер озаряется улыбкой. — Профессор Макгонагалл, говорящая, что я провалила все экзамены. Северус язвительно хмыкает. — Бесспорно, проваленные экзамены — это самое страшное на свете для усердной ученицы, которая умудрилась получить сто двадцать баллов из ста возможных по заклинаниям на первом курсе. Флитвик был от вас в таком восторге, что изрядно всем надоел. — Я вас раздражала, сэр? — Чуть меньше, чем Лонгботтом, но не меньше, чем Поттер. — Но почему, сэр? — На ее лице проступает искреннее недоумение. — Я учила все, что вы задавали. Я писала все конспекты, записывала каждое ваше слово, тщательно проверяла все ингредиенты. Но вы ни разу не похвалили меня. — Вас это до сих пор задевает? — В каком-то роде — да, сэр. Вы были ко мне несправедливы, а люди всегда пытаются выяснить причину несправедливости и долго ее помнят. Северус приподнимает край повязки, рассматривая рану. Лучше перевязать ее еще раз перед сном, а с утра найти ромашку — она обеззараживает и снимает воспаление, хотя заваренные листья брусники тоже подойдут. — Вы слишком рациональны, Грейнджер. Зельеварение — наука, с одной стороны, точная, но с другой — невероятно стандартизованная, если не применять к ней интуицию и риск, если не экспериментировать. Вы просто заучивали текст и слепо ему верили, не понимая, что делаете руками — меня это выводило из себя. Невозможно так механически и бездушно обращаться с травами и прочими ингредиентами. Грейнджер недовольно хмурится. — Сэр, но я прекрасно понимала, что делаю. Я никогда не зубрила учебники — кроме тех случаев, если я изучала их самостоятельно летом, а спросить непонятные моменты было не у кого. Ваше предубеждение ко мне основано лишь на моей дружбе с Гарри и на ваших личных догадках. — Неужели. Когда это вы последний раз варили зелье под моим руководством не сверившись на всякий случай с учебником? — Мерлин святой, почему вы цепляетесь к моему желанию проверить, что советует справочник, которому лет больше, чем вам? Вы считаете себя умнее составителя? — Разумеется. — Вы чересчур самоуверенны, сэр. — У меня в пять раз больше практики, чем у того, кто написал всякую ерунду, понятную даже последнему тупице, — отзывается Северус мрачно. — Кому вы доверитесь больше: тому, кто выиграл сто дуэлей, или теоретику, написавшему пособие "Как владеть шпагой"? — Но это не одно и то же, сэр. — Вы ужасно упрямы, Грейнджер, и иногда отрицаете очевидные вещи. Она смотрит на него исподлобья, собирая жемчужины с пола в ладонь. — Вы были ужасным, нет — худшим преподавателем Хогвартса, честное слово, сэр. Вы позволяли вашим личным предубеждениям и антипатиям одерживать верх над правилами работы со студентами и над педагогической этикой, которая велит относиться ко всем одинаково. Вот, пожалуйста, — она совершенно невыносима. Если бы Северус позволил своим эмоциям одержать над собой верх в эту минуту, то наконец заставил бы ее замолчать одним очень действенным способом. — Хотите сказать, что я даже хуже, чем профессор Трелони? — Бесспорно, сэр. Она хотя бы просто сумасшедшая. — Грейнджер роняет одну бусину, и та, подпрыгнув, ложится прямиком в ладонь Северуса. — А вы специально издевались над Невиллом, потому что вас это забавляло. Или, возможно, вы вымещали на нем свое неудовольствие тем положением, в котором вы оказались и застряли на долгие годы. Северус тяжело выдыхает. — Вы с таким воодушевлением меня отчитываете, словно ждали этого мгновения долгие годы. Признайтесь, Грейнджер: вы именно для этого вытащили меня из могилы? — Нет, сэр. — Я не собираюсь оправдываться за прошлое, уясните это себе раз и навсегда. Спросите меня сто раз — я сто раз вам отвечу, что Лонгботтом — идиот и его нельзя подпускать к котлу. Я по-прежнему считаю Уизли тупицей, а Поттера нахалом. Признаю: я доволен, что умер не зря и привел Поттера к победе, и не зря играл на две стороны семнадцать лет подряд без права на ошибку. Особенно в последний год. Не помню, чтобы я хоть раз уснул без снотворного зелья. — Я не прошу вас оправдываться, сэр. — Грейнджер огорченно опускает глаза. — И если хотите знать, я советовала Гарри не напрашиваться на неприятности и быть с вами повежливее. Северус дергает плечом. — Все это уже не имеет никакого значения. — Вы обиделись, сэр? — Она устало трет виски. — Вы правильно заметили, что я излишне рациональна — думаю, поэтому мне и не дается Патронус. Во всяком случае, с первого раза я его почти никогда не вызываю. Патронус близок к интуитивной, эмоциональной магии, а я все пытаюсь анализировать. — Как выглядит ваш патронус? Вы говорили, но я совершенно забыл. — Выдра. — И вы боитесь плавать? — Я не одобряю ненужный риск, сэр, но в нашем случае он все же оказался оправданным. Северус протягивает ей бусину на раскрытой ладони, и Грейнджер осторожно берет ее, вздрогнув от прикосновения. — Что касается вашего вопроса о боггарте, то уверен, что мой изменился. Прошлое умерло в прошлом, а в новой жизни достаточно новых опасностей. Впрочем, хватит на сегодня о магии — мы оба устали. Я отвернусь к огню, а вы раздевайтесь и заворачивайтесь в одеяло. Спустя полчаса они вновь оказываются друг напротив друга в нелепых полосатых одеялах, достаточно широких, чтобы спрятать некоторые детали человеческих тел. Северус подкладывает поленья в печь и прикрывает дверцу, оставляя лишь узкую полоску красноватого света. — Болит рука, сэр? — Грейнджер кивает на пропитавшуюся кровью повязку и угадывает его мысли. — Давайте поменяем ее? — Если вы будете так добры и поможете мне. Самому перевязывать левую руку совсем неудобно. Грейнджер отрывает еще одну полоску ткани от его рубашки, висящей на веревке у печи, и садится совсем близко к Северусу. Взгляд ее замирает на Черной метке, еще достаточно четко выделяющейся на коже, а потом она невольно касается ее кончиками пальцев. Северус чувствует, как сердце слегка аритмично ударяется в груди из-за ее прикосновения. Вслух он равнодушно замечает: — Согласитесь: удобный и быстрый способ связи. Гениальность всегда невероятно проста. Грейнджер осторожно разматывает повязку и снимает намокший мох. — Неловко признаваться, сэр, но я использовала Протеевы чары на монетах — по аналогии с Меткой, чтобы сообщать о встречах Отряда Дамблдора. Северус смотрит на нее с любопытством. — Вы использовали Протеевы чары? Когда? — На пятом курсе, сэр. — Достойно похвалы. Не отвечая, Грейнджер промывает рану остатками теплой воды из ковшика и накладывает новую повязку. Боль от этого не уходит, но, возможно, получится уменьшить риск воспаления, а утром он поищет подходящие травы возле сторожки. Наконец они ложатся спать — прямиком на пол, за неимением ни кресел, ни кровати. Лесничий, скорее всего, не ночует здесь, а лишь использует домик как убежище и возможность отдохнуть. — Не можете уснуть? Грейнджер в очередной раз поворачивается с боку на бок и недовольно отвечает: — Очень неудобно спать без подушки, сэр. И нога чувствуется, как бы не распухла сильно к утру. Северус мгновение молчит, затем тихо произносит: — Идите сюда, Грейнджер. Я был вашим громоотводом, теперь побуду подушкой — только никому не рассказывайте, оставьте это между нами. Ее лицо с блестящими в сумраке глазами оказывается над его лицом — совсем близко. Она смотрит на него сверху вниз — и смотрит так решительно, словно сейчас наклонится и поцелует, но к этой решимости примешивается сомнение и смущение. Северус отвечает ей выжидающим и вопросительным взглядом. В конце концов, почему бы не позволить ей сделать первый шаг? Но Грейнджер, будто в ответ ему качнув головой, опускается вниз и кладет голову на его полуобнаженную грудь. Северус обнимает ее, касаясь нежной кожи плеча и мягких волос — и чувствует резкую волну нарастающего желания. Ничего подобного он не почувствовал, даже касаясь стройного тела Софии сквозь тонкую ткань платья, не говоря уже о влюбленности в Лили, когда любая мысль о плотском наслаждении казалась ему недопустимой и противной. Все, о чем он мог мечтать, — о поцелуе. Сейчас же, в этой чертовой и в то же время благословенной темноте, рассеиваемой лишь красноватыми бликами огня, Северус ощущает себя мужчиной — одним из тысячи других, не шпионом и не мучеником, жертвующим всем ради цели, — в чьих объятиях лежит самая настоящая женщина. Кровь бурлит в нем с такой силой, что на несколько секунд становится трудно дышать, все его естество взывает к нему, жадно требуя восполнить ту пустоту, что жила в нем долгие годы. И тогда Грейнджер, проведя ладонью по его груди, сонно произносит: — Вам нравится ваша нынешняя жизнь, сэр? Работа в аптеке? Езда верхом? Его горло издает какой-то нелепый булькающий звук вместо слов, и Северус сглатывает, пытаясь справиться с разбушевавшимся сердцем. Перевернуть Грейнджер на спину, сплести тела, взглянуть в ее взволнованные глаза — все это кажется таким естественным, что сердце негодующе колотится, не понимая его медлительности. — Весьма, — говорит он на выдохе. — Пожалуй, ничего лучше со мной не случалось. Независимость, простор для деятельности — и лимонный пирог в придачу. А вам? — И мне, сэр. Я никогда не могла представить, что, несмотря на некоторые очевидные бытовые неудобства, мне так придется по душе жизнь в восемнадцатом веке. Жаль, что рано или поздно необходимо вернуться обратно в двадцать первый век. Я здесь чувствую себя свободной и почти счастливой. — Почти? А свободны вы потому, что сбежали от проблем: не отпирайтесь, я вижу вас насквозь. Вы сбежали от тупицы Уизли, вот и все. Секундное замешательство. И ее шепот в темноте: — И встретила другого человека, сэр. Северус немедленно предлагает свои правила игры. — Я его знаю? И Грейнджер изящно их подхватывает. — Возможно. — Вы его любите? Снова — секундная пауза. — Да, сэр. — А он? — Увлечен другой женщиной, сэр, и совсем не воспринимает меня всерьез. — Гм. С чего вы взяли, что он увлечен другой? — Он оказывает ей внимание, сэр, очень много внимания: подобное сложно с чем-то спутать. — Это ни черта не значит. Мужчины умеют притворяться. — Для чего? — Возможно, он и боится открыться вам, и не понимает вас одновременно. В дрожащем голосе Грейнджер звучит искреннее недоумение. — Страх я могу понять. Мне самой немножко страшно. Но что вы имеете в виду под непониманием, сэр? — Например, зачем он понадобился такой женщине, как вы. Вероятно, он не вполне уверен, что может сделать вас по-настоящему счастливой. Чем он так нравится вам? Грейнджер отвечает не сразу, и Северус, пытаясь дышать спокойно, слушает треск догорающих в печи поленьев. В сторожке тепло, и очередной ливень, барабанящий по крыше, придает ощущение уюта. — Я чувствую себя рядом с ним невероятно защищенной. — Ее шепот звучит тихо, но твердо. — И он один из самых умных людей, которых я встречала, а я ценю ум: он, наверное, действует на меня как капля амортенции, которая никогда не исчезает. Ему интересно изучать магию и науку, он не останавливается, добившись чего-то — а я люблю стремление к знаниям, я до них очень жадная. Иногда мне кажется, что я буду учиться до конца жизни. Я с удовольствием говорила бы с ним дни напролет, и мне никогда не было бы скучно. Кроме того, иногда он принимает меня за равную себе, и эти редкие моменты чудесны: говорить с ним на одном языке, понимать, что он думает, работать в четыре руки как партнеры — в эти моменты я невероятно счастлива. А еще он умеет быть романтичным и заботливым, если захочет, и, думаю, даже нежным. Вот это странное противоречивое сочетание в нем мне особенно нравится. Северус слушает ее так, словно она действительно говорит не о нем. Он способен вызывать такие чувства? После всех колкостей, что он успел наговорить ей за эти месяцы? Невозможно. — Но и недостатки у него наверняка имеются? — О, безусловно, сэр. Он безумно упрям, самонадеян, язвителен, умеет больно задеть словом, если ему хочется уколоть собеседника без каких-либо угрызений совести, нетерпим к чужому мнению и совершенно нетерпелив. И что самое ужасное, сэр, он абсолютно равнодушен к судьбе домовых эльфов, гоблинов и оборотней. — Поразительный тип, черт бы его побрал! Он занимает все ваши мысли, и именно из-за него вы положили в зелье миссис Вейс календулу вместо расторопши. И как вы сумели так хорошо его узнать? — Я очень наблюдательная, сэр. — И он, разумеется, красив? — Нет, сэр. Во всяком случае, так может показаться с первого взгляда, но настоящая красота всегда проступает изнутри. — Неужели вы готовы мириться со всеми его недостатками? — Если он готов мириться с моими: вы отлично знаете, что у меня их достаточно. Вот, не далее как полчаса назад вы опять сказали, что я упрямая. Помимо этого, я люблю руководить всеми вокруг, объяснять, как правильно, переделывать то, что кажется мне несовершенным, и не полагаться на авторитет и опыт окружающих. Я предпочитаю все перепроверять сама. Порой на это уходит столько времени! — И это только малая часть вашего ужасного характера. — Вам должно быть стыдно, сэр, — произносит она сердито, легонько стукнув его по груди. — Я изливаю вам душу, а вы, вместо того чтобы хоть раз поддержать меня, радостно поддерживаете тему моих недостатков. Северус приглушенно смеется. Сторожка выглядит совсем другой, и он сам — не тем человеком, каким пришел сюда в поисках укрытия. — Засыпайте, Грейнджер. Вы устали и пережили слишком много сегодня. Она тихо вздыхает, ничего не возразив, и ее дыхание щекочет его грудь. Через несколько минут она уже спит, чуть сдвинувшись для удобства, и ее ладонь лежит на его плече. Северус прикрывает глаза, сперва погружаясь в дремоту и думая, что Грейнджер, несмотря на всю ее наблюдательность, многого не видит, потому что он прячет сердце под несколькими бронями. Он всегда был таким: скрытным, одиноким индивидуалистом, не умеющим работать в команде, любящим уединение и тишину. Отчасти он вырос таким из-за отца: любая радость в их доме угасала от его неприязни, любой успех осмеивался как нелепый. Делиться чем-то искренне Северус так и не научился, он и Лили приоткрывал лишь часть себя, но никогда не показывался целиком. Ни одна женщина не стала бы в здравом уме связываться с таким человеком, как он, а Грейнджер — пожалуйста, готова его принимать. Нет, она определенно придумала себе то, чего нет. Она видит настоящее, но не видит спрятанное. Жертвенность ей не присуща — но не жалеет же она его, это совсем не похоже на нее. Черт знает что такое! Мысль, что она готова быть с ним — с таким, какой он есть, — не укладывается у него в сознании. Чушь. Вздор. Не бывает такого в полной разочарований реальности. Или?.. Северус проваливается в сон, но сон больше напоминает кошмар, полный огромных волков, бури, вырывающей деревья с корнем, и чужих голосов. Он блуждает по лесу со скрипучими деревьями без единой тропинки, где ветер носит отголоски слов Грейнджер о необходимости возвращения в будущее. Она даже не догадывается, что в его письме написано строго противоположное предписание. — У вас жар, сэр. Северус неохотно открывает глаза: Грейнджер сидит возле него на коленях, уже одетая, и озабоченно касается ладонью его лба. Рядом с ней стоит ковшик с водой. — Вы выходили из сторожки? — Да, чтобы набрать воды. День сегодня чудесный, сэр, солнечный и теплый. От вчерашней бури и следа нет, кроме поваленных деревьев. В дверь громко стучат, и в окне показывается седая голова мужчины в пыльной широкополой шляпе. За плечом у него торчит старое ружье. Грейнджер, с трудом поднявшись и хромая, приоткрывает рассохшуюся створку окна. — Путники? — добродушный старческий голос доносится до Северуса. — Небось, заблудились и спрятались от вчерашней непогоды? — Да. Мы не предполагаем даже, где находимся. Лошади понесли и сбросили нас, и мы оказались в лесной глуши. Мы блуждаем уже целый день. — Так вы недалече от Гейнсборо, деревушки к северу от Лондона, миль пять отсюда будет. Если пойдете со мной, я охотно провожу, как раз домой путь держу. Грейнджер оглядывается, и Северус коротко кивает, потянувшись к высохшей за ночь одежде. Несмотря на температуру, у него хватит сил добраться до деревушки: там они легко найдут помощь. Но справится ли Грейнджер? Вряд ли она прошагает пять миль, если едва добралась до окна. — У меня с собой ослик, мисс. — Лесничий поправляет шляпу. — Я вижу, вы хромаете. Я повяжу хворост на спину, а вы сядете верхом. Скотинка добрая, не скинет. Северус помогает Грейнджер взобраться на толстенького осла, послушно стоящего рядом с поваленной сосной и размахивающего хвостом, чтобы отогнать слепней. Рука отзывается болью, но боль еще терпима. — Вы очень живописны, если можно так сказать. — Северус идет с левой стороны, придерживая осла за поводья. — На природе вы более естественны, а во дворцах заметно теряетесь — не ваша стихия. — И воздух тут здоровее, — кивает лесничий. — Я всегда говорю: бог с ней, этой городской жизнью, вонь одна, болезни, да люди суетятся, как муравьи. Посмотрите вокруг — благодать! Северус скептически поджимает губы. — У благодати этой глаза волчьи. — А что вы хотите, господин хороший. Природа шутить не любить, но и не обидит без надобности, выкормит, если попросишь: с голоду не умрешь. Ягоды, грибы, корешки — знай только, что искать. По пути они делают недолгий привал в тени раскидистой ели: лесничий Джон разделяет с ними скудный обед — пшеничную лепешку, холодные яйца и вяленое мясо и фляжку с чистой водой. К деревушке они добираются к вечеру. Джон проводит их к своему одноэтажному домику и услужливо предлагает остановиться на ночлег. Его жена, крепкая низкорослая старушка с седыми волосами, собранными в пучок, принимается суетливо расхаживать по комнате, гремя посудой. Северус, присев на жесткий деревянный стул, отказывается от ужина: из-за растущего жара его слегка подташнивает, и единственное, чего хочется, — это лечь в постель и уснуть. Грейнджер же, напротив, охотно придвигает к себе тарелку с простым деревенским ужином и справляется с ним с завидным аппетитом, а затем, налив в глиняную кружку заваренный чай, садится возле Северуса. — Сэр, вам совсем плохо? — Средне по шкале от "сносно" до "отвратительно". Попросите ромашку, она снимет воспаление. Но нам обоим нужен Филипп и возвращение в аптеку. Старушка, вернувшаяся из коровника, торопливо проговаривает, сминая передник в руках: — Там какие-то люди, милочка, разодетые, важные, ищут женщину и мужчину, на вас похожих по описанию. Я сказала, чтобы подождали у сарая, я проведу вас через заднюю дверь. Грейнджер радостно произносит, повернувшись к Северусу: — Наверняка мракоборцы, сэр! Поисковое заклинание удачно работает в умелых руках. Не вставайте, я объясню им ситуацию. Северус не успевает ее остановить, и Грейнджер исчезает в двери вслед за старушкой. Практически сразу она испуганно вскрикивает, и Северус, вытащив кинжал, поднимается со стула. Какого дьявола происходит на улице? В комнате внезапно появляются двое мужчин: один держит Грейнджер, приставив пистолет к ее шее, другой, играя шпагой, окидывает Северуса высокомерным и насмешливым взглядом. — Я вас помню, — спокойно замечает Северус, оценивая обстановку. — Вы вызвали Блэка на дуэль, но струсили драться сами, господин Бут. Что вам угодно? Бут неприязненно морщится, чуть отклонив голову назад. — Мадам Лестрейндж передает свое приветствие. Мы с ней давние друзья, и она решила, что одной фаворитки королю достаточно, а я — что пора свести с вами счеты за Блэка. Благодаря вам он остался жив, что не входило в мои планы. О дуэли узнали: я лишился некоторых привилегий. Пришло время мести, аптекарь. Северус перекладывает кинжал в правую руку, и Бут тут же касается шеи Грейнджер острием шпаги и чуть надавливает. Яркая капля крови проступает на бледной коже, окропляя клинок. — Дернетесь — я ее убью прямо сейчас. Станете вести себя так, как мне необходимо, — я дам ей время. Северус шепчет заклинание, и шпага, дернувшись, вылетает из рук Бута, падая ему под ноги. Северус бросается ему навстречу, грубо оттолкнув плечом, но в щеку ему упирается дуло пистолета. — Я предупреждал вас. Лесли, убей девчонку и оторви прядь волос — принесем как доказательство для мадам Лестрейндж. Но Лесли почему-то выпускает пистолет из руки и, пошатнувшись, мешком оседает на пол. Грейнджер судорожно прижимает руку к шее, задыхаясь, и вцепляется в спинку стула, чтобы не упасть. Позади Бута, в распахнутых дверях, появляется голова Кастора, а за спиной — мрачные лица Боунса и Филиппа. — Опустите пистолет, Бут. — Кастор направляет на него палочку. — И протяните вперед руки. Я вас арестовываю. Бут сплевывает ему под ноги. — Вы кем возомнили себя, мальчишка? Кастор, театрально вздохнув, достает из кармана небольшой золотой жетон с выгравированной на нем буквой "М" и машет им перед самым носом Бута. — Отдел мракоборцев, личное подразделение премьер-министра. Еще вопросы, господин Бут? Веревки оплетают запястья Бута, недоверчиво усмехающегося Кастору, и лишают его возможности двигаться. Кастор достает книжечку и перо и принимается что-то сосредоточенно записывать. Северус, заметив, что Грейнджер едва держится на ногах, немедленно оказывается возле нее и берет за руку. — Я рядом, не бойтесь, — шепчет он ей на ухо. — Филипп сейчас нами займется; сперва вами, конечно. — Мы едва не опоздали. Нас сбило с толку платье, которое вы оставили в лесу. — Филипп тут же усаживает Грейнджер на стул и внимательно осматривает, а затем ощупывает ее распухшую лодыжку. — Кость цела, иначе вряд ли вы бы столько продержались. Потерпите немного, хорошо? Несколько секунд, возможно, будет немного больно. И он уверенно направляет палочку на ее ногу. Грейнджер, стиснув пальцы, прикрывает глаза, мужественно выдерживая лечение. Отпустив ее, Филипп принимается разматывать повязку на предплечье Северуса. — Любопытная татуировка, сэр. — Он впивается взглядом в Черную метку. — Где вы ее сделали? — Я вам расскажу, если поступите на четвертый курс. — Северус опускает глаза на рану от укуса. Проколы от зубов вздулись по краям, запекшаяся кровь потемнела. — Выглядит скверно. — Вы горите, — замечает Филипп обеспокоенно. — Без лекарств я бессилен, и потом — нельзя исключать бешенство. Господа займутся преступниками, а я сейчас же забираю вас домой, довольно с вас происшествий. ...Констанция, всплеснув руками, выбегает в холл вместе с Фобосом и вытирает выступившие слезы ладонью. — Я себе места не находила, спать не могла, все чудище гладила, — признается она, суетясь возле них. — Мисс, я вижу, с вами все хорошо, устали только. А с вами что, сэр? Никак покусал кто? Неужто волки? Тома же, сапожника, на прошлой неделе покусали, так и помер уже... — Констанция! — Филипп закатывает глаза и подставляет Северусу плечо. — Пожалуйста, без ваших рассказов. Несите теплую воду и полотенце, мы пока поднимемся наверх. Мисс Грейнджер, я уверен, что видел на полках склянку с порошком пижмы. Захватите ее с собой. — Доза должна быть минимальна. — Северус поднимается по лестнице, держась одновременно и за Филиппа, и за перила. Реальность вокруг него плывет, рубашка от жара становится мокрой. — Иначе вы меня убьете быстрее, чем воспаление. Добавьте еще унцию синюхи и две щепотки чеснока. Филипп возится с ним до самой ночи, приготовив противовоспалительный отвар вместе с Грейнджер, уже переодевшейся в домашнее платье. Температура слегка падает, но тошнота не проходит, и рана продолжает выглядеть вспухшей. — Отвар быстро не подействует, — успокаивающе произносит Северус, глядя на встревоженного Филиппа. — Вы пока что сделали все, что могли, отправляйтесь спать. Если утром ничего не изменится, мы попробуем другой способ. — Я опасаюсь бешенства. — Филипп расправляет рукава рубашки. — Вас укусили вчера, верно? А воспаление уже идет полным ходом. Так быстро распространяются только серьезные болезни. — Значит, отращу клыки, буду истекать слюнями и бросаться на Фобоса, — скептически отвечает Северус. — Запрете меня в этой комнате, и я стану местной легендой — чем-то вроде упыря в доме Уизли. Филипп нервно закусывает губу. — Вы бредите, сэр. — Юноша, оставьте меня в покое на некоторое время. И вы, Грейнджер, идите спать. Я хочу выспаться, прежде чем на меня обрушатся новые заботы и подробности о гоблинах и королях. Грейнджер решительно возражает: — Нет, сэр, и не настаивайте — я останусь. Кто-то должен запомнить момент вашего превращения в страшное существо. И потом, я слишком переутомилась, чтобы спать. Я почитаю немного. Северус лениво заворачивается в одеяло. Из приоткрытого окна веет ночной прохладой. Грейнджер с распущенными волосами, мягкость которых ему теперь известна, забирается с босыми ногами в низкое кресло у камина. — Что вы собираетесь читать? В ее карих глазах танцуют смешинки. — Учебник по зельеварению, сэр. — Боги! Клянусь: как только я встану, швырну его в огонь. Ничего полезного в нем нет, Грейнджер; в конце концов, вы давно не семикурсница. — Но курс расширенный, сэр. Значит, он выходит за пределы школьной программы, верно? Северус не отвечает. Пульсирующая боль в месте укуса постепенно отступает, успокоенная отваром, и сон захватывает его прежде, чем он придумывает невероятно остроумную реплику. Темнота не наполняется никакими образами, оставаясь черной плотной завесой с редкими вспышками света. В одно мгновение Северус сквозь сон чувствует робкое прикосновение мягких губ к своим. Инстинктивно приподняв руку и не открывая глаз, он на ощупь касается нежной кожи щеки. Поцелуй растворяется в темноте, и в воздухе остается лишь едва уловимый запах жимолости.

Филипп

Грозы, пронесшиеся над Шотландией, приносят долгожданную прохладу, и Филипп, выйдя заранее, чтобы успеть на дилижанс до Донкастера, полной грудью вдыхает влажный воздух. С утра он уже успел навестить аптекаря, но нашел его в том же состоянии, что и вчера вечером. Мисс Грейнджер обеспокоенно предлагала несколько рецептов зелья, но Филипп отверг все — к ее большому разочарованию — и настойчиво предложил подождать до вечера. Если у господина Снейпа действительно бешенство, начнут проявляться характерные симптомы, а без них лечение пойдет наугад, что нельзя допускать. В остальном его ситуация складывается довольно удачно — разумеется, после того, как Филипп сумел взять себя в руки и принял помолвку Джеммы как временную неприятность. За счастье стоит бороться, и он будет бороться до конца. Пассажиры дилижанса увлеченно обсуждают беспорядки в столице, которые для магглов выглядят как недовольства рабочих, хотя являются гоблинским восстанием. Гоблинский вопрос, конечно, все еще стоит остро, и повторное восстание вполне вероятно, но трансгрессия в столице уже возможна. Среди погибших сейчас называют нескольких членов Министерства и придворных советников, среди которых — трое приближенных короля и премьер-министра. Уолполу, впрочем, удалось скрыться, но вряд ли кого-то это удивляет. Поднявшись на второй этаж больницы, занимающей небольшой двухэтажный дом, Филипп застает доктора Крейна уже за раскладываем инструментов. В соседних комнатах располагается родильная палата и операционная, на первом этаже — отделение для умалишенных. — Добрый день, господин студент, как ваше утро? Вижу, вы чем-то озадачены? — Сэр, как вы считаете, может ли бешенство проявиться на второй день? Моего знакомого укусил позавчера волк, рана воспалена, и жар плохо сбивается. Я дал ему отвар из трав, но нужного эффекта он не возымел. Доктор пожимает плечами. Он напоминает нахохлившуюся ворону: его седые волосы торчат в разные стороны, большой круглый нос сдавлен очками, походка шаркающая и тяжеловесная. Но человек он добрый и честный, хоть и несколько сварливый. — Мне трудно сказать вам точно, Филипп. У меня не такая обширная практика с серьезными ранениями, я специализируюсь на простом, как вы успели заметить. Ожоги, ушибы, выбитые зубы, сломанные конечности, поносы и отравления. С укусами волков я знаком, их на моей жизни было предостаточно. Но насчет болезни, передающейся через слюну, я ничего толком не знаю. Могу только предположить, что вы рассуждаете верно, и в этом случае у вас мало времени. Филипп помогает протереть инструменты спиртом и впускает в комнату первого пациента — девушку лет семнадцати с перевязанной ногой. Ее соломенные волосы стыдливо спрятаны под платок, и только кончик косы лежит на высокой груди. — Что с вами случилось, милочка? — Я колола дрова, сэр, на прошлой неделе, и топор попал по ноге. Дел много, сэр, только сейчас и добралась... Доктор разрезает повязку и недовольно причмокивает: рана, довольно глубокая, уже сильно гноится. — Как же вы так запустили, дитя? — Так за скотиной некому присмотреть... До вас еще и добраться надобно... — Филипп, подайте спирт и скальпель. Сперва очистим рану, удалим весь гной и наложим компресс, а послезавтра, если нагноение уйдет, зашьем. Вам придется остаться в больнице, душечка, это совершенно бесплатно. Если я вас отпущу, вы продолжите терзать рану, и не дай бог до заражения дойдет. Следующего пациента, мальчика лет десяти с зеленоватого цвета кожей, вносит на руках рослый мужчина — очевидно, его отец. — Наелся волчьих ягод на спор, — поясняет отец. — Помрет, да? Говорит, с десяток заглотил. — Заглотил или жевал? — живо интересуется доктор, ополаскивая руки. — Филипп, прибор для промывания, ложку и таз. Попробуем вытащить ягоды рвотой. Они насчитывают около пяти ягод, вышедших с рвотными массами, и Филипп тихо замечает, отведя доктора в сторону: — Предлагаю смешать настойку боярышника с толчеными ягодами малины и добавить корень горечавки. Снадобье нейтрализует яд. Доктор колеблется: — Нестандартное лечение, студент. Вы уверены, что оно поможет? Такому обучают в университетах? Травничеству? — Я даю слово, что с ребенком ничего плохого не случится. — Хорошо. Делайте то, что считаете нужным, под вашу личную ответственность, вот только горечавки у нас маловато. Филипп занимается ребенком около двух часов, разговаривая с ним, чтобы отвлечь от неприятной боли, и одновременно приготавливая зелье. Мальчишка оказывается смышленым и храбрым, и выясняется, что таким спором он пытался отстоять честь своей сестры, которую несправедливо оскорбила ребятня. — Я тоже любил проказничать на спор, когда мне было столько же, сколько тебе. — Филипп взбалтывает настойку боярышника и проверяет ее прозрачность на свет. — Однажды я весь покрылся зелеными колючками, но спор выиграл. Да, на первом курсе, оказавшись за пределами церковной семинарии, он был сущим наказанием для своих старост и декана, увлеченно соперничая с гриффиндорцами и когтевранцами и влезая во всевозможные переделки. Громовещатели от тетушки прилетали к нему каждую неделю, а письма от его преосвященства были полны просьб не забывать о благочестивом поведении, однако в свои одиннадцать Филипп успешно разделял церковное смирение и борьбу за место под солнцем в жестокой реальности. Затем, поняв, что с ним считаются, и приобретя несколько друзей, успокоился и одержимо занялся делом — учебой и фехтованием, поглощая все учебники подряд и посещая столько предметов, сколько мог. На пятом курсе уже его выбрали старостой, однако, не выдержав бесконечной ответственности за беспечность и проступки однокурсников, Филипп упросил декана передать должность другому слизеринцу: все остались довольны. Противоположный пол мало его интересовал, и Агата оказалась его первой и неожиданной влюбленностью, в то время как юноши его возраста успели поухаживать за десятком девушек в школьные годы. ...У его преосвященства Филипп оказывается только около восьми вечера. Лондон, пустой и притихший, едва слышно жужжит вокруг него в наступающих сумерках, когда он сворачивает к архиепископскому дворцу со склянками разноцветных зелий в кармане. Архиепископ встречает его приветливо, будто мгновенно забывает все прошлые недопонимания. В круглой голубой зале горят несколько свечей и на столе уже накрыт легкий ужин на двоих. — Филипп! Как же приятно увидеть тебя снова, сын мой. Джемма у меня, и мы собирались трапезничать. Присоединяйся, если желаешь. Филипп, поколебавшись, охотно соглашается. Дома нет ничего съестного, а ужинать у аптекаря ему совестно: Констанция и так переживала последние дни, а он еще заставит ее готовить лишнюю порцию. — Джемма в саду, собирает розы для букета. — Архиепископ усаживается за стол и делает взмах ладонью, приглашая Филиппа последовать за ним. — Говорит, что в моем доме мало цветов. А я отвечаю, что она и есть мой главный цветок. Филипп молча выпивает стакан воды, чтобы смочить горло. — Я понимаю причину твоей грусти. — Архиепископ отрывает веточку винограда от большой кисти, лежащей в вазе. Его толстые пальцы делают это на удивление ловко. — Я и сам, признаться, недоволен помолвкой. Видит бог, я был полностью убежден, что Джемма откажет Блэку. Ведь он роялист, и более того: какая у него репутация! Воистину неисповедимы пути господни. Филипп тихо произносит, глядя на виноград: — Джемма приняла его предложение из-за меня. — Господи помилуй, что ты натворил? — Сказал, что люблю ее. Архиепископ с любопытством изучает его, отправляя в рот ягоду за ягодой. Его пухлые губы становятся влажными от сока. — И девочка, разумеется, приняла предложение Блэка прямиком тебе в наказание. Ты сильно обидел ее, когда внезапно увлекся этой недотрогой Агатой. Господи, помоги нам распутать клубок судеб! Ведь Джемма тебя любит. Тут недавно слышал — плачет в саду. Я подумал — о матери волнуется, больна совсем, да ты не хуже меня знаешь... Дети, дети, когда вы оба повзрослеете? И архиепископ огорченно качает головой, а затем продолжает: — От Блэка можно избавиться лишь двумя способами: открыто разорвать помолвку или устранить источник — то есть самого жениха. Признаться, Блэк меня настораживает: непростой он человек, по глазам вижу. Да род его и не отличался добропорядочностью. Бабка его собственную сестру со света сжила, а племянника на каторгу отправила. А уж скольких людей они погубили... Темная сторона Филиппа на несколько мгновений одерживает верх, живо рисуя себе картину легкой победы: исчезнет Кастор — исчезнет и препятствие к счастью. Но, поборов это искушение, он просит бога простить ему такие страшные мысли. Кастор его друг, а друзей не предают. Джемма, вошедшая в залу с охапкой розовых и белых роз, на секунду замирает в дверях, встретившись с Филиппом взглядом. Однако, не произнеся ни слова, она хладнокровно проходит к инкрустированному столику у окна и неспешно ставит букет в китайскую вазу. Лакей, предусмотрительно принесший кувшин с водой, помогает ей обрезать колючие стебли. — Садись ужинать, дорогая. — Архиепископ принимается за жаркое. — Поросенок очень хорош, мясо нежное, как ты любишь. Мы с Филиппом умираем с голоду. Джемма стряхивает листок с голубого шелкового платья и садится напротив Филиппа, всем своим видом показывая, что его общество ей неприятно и она совсем не рада его видеть. Филипп берет вилку, позабыв о ране на ладони, полученной от скальпеля, и болезненно морщится. — Что с вами? — немедленно осведомляется Джемма, отрезая себе кусочек мяса. — Пустяки. Моя личная оплошность на работе: в середине дня попался буйный пациент, мы с доктором Крейном насилу его успокоили. И, как видите, меня хорошо перевязали: у Мэри легкая рука. Голубые глаза Джеммы темнеют. — Мэри? — Акушерка. Мы работаем в соседних палатах. — Вы устроились на работу? Филипп сглатывает, пытаясь выдержать ее пронзительный атакующий взгляд. — Хочу набраться некоторого опыта перед поступлением на следующий курс и одновременно занимаюсь науками. Химией, анатомией, биологией: штудирую учебники целыми днями, а господин Снейп мне помогает разобраться с самыми трудными понятиями. Джемма протыкает вилкой мясо. — Я вам завидую, Филипп. Как бы мне тоже хотелось учиться и быть полезной обществу. Вы бы могли рассказать мне о... Впрочем, оставьте, у меня и своих дел хватает. Как поживает мисс Грейнджер? Кастор рассказал мне о произошедшем и об аресте Бута. Хорошо, что вы успели вовремя. Архиепископ промакивает губы салфеткой. — Гоблинами необходимо заняться и провести публичные наказания, а Диггори все медлит. Никак не пойму, что у него на уме на самом деле. И Певерелл подозрительно затих, а ведь мы рассчитываем на его поддержку. К сожалению, устранить Георга во время восстания не удалось: мракоборцы Диггори не отходили от короля ни на шаг, но есть и другие способы... — У нас мало времени, дядя. — Джемма рассерженно встряхивает головой. — Георг не слишком здоров, если он умрет, то власть перейдет к Фредерику, а тот гораздо популярнее среди народа. — Не соглашусь с тобой, дорогая. Фредерика поддерживают лишь те, кому Георг невыгоден. Они быстро изменят свою лояльность при возвращении настоящего наследника. Филипп отодвигает тарелку и негромко произносит: — Наследник, который даже не знает, что представляет из себя его народ. Наследник, всю жизнь проживший в далекой стране. Он просто пешка в ваших руках, удобная и послушная. Вы станете направлять его, а он в благодарность возвысит вас в обществе. Только Чарльз не так простодушен, как вам кажется. Однажды он начнет думать самостоятельно, и вот тогда, вероятно, полетят головы. Произойдет это довольно быстро. Архиепископ комкает салфетку в ладони, размышляя над его ответом. В залу заглядывает лакей и вежливо докладывает: — К вам посетитель, ваше преосвященство. Лорд Мальборо — прикажете принять? Архиепископ с неуклюжестью полного и пожилого человека поднимается на ноги и покидает комнату, оставляя Филиппа наедине с Джеммой. Та немедленно бросает ужин и, пройдясь по зале, небрежно поправляет розы в золоченой вазе. — Любопытно: когда вы собираетесь рассказать Кастору о своих политических пристрастиях? — Филипп поворачивается к ней и кладет локоть на спинку стула. — Или вы собираетесь водить его за нос до тех пор, пока он не догадается сам? — Именно. — Джемма опирается о столик. — Уверена, к тому моменту я буду давно замужем. — Вам не кажется это несколько жестоким и бесчестным? Я бы сказал — подлым. Не ожидаешь подобного от племянницы человека, близкого к богу. Джемма гневно вспыхивает. — Вы забываетесь. — Да, разумеется. Кто я такой, чтобы говорить вам о чести — приемный мальчишка без денег и имени. Возможно, поэтому вы и согласились на предложение господина Блэка? Спокойная жизнь в прекрасном доме среди роскоши и комфорта. Джемма резко меняется в лице, ее глаза вдруг становятся большими, и в них мелькает отчаяние. — Неправда. Кастор... — Кастор вас не любит, — перебивает Филипп раздраженно. — Он влюблен в мисс Пруэтт: я лично слышал — не специально — обрывок их разговора вечером перед бурей. Вы для него удобная партия — одним словом, чтобы матушка отстала. Джемма наклоняется к розам, вдыхая аромат. — Я прекрасно осознаю, что у него нет никаких особенных чувств ко мне, но он благородный и надежный человек, что бы о нем ни говорили, и мы будем друзьями, будем заботиться друг о друге, уважать... Филипп саркастически смеется. Ему становится настолько смешно, что он не останавливается добрых две минуты. Джемма наблюдает за ним, как за сумасшедшим, насмешливо морща нос. — О каком уважении вы говорите, собираясь лгать человеку в лицо с самого начала? Честное слово, Джемма, прекратите, я не готов слушать этот вздор. Она гневно сверкает глазами и, оттолкнувшись от столика, подходит к нему. — Так уходите, Филипп. Он поднимается ей навстречу, и их лица оказываются слишком близко друг к другу. Филипп произносит громким шепотом: — Джемма, я прошу вас: довольно разыгрывать не нужную никому драму — разорвите помолвку и будьте со мной. — Вашей второй Агатой... — Агата была облаком, которое растаяло в небе. — Филипп с усилием отрывает взгляд от ее приоткрытых губ. — Я увидел ее сквозь стекло цветочного салона и влюбился в образ, но я не любил ее. Вернее — мне нравилось быть влюбленным в воздушность. Но сейчас я понимаю, что могу быть только с такой женщиной, как вы: гордой, и смелой, умной, разделяющей мои интересы — ведь наши вкусы во многом совпадают — но в то же время чуткой. Под всеми вашими знаменами Жанны д'Арк спрятано самое настоящее девичье сердце. И я его люблю. И мне не стыдно повторить это столько раз, сколько потребуется, чтобы вы поверили мне. Джемма в смятении опускает голову, намеренно не встречаясь с ним взглядом. Филипп тихо продолжает: — Но я также понимаю, что вы предпочтете мне Кастора и останетесь правы только с точки зрения здравого смысла. Я ничего не могу вам дать, кроме любви, я едва содержу себя: в комнате, которую я снимаю, у меня четверть подсохшего хлеба и несколько яблок, рубашек всего две и не самого лучшего качества, мебель старая и противно скрипучая. Господин аптекарь часто оставляет меня ночевать у себя в гостиной, а Констанция печет восхитительные пироги и отлично управляется с мясом — в эти дни я чувствую себя не таким одиноким. Вы возразите, что его преосвященство готов дать мне все, что я попрошу, но я не хочу принимать дары из чужих рук, я не хочу быть никому обязан. У меня есть своя гордость, Джемма, и я желаю пройти свой путь самостоятельно. Возможно, я стану кем-то известным, возможно — останусь доктором в городке, чье имя никогда не вспомнят. Но моя честь останется незапятнанной. Поэтому, попросив вас быть со мной, я поступил эгоистично, забудьте мои глупости, ведь я словно заранее обрекаю вас на не самое безбедное существование, а я бы хотел для вас только лучшего. Сейчас, когда я говорю вам все это, мне все больше становится ясно, что любовь не способна преодолеть трудности, которые бы встали на нашем пути. Любовь не всесильна, хотя все привыкли воспринимать ее таковой. Если церковь и научила меня чему-то, так это смирению и умению радоваться малому, но не сворачивать с дороги. Джемма становится бледна, словно вся кровь отхлынула от ее лица, но не произносит и слова. Филипп, коротко поклонившись ей, торопливо выходит из залы, уже на пороге услышав, что она окликает его. — Филипп, подождите! Филипп! Но он не оборачивается. Сила своих собственных слов, их правдивость и честность вдруг обрушиваются на него самого ледяным водопадом. Бестолковый мальчишка! Ему нужно много, очень много трудиться, а не просто бросаться словами, пытаясь убедить окружающих в своих намерениях, и он лишь в самом начале пути. Обещать что-то было бы нечестно, брать на себя ответственность за чужое благополучие — тем более. Возможно, Джемма любит его недостаточно сильно, чтобы отказываться от нынешней жизни, да и не любая любовь — жертвенна. А жертвенная любовь самая мучительная и трудная, и пусть она минует ее. Кто знает, он может быть для нее тем же придуманным образом, каким для него была Агата, но реальность сурова, и реальность все расставляет по правильным местам. Каждый занимает то положение в жизни, что ему предписано, и положение слишком сложно изменить, порой — невозможно. Аппер-Фледжи уже погружается в ночной сумрак, и дом аптекаря смотрит на узкую улицу желтоватыми глазами окон. Констанция возвращается к приготовлению позднего ужина, радушно впустив Филиппа внутрь испачканными в муке руками. Выбежавший за ней Фобос приветственно трется о его ноги, не давая пройти. Взбежав по лестнице, Филипп застает мисс Грейнджер и аптекаря за очередным жарким спором и прячет улыбку, кашлянув, чтобы предупредить о своем появлении. — Филипп, святые небеса, вы очень вовремя. — Мисс Грейнджер останавливается напротив него с раскрытой книгой в руках. В ее глазах светится искреннее негодование. — Объясните этому безумцу, что невозможно смешивать аконит и синюху в равных пропорциях в одном зелье! Это убийственно! Филипп переводит взгляд с книги на аптекаря. Тот сидит в постели, записывая что-то на листке пергамента, и вид у него неважный. Скорее всего, жар так и не спал. — Где вы об этом прочитали? — Вот именно! — подхватывает Снейп язвительно. — В учебнике для семикурсников сомнительного авторства, представляющем для мисс Грейнджер огромный авторитет. Она громко фыркает в ответ. — Дело не в учебнике, а в здравом смысле, сэр. Вы намереваетесь себя убить? — В целом для этого рановато, но при подобном исходе никто не помешает вам продолжать читать эту чушь и свято ей верить. — Мерлин, чему еще следует верить, если не научным трудам? Филипп берет книгу из ее рук и быстро пробегает страницу по диагонали. — Послушайте, но здесь четко говорится, что два сильнодействующих ядовитых вещества можно смешивать при условии некой нейтрализации обоих третьим ингредиентом: пиявками, экстрактом женьшеня или когтями саламандр. — И неизвестно, в какой пропорции... — Мисс Грейнджер предпочитает подождать, пока я превращусь в настоящего волка, — поясняет Снейп, и на его губах играет легкая усмешка, но взгляд внимательно следит за каждым ее движением. — Сэр, перестаньте, — произносит она, вздохнув, и кладет книгу на кресло. — У меня уже голова идет кругом. Пойду попрошу Конни принести нам чай и закуски. Филипп придвигает стул к кровати и, присев на край, осторожно разматывает край повязки, прикрывающей укус. Она пропитана желтыми выделениями, довольно неприятно пахнущими. Глаза аптекаря с красными белками щурятся от пламени свечей. — Сэр, к черту зелье, давайте обратимся к заклинаниям. Вы выглядите ужасно, и болезнь явно набирает силу. Не стоит рисковать и ставить на себе эксперименты. Вы только нервируете мисс Грейнджер. Аптекарь хмыкает. — Мисс Грейнджер сама кого угодно заставит нервничать. Вы хотите немного попрактиковаться в темной магии? Доставайте палочку, не бойтесь. Повторяйте за мной, отчетливо и не торопясь. С темной магией нельзя обращаться небрежно, поэтому будьте предельно внимательны. Филипп медленно проговаривает слова на латыни, направив палочку на рану: сперва края ее разбухают, кровь, проступая наружу, превращается в пузыри, затем места укуса вдруг затягиваются, но кожа приобретает серый цвет, резко покрывается шерстью, а голова аптекаря превращается в волчью, в то время как тело остается человеческим. Вошедшая Констанция взвизгивает, роняя поднос, Фобос, лежащий на подоконнике, ощетинивается и яростно шипит, Филипп в ужасе замирает, понимая, что не знает оставшихся слов заклинания, и только мисс Грейнджер, в одно мгновение оказавшись рядом с ним, твердым голосом заявляет: — Повторяйте быстрее: Peda inpeda. Prepeda. Conpeda prepedias inpediae. Conpedia. Филипп повторяет слова, пытаясь проникнуть в их смысл, но он ускользает от него. Голова аптекаря снова становится человеческой, к его великому облегчению, и шерсть исчезает, а от раны не остается и следа. Несколько секунд в комнате стоит мертвая тишина, нарушаемая лишь звоном осколков, собираемых Констанцией. — Вы все-таки намеревались убить себя, сэр? — осведомляется мисс Грейнджер невероятно ледяным тоном, скрещивая руки на груди. — Вы не подозревали, что Филипп слышит заклинание впервые? Аптекарь с любопытством осматривает свои ладони. — Заклинание не должно было дать такой эффект; во всяком случае, я не предполагал, что мы настолько отклонимся от цели. Скорее всего, юноша плохо выговорил слово "antilupus". Но меня больше всего поражает, что вы откуда-то знаете окончание. Мисс Грейнджер возмущенно отзывается: — Не поверите, сэр, но из справочника по темным искусствам. — Неужели вы изучали темную магию, Грейнджер? — Не по своей воле, сэр. Аптекарь скидывает одеяло и, подойдя к креслу, швыряет учебник зельеварения в тлеющие угли камина. Огонь тут же охватывает обложку, и книга превращается в горстку пепла две минуты спустя. Глаза мисс Грейнджер наполняются слезами, и она, развернувшись, исчезает в темноте лестницы вслед за ворчащей Констанцией. Фобос, мяукнув, одним прыжком догоняет их, негодующе подняв хвост вверх. Филипп неуверенно произносит, убирая палочку в карман: — Вы погорячились, сэр. Ничего плохого в доверии к научным источникам нет: я ведь использую их при обучении и подготовке к экзаменам, как и сотни других студентов. А преподаватели успешно обучают по ним, как и вы сами, когда работали в Хогвартсе. Снейп раздраженно поджимает губы. — Наступает время, когда вам стоит доверять опыту и уже приобретенным знаниям, а не постоянно сверяться с пыльными страницами. Если перед операцией вы все еще читаете главу "Хирургия", вам нечего делать в медицине, юноша. — Тем не менее это не дает вам права сжигать книги, сэр. Особенно чужие. — Пожалуй. — Снейп проводит рукой по растрепанным волосам и поправляет воротник рубашки. — Почему вы пришли так поздно? Вас задержали в больнице? — Я был у его преосвященства. Принес ему зелья от подагры и мигреней и заодно поужинал: есть после тяжелого дня хочется страшно, а обременять ваш дом мне неловко, сэр. Завтра мы сможем продолжить обучение? Снейп одобряюще похлопывает его по плечу. — Разумеется. Идемте вниз, юноша, отведаем пирог. У меня, так сказать, проснулся волчий аппетит. Однако дверь на кухню оказывается заперта, и за деревянным полотном слышны приглушенные женские голоса. — Вы явно наказаны, сэр, и я вместе с вами. Констанция — опасная женщина. — Филипп смеется, заметив удивление на лице Снейпа. — Ничего не остается, как провести остаток вечера в гостиной. Кроме того, вы не знаете последних новостей, и я охотно расскажу вам все, что успел разузнать. В свой низенький дом Филипп заходит около полуночи, непрерывно зевая. Его сосед, снимающий вторую комнату на первом этаже, разогревает на кухоньке котелок с бобовым варевом. — А, студент Принц. Наконец-то! Тебя уже час дожидается какая-то дама, пришлось впустить ее в твою комнату. По говору будто знатная, но лицо спрятано под капюшоном. Филипп стремительно проходит к себе, перешагнув через три старинные ступени, и приоткрывает дверь. У камина стоит Джемма, протягивая ладони к огню, который она сама же и развела. Шотландская ночь прохладна, а его комната слишком близко к земле и сырости. — Зачем вы пришли? Джемма оборачивается. Она одета в простое серое платье и синий шерстяной плащ. Но и эта кажущаяся простота выглядит слишком роскошно в окружающей их обстановке. — Вы не рады видеть меня? — интересуется она тихо, глядя на него внимательно. — Я принесла вам немного угощений. Филипп болезненно морщится. — Оставьте вашу жалость для других и забирайте все угощения обратно во дворец. Джемма стискивает пальцы. На одном из них блестит золотое помолвочное кольцо с сапфиром. — Филипп, я прошу вас принять их. Считайте, что они от дяди, а не от меня. Так вам приятнее? Он нервно заправляет прядь волос за ухо. — Хорошо. Что-то еще? — Мне нужна ваша помощь. — А! С этого стоило начинать. — Филипп ворошит поленья чугунной кочергой и подкладывает еще два, чтобы комната не остыла к утру. — Учтите, в политических заговорах я не участвую. Джемма достает из сумочки письмо, сложенное в несколько раз. — Оставьте его в таверне "Белый слон" на полке с часами, что слева от окна, — шепчет она, протягивая ему листок. — Там всегда людно — вас никто не заметит. Я не могу появляться в таких заведениях, а вы меня выручите. Я только вам и доверяю. Филипп задумчиво потирает подбородок. Разум подсказывает, что от якобитов стоит держаться подальше, сердце требует извлечь выгоду, чтобы хоть на мгновение заглушить боль. — Я соглашусь помочь вам за небольшое вознаграждение: скажем, за один поцелуй. Джемма справедливо возмущается: — Назовите другую цену. — Исключено. — Это шантаж, Филипп. — Тогда ваш непутевый Чарльз останется наследником ничего, чем, он собственно, и является. Выбирайте. Джемма переступает с ноги на ногу, и в ее глазах отражается одновременно и гнев, и отчаяние, и сомнение. Филипп криво улыбается, с одной стороны, наслаждаясь ее положением, с другой — пытаясь держать себя в руках. — Вы невозможный, невероятно дерзкий нахал, — наконец отчеканивает Джемма, меряя его уничтожающим взглядом. — Закройте глаза и не вздумайте их открывать. Филипп пожимает плечами, послушно исполняя ее условие. Сперва он слышит лишь только треск поленьев и шаги на мостовой, а затем губы Джеммы касаются его губ на долю секунды — блаженство, ни с чем не сравнимое и совершенное. Огорчение, что поцелуй прекратился, не успевает его настигнуть, ибо ее губы прижимаются к его губам снова: в этот раз настойчиво, жадно и властно, ее руки оплетают его шею, ее грудь льнет к его груди. — Если вы скажете, что я ваша... — шепчет Джемма, задыхаясь. — Я буду вашей... Чувствуя, как бешено бьется сердце, Филипп качает головой и кладет ладони на ее плечи, слегка отталкивая от себя, возвращая безопасную дистанцию. — Я назову вас своей или у алтаря, перед лицом Бога, или никогда, — говорит он твердо, не сводя глаз с ее красных от поцелуев губ. — Вы племянница архиепископа, я долгие годы учился в церковной школе — мы не имеем право преступать нравственные законы, Джемма, слово божье у нас в крови, хотим мы это или нет. Мы оба себя не простим. Опомнитесь. И забудьте мою просьбу и дерзкую выходку с поцелуем, и не разрывайте помолвку. Возможно, то, что вы принимаете за любовь, простая страсть, Джемма. Вы очень страстная натура, вы всегда такой были, и поэтому вы так увлеклись идеей Чарльза. Вам непременно необходимо чего-то добиваться. Но страсть имеет обыкновение проходить, а обыденность, увы, остается. Представьте себя запертой в этих или других похожих тоскливых стенах с человеком, к которому вы потеряли интерес. Джемма, прижимая дрожащую ладонь к шее, проходит к окну и прислоняется лбом к холодному стеклу. — Вы специально мучаете меня, — шепчет она изнеможденно. — Вы хотите, чтобы я сходила с ума, не спала ночами, мечтая о вас, проклиная себя за это ребяческое поведение с Кастором... Неужели вы считаете, что женщина не знает, на что она готова ради любви? Я готова умереть ради дела Чарльза, а вы пугаете меня возможной бедностью при вашем явном таланте к врачеванию. Филипп нетерпеливо взмахивает рукой. — Джемма, вы сравниваете несравнимое. Будто не слыша его, она продолжает говорить — с самой собой и со своей душой. — Вы думаете, так легко разорвать помолвку? Матушка Кастора на радостях уже назначила день свадьбы и разослала под сотню приглашений. И моя матушка с братом чрезвычайно воодушевлены и питают надежды, что я наконец буду пристроена и брошу весь свой нескончаемый энтузиазм на семью. Матушка больна, она умело использует болезнь, надавливая на мои слабые места. Я потеряла отца, теперь и мама почти не выходит из своей комнаты... Филипп усмехается. Уж разумеется, ее родные искренне счастливы, что Джемма станет частью обеспеченной семьи с высоким социальным статусом. Они всегда относились к нему тепло, но несколько отстраненно, четко давая понять, что он для них остается чужим, как кукушонок в гнезде соловьев. — И вы не знаете всей правды. — В голосе Джеммы звучат слезы. — Помните документ, что мы забрали в Риме из старого особняка? Денег хватило лишь на уплату двух третей отцовского долга. И матушка невероятно деликатно намекнула Кастору об этой неприятности, а тот, человек широкой души, тотчас исправил наше положение. Я у него в долгу, Филипп. Как я посмею теперь поставить его в скандальное и унизительное положение своим отказом? Филипп прислоняется затылком к стене. Несколько долгих секунд они с Джеммой молча изучают друг друга, замерев на месте. Филипп чувствует, что запутывается в клубке противоречий, и прочные нити крепко связывают его по рукам и ногам. — Вам пора возвращаться домой, Джемма. Уже далеко за полночь, и мы оба устали, а я встаю на рассвете, чтобы сразу приступить к занятиям. Она коротко кивает. — Вы устали от меня, Филипп, и вы правы: я сама не своя сегодня, с тех пор как вы сказали мне... Неужели мы так и простимся? — Я не вижу выхода из сложившейся ситуации: вы должны гордиться собой, Джемма, что вовлекли всех нас в один бешеный водоворот. В моих силах лишь вызвать Кастора на дуэль, что будет еще большим ребячеством, чем ваш поступок. Я не могу всерьез драться со своим другом. Джемма бросает на него быстрый взгляд и отводит глаза. — Кастор опытный дуэлянт. — Однако фехтую я лучше, чем он. Он-то воображает, будто нет никого искуснее его, но я видел, как он сражается. Его техника далека от совершенства. Поверьте человеку, который практически спал в обнимку со шпагой всю свою школьную жизнь. Джемма слабо улыбается, и ее глаза наполняются лаской. — Вы невероятно самоуверенны, но мне это всегда нравилось. Спокойной ночи, Филипп, я не смею более отнимать ваше драгоценное время. Он собирается спросить, придет ли она снова. Но, поняв невозможность этого вопроса, лишь отворачивается к огню. Джемма стоит неподвижно, глядя на него с тоской, а потом, накинув капюшон на голову, выбегает из комнаты.

Элизабет

Они выезжают рано утром вместе с обозом, везущим в Новый Орлеан товары на продажу: индиго, рис и золото. Жители Нового Орлеана, будучи преимущественно французами и испанцами, охотно покупают предметы роскоши, чтобы устроить свой дом наподобие далеких столичных салонов Парижа и Лондона. Агата выходит на крыльцо, прощаясь с ними, и крепко пожимает пальцы Элизабет. Кружево ее белого муслинового платья колышется на утреннем бризе. — Я никогда раньше не представляла, что женщина способна обладать такой храбростью и бороться за свое счастье. Я искренне желаю вам удачи, Элизабет. Гилберт, друг мой, вы отвечаете за нее головой. Розье обнажает белые зубы, широко улыбаясь. — Слушаюсь, мэм. — Письмо вашей жене и моему брату уже отправлено с нарочным, теперь, как скоро они получат новости, зависит лишь от стихии. Особняк Рэггов и одинокая фигура Агаты остаются позади, и Элизабет вдыхает морской бриз полной грудью. Повозка, запряженная быками, с парусиновой крышей и огромными колесами, мягко покачивается на гравии. Розье, едущий рядом верхом на гнедой кобыле, лукаво замечает, коснувшись плеча Элизабет: — Вы тоже устали от необходимости соблюдать приличия? В Новом Свете это особенно утомительно и нелепо, все эти церемонии — никогда их не любил. Море мне нравилось именно свободой от условностей. — Я уверена, что однажды вы вернетесь на корабль капитаном. — Элизабет ободряюще улыбается. — Все гнусные обвинения исчезнут, и справедливость восторжествует — и не иначе. И знаете, я рада, что мне не пришлось оставаться гувернанткой в доме у леди Берд. У меня нет на это времени. Гилберт заливисто смеется. — Браво! Я украду у вас эту фразу. И она вам невероятно подходит. Мисс Уоррен: девушка, которая не ждет. Элизабет затягивает ленты шляпки, одолженной у Агаты, и оставляет насмешливое восхищение Розье без ответа. Никто не воспринимает ее всерьез — но она и не ждет ни одобрения, ни веры в свои стремления; достаточно того, что она верит в них сама. — Вам доводилось бывать в этих краях, капитан? — Никогда. — Он подбирает поводья короче. — Новый Орлеан принадлежит французам, да и индейцы там свирепствуют, апачи и сиу — и у каждого племени свой язык, попробуй запомни. Я не любитель французского, хотя говорю на нем сносно: французы слишком большого о себе мнения, а англичан подобное всегда раздражает. Вы ездите верхом? — Нет, сэр. Не имела удовольствия учиться верховой езде. В приютах для девочек можно разве что покататься на полудохлом осле, что запряжен в телегу с гнилыми овощами. В глазах Розье мелькает досада. — Эх, какая неудача! В этих землях трудно выжить, если не умеешь держаться в седле. Если вы задумали остаться здесь надолго, вам необходимо подружиться с лошадьми. Я возьмусь за ваше обучение, мисс. Уверен, через два или три месяца упорных занятий вы обскачете всех нежных дамочек из здешних имений. Они предпочитают разъезжать в двуколках или экипажах, но экипаж среди прерий так же нелеп, как ваша шляпа с розовыми лентами в запряженной быками повозке. Вы плохо сочетаетесь с роскошью, Элизабет. Она насмешливо смотрит на него искоса. — А вы умеете делать комплименты, капитан. Розье наклоняется к ней снова: — Скажите честно: вышли бы вы за меня замуж, Элизабет, не будь я женат? — Нет, сэр. Вы, помнится, уже спрашивали меня об этом. Вы мой друг, верный и храбрый, и я прошу вас не пятнать нашу дружбу ненужными и бесполезными чувствами. Кроме того, я формально обручена, сэр. Розье недоверчиво отзывается: — Обручены? Приберегите эти песни для других. Черта с два вы обручены, Элизабет, потому что вы сбежали от вашего жениха, и поверьте, он уже возненавидел тот день, когда предложил вам стать его женой. Мы существа нежные, мисс, мы плачем по ночам, страдаем, и наша душа болит, мы умеем ненавидеть, редко прощаем и носим в себе неблагородное желание отомстить. Ваш жених уже взял свое слово назад — и неважно, что вы его не слышали. Элизабет качает головой, не соглашаясь с ним. Фрэнк поймет, если она хорошенько объяснит — при условии, что они еще встретятся. Конечно, она не ждет, что он захочет протянуть ей руку дважды — но она искренне надеется на его прощение. Индейцы с громким гиканьем нападают на них на третий день пути, милях в двадцати от Нового Орлеана. Их явно больше сорока, и они появляются внезапно из-за раскидистых деревьев, названия которых Элизабет не помнит. Звучат выстрелы и крики, лошади испуганно ржут, над головой пролетает несколько стрел с черно-белым оперением, и повозка останавливается, а потом, накренившись, со скрипом заваливается на бок. Элизабет, неудачно ударившись виском о борт, мгновенно теряет сознание. Приходит в себя она от неприятного запаха жареной рыбы. Руки и ноги оказываются связанными, и Элизабет, приподняв голову, пытается понять, где находится. Рядом с ней возникает обнаженный мужской торс, покрытый причудливыми татуировками. Хриплый каркающий голос произносит незнакомые слова, и Элизабет чувствует, что веревки на ногах ослабевают. — Ты... имя? — обращается к ней голос, и Элизабет, закусывая губу от боли в затекших конечностях, внимательно изучает незнакомца, сидящего перед ней на корточках. Ему около двадцати, волосы его украшает повязка с перьями, а его сильное тело разукрашено причудливыми коричневыми и красными узорами и практические полностью обнажено. Только штаны, широкие и непохожие на кюлоты, с бусами на поясе, прикрывают бедра и ноги до щиколоток. — Лиззи, — она указывает на себя. — Меня зовут Лиззи. — Орлиный глаз, — отвечает индеец, не сводя с нее взгляда, а потом развязывает руки. — Ты идти за мной. Ты стать служанкой брата вождя. Ты красивая. Ты можешь стать его женщиной, это награда. Элизабет раздраженно закатывает глаза, потирая онемевшие запястья. Мужчины любой национальности настолько большого о себе мнения, что считают, будто принадлежать им — огромная и неоспоримая честь. Господь всемогущий, когда она уже доберется до своей цели? И последнее ли это пристанище, или ее одиссея только начинается? Элизабет незаметно касается внутреннего кармана под платьем и, к своему облегчению, нащупывает палочку. Значит, к ней боялись притрагиваться или попросту не знали, что женщины умеют колдовать. Яркий солнечный свет ударяет в глаза, ослепляя, стоит им выйти из типи и пойти по узкой дорожке, и несколько минут спустя Элизабет замирает от ужаса, остановившись напротив пленников — мужчин, среди которых она замечает капитана. Их пятеро, и все они привязаны к деревянным рамам наподобие андреевского креста, и на их телах видны страшные ожоги и порезы. — Что это за зверства? — осведомляется Элизабет с негодованием. — Вы что, научились пыткам у палача из Тауэра? Почему вы держите этих несчастных здесь, под палящим солнцем? — Самые храбрые, — Орлиный глаз указывает на пленников. — Остальные убиты. Элизабет поеживается от неприятного холодка, пробежавшего по спине. Выходит, весь остальной обоз уничтожен, и все ее спутники погибли. — С нами были дети и женщины, — произносит она обеспокоенно. — Что с ними? — Рабы. Орлиный глаз ведет ее за собой к высокому большому типи, стоящему на возвышении. Он окружен типи поменьше, возле которых снуют индианки с корзинами еды, держа за руку маленьких детей. Дети постарше помогают готовить завтрак, раскладывая лепешки на раскаленные камни. — Твой вождь. — Орлиный глаз подталкивает Элизабет к высокому широкоплечему мужчине с карими глазами и странно приплюснутым носом. В ушах его висят серьги, к поясу прикреплены волчьи хвосты. От него исходит невероятная мощь, какая, наверное, исходила от людей, только начинавших осваивать мир и еще не успевших спрятать себя в напудренные парики и туфли с бантами. — Могучий Ворон. — Брат вождя величаво постукивает себя по груди. — Твое имя? — Лиззи. — Будешь мне служить, — произносит брат вождя на довольно понятном английском. — Готовить, развлекать и убирать. Если я буду доволен, я возьму тебя в жены. Элизабет сердито отзывается: — Что вы собираетесь делать с пленниками? — Они останутся на месте, пока не умрут. Кто выносливее, кто не боится смерти, умирает достойно. Кто умоляет — продлевает свои страдания. Но живыми никто из них оттуда не сойдет. Довольно, принеси мне воды и переоденься, женщины приготовят тебе наши одежды. Элизабет топает ногой. Она не собирается становиться куклой очередного мужчины с огромным самомнением. У нее нет на это времени. Чертова МАКУСА, запрещающая свободную трансгрессию: какое им дело до перемещений? — С места не сдвинусь, пока вы не объясните мне, какого дьявола вам понадобился этот театр смерти. Вам мало жестокой природы вокруг вас? — Ритуал. Иногда мы освобождаем самых выносливых и оставляем их в племени. Ты так беспокоишься о них — кто тебе эти люди? — Никто. Но я христианка, если вам это о чем-нибудь говорит. Мы, христиане, следуем заповедям, и одна из них гласит: возлюби ближнего своего как самого себя. Все христиане друг другу братья и сестры. А вы смеете издеваться, привязав их к этим столбам в форме андреевского креста. Это святотатство! Брат вождя хмурится, разглядывая ее с интересом. — Вы уничтожаете наши дома. Вы убиваете нас и наших животных. Вы похищаете наших женщин и глумитесь над ними. Вы продаете их ради золота. Это тоже одна из заповедей? Элизабет пожимает плечами. — Безусловно, это не христианское поведение. Те, кто так поступают, попадут в ад. — Ад? Что это такое? Объясни мне. Элизабет старается отвечать терпеливо: — Место, куда попадают люди, натворившие плохие дела. Мы называем их грешниками. Они попадают в ад и мучаются там бесконечно. Вот вы, например, угодите туда прямиком, если не освободите несчастных немедленно. Брат вождя с сомнением отвечает: — Умирая, мы превращаемся в зверя, который охраняет нас всю жизнь. Меня охраняет ворон, и я могу обращаться в ворона и наблюдать за племенем моего брата с высоты. Элизабет задерживает взгляд на деревянной фигурке птицы, висящей на его шее. Видимо, индейцы отождествляют себя с животными, на которых хотят быть похожими, и наделяют себя разными качествами. Тем временем брат вождя важно заявляет: — Ты храбра, женщина. Тебя я нареку Дерзкая Лисица. Иди, переоденься и распусти волосы. Пленников я не освобожу, но позволю тебе лично умертвить одного на выбор вечером после испытаний, однако помни: такая смерть у нас считается трусливой. Элизабет колеблется, но затем, кивнув, проходит в типи, на который указывает брат вождя. МАКУСА могут наказать ее позже, как им вздумается, но добровольно она здесь не останется и не даст Розье умереть. Неужели мракоборцы колоний не занимаются урегулированием таких страшных ситуаций, бросая волшебников на произвол судьбы без права колдовать? К ее собственному удивлению, индейская одежда нравится ей: она приятна коже, непривычно свободна и удобна, в ней легко двигаться и даже бежать. Индианка помогает ей вытащить шпильки из волос, и они свободными золотисто-русыми прядями струятся ниже лопаток. Индианка долго расчесывает их деревянным гребнем, что-то приговаривая и цокая языком. Потом она дает Элизабет задание принести воды, указав на пустые глиняные кувшины в стороне, и оставляет ее одну. Элизабет удается перепрятать палочку, но в свободной одежде без корсажа ее легко потерять, и ей приходится привязать ее к шее грязной старой лентой, найденной на полу. День тянется медленно, к полудню Элизабет устает от поручений, трижды сходив к ручью с другими женщинами и растерев зерно для лепешек. Никого знакомого, ехавшего с ней в обозе, она не замечает и думает, что их специально разделили, чтобы они не организовали побег. На обед раздают мясо и лепешки, внутрь которых положены бобы и тыква. Элизабет совсем не нравится пресный вкус еды, но от голода она съедает все до последней крошки и жадно запивает холодной водой, одновременно продумывая план побега. За низким плетеным забором пасутся пятнистые лошади, но она сразу же отбрасывает этот вариант: Розье слишком слаб, чтобы держаться без седла, а она никогда не ездила верхом. Да и индейцы догонят их довольно быстро. Остается одно: трансгрессия. Но для того, чтобы освободить капитана и трансгрессировать, ей необходимо некоторое время, небольшое расстояние между толпой и пленниками — и уверенность, что среди индейцев нет волшебников. После обеда женщины и мужчины отправляются на поле за ручьем, чтобы ухаживать за урожаем, и жестом приказывают Элизабет следовать за ними, вложив ей в руку необычный инструмент с загнутым концом. — Вот так, — показывает Орлиный глаз, вонзая загнутую часть в сухую землю. — Вспахиваешь. Элизабет, непривычная к тяжелой работе, то и дело вытирает со лба пот и к концу часа едва чувствует руки, стертые до мозолей, и тянущую боль в спине. Нет, уж лучше быть гувернанткой у той же леди Берд, чем ухаживать за фасолью и кукурузой под беспощадным солнцем. Несчастные рабы на плантациях! Сколько они выдерживают! Она бы умерла от усталости на следующий день. И Элизабет неожиданно смеется над самой собой посреди фасолевого поля. Вот уж никогда бы не подумала, что она такая белоручка, будто какая-то светская дама из голубых гостиных, и что тяжелый труд вызовет в ней такую неприязнь! На ужин всем раздают кукурузную кашу: она приятнее, чем бобы и тыква, и гораздо слаще. Но еда практически не лезет в горло: мысли о побеге заставляют Элизабет вздрагивать от каждого шороха, словно кто-то способен залезть внутрь ее маленькой головы. Брат вождя, в конце концов отложив пустую тарелку, поднимается, и его жена, дети и слуги повторяют его движение. Все племя направляется к пленникам, что провисели привязанными к столбам целый день без еды и воды. Элизабет с содроганием замечает свежие раны на обнаженном теле капитана. Он, по всей видимости, еще без сознания после пыток, а человек рядом с ним, в котором Элизабет с сожалением узнает одного из охранников обоза, уже мертв. Изо рта его стекает тонкая струйка крови, струясь по груди и ногам. Один из молодых индейцев окатывает пленников водой и дожидается, пока те начнут приходить в себя и стонать от боли в ранах, на которых сидят мухи. Выждав несколько минут, индеец берет протягиваемые ему ножи для истязания и огромные факелы, которыми прижигают кожу пленникам. — Стойте! — Элизабет быстро поднимается на возвышение и оказывается рядом с ним. Сердце стучит так сильно, что в глазах темнеет, но она заставляет себя сконцентрироваться. — Вы обещали мне право умертвления пленника. Я требую, чтобы вы сдержали слово. Брат вождя важно кивает, и индеец, стоящий рядом, протягивает ей зажженный факел. — Приложить к лицу, быстро умирать, — громко поясняет ей Орлиный глаз из толпы зрителей. — Или к чреслам. Элизабет выдыхает, готовясь действовать молниеносно. Яростно швырнув факел в брата вождя, она выхватывает палочку, обрывая ленту, заклинанием сбивает с ног индейца с пыточными интрументами, освобождает Розье — и тот тяжело падает ей на плечи. Теряя равновесие, Элизабет трансгрессирует — но трансгрессия выходит неудачной, и они с капитаном оказываются в незнакомом лесу, среди гигантских хвойных деревьев. Их широкие стволы удачно прячут от посторонних глаз. — Гилберт, вы меня слышите? — Элизабет склоняется к стонущему капитану. Его глаза закрыты, лицо бледно, как алебастр. — Мерлин святой, только не вздумайте умирать! И она, лихорадочно вспоминая все заживляющие заклинания, наводит на раны палочку. Ожоги уменьшаются, порезы затягиваются, превращаясь в царапины, вывернутые суставы возвращаются в привычное состояние, но боль от лечения причиняет капитану немалые страдания. Он вскрикивает так сильно, что Элизабет решает не трогать кожу на голове, висящую клочьями надо лбом. Заклинание здесь не поможет — ей необходимо заживляющее зелье. Осторожно взяв капитана за запястье, Элизабет снова трансгрессирует — в этот раз в монастырь урсулинок, надеясь, что монахини не откажут ей в помощи, даже если она нарушит их самое первое правило. Присутствие мужчины в женском монастыре — недопустимо.