Когда приближается гроза

Гермиона

В Коксволде царит суматоха: гудящие крестьяне с вилами, весело изображающие оборотня, ржущие лошади с всадниками, среди которых Гермиона вдруг замечает мадам Лестрейндж. Она одета в черную атласную амазонку и красную треугольную шляпу с белыми перьями. — Запомните, господа! За поимку чудовища полагается награда в пятьсот золотых! — Кастор взмахивает рукой, выезжая впереди толпы на грациозно перебирающем ногами гнедом коне. — За мной! Рассредоточиться согласно плану! Судорожно оглядевшись по сторонам, Гермиона видит в нескольких шагах от себя оседланную серую лошадь, чей всадник — юный лакей — на мгновение отбежал, чтобы подать своему господину ружье. Собрав всю силу воли и вспомнив уроки верховой езды, Гермиона с трудом взбирается в седло и, выслав лошадь вперед, отправляется вслед за остальными. Снейпа она среди всадников не видит: скорее всего, он ожидает в засаде по другую сторону пустоши. Через несколько минут мадам Лестрейндж уверенно сворачивает в сторону; перья на ее шляпе покачиваются на поднявшемся ветру. Гермиона, убедившись, что ее никто не видит, касается палочкой лошади, применяя дезиллюминационное заклинание, и устремляется следом за черным жеребцом. Мадам Лестрейндж ударяет хлыстом — и жеребец переходит в галоп; вцепившись в седло и стиснув зубы от страха, Гермиона сильнее высылает свою толстоватую лошадь, неуклюже толкая ее пятками. К счастью, уже через две или три минуты скачки по пустоши, за которые Гермиона едва не вываливается из седла, сползая то направо, то налево, мадам Лестрейндж резко осаживает коня на опушке ельника и ловко спешивается, спрыгнув на вереск. Ее крепкая жилистая фигура эффектно смотрится в длинной амазонке. Всхрапнув, конь принимается щипать траву, и мадам Лестрейндж нервно раскачивает хлыстик. Пахнет хвоей и луговыми цветами, и где-то впереди громко ухает филин. И только тогда Гермионе удается разглядеть мужскую фигуру, освещаемую яркой луной, и эта фигура неожиданно знакома ей. Лорд Певерелл! Мерлиновы кальсоны, а он-то что здесь делает, да еще наедине с мадам Лестрейндж, его заклятым врагом? С тех пор как суд вынес приговор о лишении его всех титулов, Певерелл не показывался ни на приемах, ни в салонах, ни на променадах — он будто спрятался в норе от стыда и не высовывал носа. — Изабелла! — Лорд Певерелл вскакивает на ноги и замирает напротив мадам Лестрейндж. — Слава всевышнему, ты пришла. Я не напрасно умолял тебя так долго. Мадам Лестрейндж импозантно опирается на хлыст, как на трость. — Я устала получать эти жалкие письма, Уильям. Тебе нужны деньги — наймись на работу, милый, я не стану помогать тебе. Ты поднялся с низов — ты умеешь вертеться. Лорд Певерелл вытирает лоб платком. — У меня нет прежних сил, Изабелла. Я постарел и устал. Я уже не тот молодой мужчина, которым ты меня полюбила. Помнишь нашу первую встречу? Я принес тебе бумаги твоего мужа, а ты рассмеялась мне в лицо, сказав, что с такими большими ушами следует выступать в цирке, а не служить секретарем. — Сколько ты хочешь? — Двадцать золотых. Этого довольно, чтобы уехать. Моя просьба унизительна, но я весь в долгах. Мадам Лестрейндж игриво вскидывает хлыстик вверх и кладет себе на плечо, будто зонтик. — Ты знаешь, Уильям, что наш ребенок жив? Наш ребенок — девочка, родившаяся в ту страшную грозовую ночь, когда ты решил, что нам больше не стоит видеться. Твоя репутация и твое продвижение наверх набирали обороты — я же была лишь женщиной, которая слепо любила от необходимости любить. Думала, раз ты не тюфяк, набитый деньгами, у тебя есть сердце. Глупость! У тебя вместо него была пустота, звенящая монетами. Лорд Певерелл меняется в лице: он хватается за грудь и делает крошечный шаг назад. — Ты сказала... Ты сказала, что ребенок умер! Мадам Лестрейндж вскидывает голову. — Все равно что умер — я велела камеристке отдать его в приют, не сообщая мне ни места, ни фамилии начальницы, обязав лишь дать имя, напоминающее мое, а после продала ее в гарем. Единственный раз, когда я продала человека, чтобы избавиться от него навсегда. Корабль, на котором невольниц отправили султану, утонул во время шторма. Все, что я знаю, — где-то существует девушка, которой, если она не умерла в приюте, сейчас около двадцати трех лет, и ее, возможно, зовут Элизабет. Лорд Певерелл в истинном отчаянии заламывает руки за голову. — Изабелла! О, несчастное дитя! — Несчастное из-за твоего предательства, Уильям. Что мне, по-твоему, предполагалось с ней делать? Муж умертвил бы ее как ублюдка через мою камеристку. Все они продажные твари, охочие до наживы. Я спасла ее от смерти, на которую ты обрек ее своей жаждой денег. И теперь я ее ищу — и тщетно. Лорд Певерелл падает на колени, простирая руки к мадам Лестрейндж, но лунный свет освещает полные отвращения глаза. Она ударяет его хлыстом, и Певерелл, вскрикнув, отползает назад. — Я знаю... знаю девушку по имени Элизабет Уоррен. Она служила гувернанткой у Малфоев, Блэков и Гринграссов, и, кажется, у Мраксов... Да, да, у Мраксов. Я видел ее лишь дважды — ей было на тот момент на вид двадцать два года, и я еще изумился, отметив, что черты ее лица похожи на твои. Она отплыла в колонии два месяца назад — об этом писали все газеты, бросив журналиста Фрэнка Боунса после помолвки. Мадам Лестрейндж неожиданно торжествующе улыбается и роняет хлыст на траву. — Бросила после помолвки — моя кровь! Пусть гувернантка. Пусть бедна! Зато сама решает свою судьбу. Молодец, девчонка. Значит, она жива, Уильям, она выжила, как когда-то выжила я. Она жива, да, а ты умрешь. За всю боль, которую ты мне причинил, за все слезы беззащитного дитя, за безжалостно убитую любовь — будь ты проклят! И она стреляет в него, подняв дамский пистолет на уровень его груди. Лорд Певерелл беззвучно падает на спину, и на белой рубашке его растекается кровавое пятно. Заткнув пистолет за пояс, мадам Лестрейндж склоняется над мертвецом и, слегка тронув его носком сапога, самодовольно усмехается. Затем, свистом подозвав жеребца, умело забирается на него с травы и, подобрав поводья, ударяет его хлыстом по блестящему крупу. Чуть привстав на задние ноги, жеребец срывается с места, и только одно белое перо из шляпы мадам Лестрейндж, оторвавшись, плывет в ночном воздухе и плавно опускается на пустошь, как безмолвный знак скорби. Мадам Лестрейндж пропадает из поля видимости слишком быстро, и едущая тряской рысью Гермиона только спустя полчаса слышит громкие крики о помощи и шум толпы. На траве лежит один из крестьян: вилы отброшены в сторону, и сам он, стеная от боли, пытается содрать с себя разорванную огромными когтями рубашку, чуть поодаль — еще один, со вспоротым животом; оба умирают спустя пару минут. Толпа крестьян, грозно тряся вилами, устремляется по кровавому следу, тянущемуся через пустошь. Лошадь под Гермионой испуганно ржет, и та, боясь, что мадам Лестрейндж догадается о чьем-то присутствии, легонько успокаивающе похлопывает ее по шее. Мадам Лестрейндж, сделав круг около мертвых тел, тихо произносит, обращаясь к коню: — Пожалуй, Ветер, мы вернемся домой. Я бы не хотела потерять тебя, ты мой единственный друг среди предателей. Мы отомстили за прошлое — с нас довольно. Хороший вечер следует отметить бокалом выдержанного вина. Гермиона ждет, пока мадам Лестрейндж скроется вдали, и, вновь выслав лошадь рысью, отправляется за крестьянами. Пустошь — пугающая, простирающаяся на несколько миль — залита светом луны, которая то и дело прячется за набегающими стаямя облаков. Леденящий душу вой оборотня раздается за холмом. Гермиона помнит его, будто это случилось вчера: Люпин, Запретный лес, Живоглот, дементоры... И Снейп, пытавшийся спасти трех нарушающих все мыслимые правила подростков. Лошадь под ней в панике срывается с места, поддав задними ногами, и, не удержавшись в седле от внезапности, Гермиона сваливается прямо в жесткий вереск, больно ударившись локтем. Некоторое время она просто сидит, потирая ушиб и слушая уханье совы, потом поднимается и, заприметив мерцающий огонек у подножья холма, торопливо шагает ему навстречу. Огонек оказывается небольшим приветливо горящим костром, вокруг которого полукругом расставлены ловушки. Гермионе невольно вспоминается историческая облава на огромного волка во Франции, близ Бордо, которого прозвали Жеводанский зверь. Французская знать организовала тогда Братство Волка — что же, у англичан сегодня вышло Братство Оборотня. У огня полулежит Кастор, потягивая воду из большой фляги, а его напарник Леннокс, высокий худощавый мужчина с рыжеватой бородой и вьющимися русо-рыжеватыми волосами, точит нож, напоминающий навершие копья. — Господин Блэк, — Гермиона находит в кармане зелье, возвращающее видимость, и выпивает его, едва приблизившись к костру, — вы не видели аптекаря Снейпа? Кастор едва не подпрыгивает на месте и тут же хватается за пистолет но, увидев перед собой лишь женщину в мужском платье, сердито замечает: — Мерлин святой, мисс Грейнджер! Вы хотите, чтобы у меня начал дергаться глаз? Скажите, Леннокс, вы ведь тоже немного испугались? Леннокс не отрывает взгляда от ножа: — Если только немного. — Черт возьми! Теперь меня сочтут трусом. Откуда вы взялись, мисс? И где ваша лошадь? — Сбросила меня и сбежала. — Вы целы? Идите сюда, поближе к огню. Хотите пить? У меня есть запасная фляга. Гермиона охотно кивает, только сейчас ощутив сильную жажду. Кастор, повозившись в седельной сумке, протягивает ей небольшую серебряную фляжку с вензелем Блэков и кусочек вяленого мяса, завернутого в коричневую бумагу. — Подкрепитесь, мисс, и не стесняйтесь. У костра забывают о светских манерах. Откуда вы узнали об облаве? — От Мадлен Лоран. Кастор и Леннокс многозначительно переглядываются. — Любопытно. О ней знали только приближенные Министерства и их близкие — и, разумеется, мадам Лестрейндж. От нее тяжело что-либо утаить, у нее всюду свои люди. Но я потерял ее из виду практически сразу и с тех пор не видел. Вой оборотня раздается совсем близко, Леннокс вскакивает и хватает рогатину, но вой постепенно отдаляется и затихает. Гермиона вытягивает ноги, гудящие после тряски в седле. — Как вы собираетесь его поймать? — Измором. — Кастор разрывает полоску мяса и зевает. — Пустошь огорожена магическим барьером до семи часов утра. Магглам этот барьер ничего не сделает, но зверя удержит. Герцог Саффолк с двумя помощниками храбро ранил его на восточной части, граф Лестер прогнал с запада, местный люд отогнал его к южной границе. Скоро он устанет. Гермиона поеживается от ужаса, вспомнив мертвых крестьян. — Двое уже погибло. Я видела тела по дороге. Кастор раздраженно хмурится, шумно сглатывая. — Дурацкая идея премьер-министра привлечь магглов. Я с самого начала убеждал его, что ничего, кроме несчастья, это не принесет. Но Диггори полагает, что таким образом мы не позволим зверю затаиться. Беда в том, что зверя, согласно заданию, нельзя убить, только ранить и связать. Ваш аптекарь сидит в засаде по другую сторону, и в кармане у него необходимая сыворотка правды и сыворотка превращения. Через полчаса я поеду к нему. Гермиона протягивает ладони к огню. — Возьмите меня с собой. — Только если вы согласны ехать со мной на одной лошади: вторую я обязан оставить Ленноксу, к сожалению, мисс. Гермиона убедительно кивает. Как угодно, но она должна добраться до Снейпа: на душе у нее тревожно. Конечно, самая лучшая интуиция из них троих была у Гарри, но его рядом давно нет. — Как себя чувствует мисс Пруэтт? — деликатно интересуется Гермиона, искоса глядя на Кастора. Тени костра играют бликами на его аристократическом профиле. Кастор сразу хитро улыбается. — Капризничает, как и всякая энергичная женщина, вынужденная проводить целые дни напролет в постели в одиночестве. Матушка, разумеется, практически весь день возле нее, но я занят чрезвычайно важными делами, так что в нашем распоряжении лишь вечера. Студент клятвенно обещает, что уже послезавтра разрешит ей встать и даже танцевать. — Какие танцы, позвольте. — Именно: сперва — в часовню, а то я ума не приложу, куда мне деться от назойливости Альберта Аббота. На его месте я бы переживал совершенно об ином... Кастор резко обрывает себя и подбрасывает ветки в огонь. В кустах раздается шум, будто кто-то идет напролом на свет, и вдруг перед костром на поляну выпрыгивает Сивый: он едва не попадает в первый капкан и, взревев от ярости, пытается броситься на Леннокса. Все трое, поднявшись, вынимают пистолеты, Кастор, заслоняя собой Гермиону, взводит курок, Леннокс мечет рогатину, но она задевает оборотня по касательной по животу и падает на траву. Взвыв от боли и страха, оборотень обращается в бегство, и Кастор, торопливо отвязав невозмутимого коня, жестом подзывает Гермиону. — Ставьте ногу на мою ладонь и хватайтесь за луку, вот так. Мы с вами достаточно стройны, чтобы поместиться на спине вдвоем; слава Мерлину, вы не увлекаетесь пирожными... Отлично! Вы хорошо держитесь? Тогда поторопимся. Леннокс, гляди в оба! На смущение не остается ни времени, ни нервов: Гермиона только вглядывается вперед, крепко цепляясь за луку и гриву обеими руками и сжимая седло коленями. Оборотень перерезает им путь, когда до следующего огонька костра остается чуть меньше мили, и далеко справа на холме из темноты выступает какой-то домик, похожий на охотничий, но шансов добраться до него нет. Кастор, обняв Гермиону за плечи, чтобы она удержалась на встревоженном коне, прицельно стреляет; оборотень, раненный в лапу, взвизгивает и припадает к земле, но тут же прыгает на гриву коня, впиваясь в шею огромными клыками. Конь, заржав, заваливается набок, придавливая ногу Гермионы к земле. Кастор, успевший бросить стремена и отскочить, помогает ей выбраться и, взяв за руку, быстро увлекает за собой. — Послужим приманкой, — выкрикивает он весело, и Гермиона, взмолившись всем богам, чтобы приманка осталась жива, делает глубокий вдох. Они бегут по пустоши так быстро, что сердце Гермионы бьется с невероятной скоростью, вырываясь из груди, и в ушах свистит поднявшийся ветер. Задыхаясь, они уже приближаются к небольшой изгороди как раз в тот момент, когда их догоняет оборотень. Кастор, обернувшись, на ходу стреляет, но пуля пролетает над окровавленной мордой зверя. Чертыхнувшись, он затыкает пистолет за пояс и достает другой. — Предлагаю дезиллюминационное заклинание! — выдыхает Гермиона, борясь с непреодолимым желанием остановиться. — Он нас сметет! — Скорее сожрет, — возражает Кастор, — видите изгородь? За ней ваш драгоценный аптекарь! Здесь только волшебники, поэтому магия разрешена... Гермиона спиной ощущает зловонное дыхание Сивого и щелканье клыков, и в это мгновение из темноты вырывается яркий, ослепляющий желтый луч. Он сбивает Сивого с ног, а следующее заклинание опутывает его веревками. Перепрыгнув через два ряда капканов, Гермиона выпускает руку Кастора и попадает прямиком в объятия Снейпа. — Дьявол! Какого черта вы здесь делаете, Грейнджер? — Он обнимает ее, и Гермиона на секунду замирает, но потом, уперевшись ладонями в его грудь, высвобождается из объятий. — Сэр, почему вы все от меня скрываете? — с возмущением интересуется она, проводя пальцами по растрепавшимся волосам и пытаясь отдышаться. Бок от бега колет так сильно, что ей становится больно дышать. — Бог знает что с вами может случиться... На его губах проступает самодовольная усмешка. — А! Так вы явились меня спасать. — Сэр, вы очень безответственны. Он тихо смеется, разглядывая ее в свете луны, вышедшей из облака. Кастор и второй мракоборец, чьего имени Гермиона не знает, связывают бьющегося на земле Сивого дополнительными веревками. Затем они трансгрессируют, чтобы привести премьер-министра. Снейп, хмурясь, касается порванного рукава ее камзола, глядя на оборотня поверх ее плеча. — Как вы нашли Кастора? Да еще так далеко от места общей встречи. — Я позаимствовала лошадь у одного из лакеев. Он удивленно и словно недоверчиво приподнимает брови. — Вы скакали верхом? — Пока не упала в вереск. Ничего страшного, сэр, локоть почти не болит. — Она позволяет ему прощупать руку. — Видите? Все в порядке. В Хогвартсе каждый год происходили истории куда страшнее этой. Снейп хмыкает, но тут же становится серьезным. — Кто вам рассказал об облаве? — Я. Позади них стоит мадам Леран в лиловой амазонке. Ее волосы забраны под фиолетовый восточный тюрбан, и только несколько темных непокорных локонов лежат на покатых плечах. Ноги Гермионы вдруг отрываются от земли, и она взмывает ввысь, замерев на высоте нескольких футов. — Дернетесь — я его убью, — предостерегающе произносит Мадлен, обращаясь к Снейпу и указывая на рычащего под сеткой оборотня.— Или убью вас. Я очень, очень стара, господин аптекарь, ваши жалкие познания в темной магии не помогут вам. Снейп холодно встречает ее взгляд и все же поднимает палочку. Мадлен даже не двигается с места, а в следующую секунду Снейп, пошатнувшись, едва остается стоять, а затем магия Мадлен без усилий отшвыривает его назад на капканы. Он глухо стонет, когда огромный медвежий капкан захлопывается на его левой ноге, разрывая кюлоты и явно дробя кость. Палочка, которую он сжимал в ладони, выпадает из нее на вереск. — Оставьте его в покое, — громко произносит Гермиона, извиваясь в воздухе. Ее собственная палочка спрятана в правом кармане, и если ей удастся до нее дотянуться...— Вам нужна я, и я здесь. — По легенде, обещанная останется нетронута зверем, если он приблизится к ней. — Мадлен направляет палочку на сеть и веревку, опутывающие Сивого. — И его не возбудит запах ее крови. Он оставит ее нетронутой, как святыню. Она подносит кинжал к щеке Гермионы и делает надрез. — Вы сумасшедшая. — Гермиона сжимает губы от короткой пронизывающей боли. — Восемнадцатый век, а вы верите во всякие детские небылицы! Ничто не раздражает меня больше, чем человеческое невежество. Мадлен кривит тонкие красноватые губы. — Вас беспокоит мое невежество, а не возможная смерть? Похвально, мисс Лань. Однако за двести лет моего существования мне стали доступны многие знания из самых тайных архивов. И я редко ошибаюсь. Держа Сивого под прицелом палочки, Мадлен заставляет его сделать круг и обнюхать Гермиону с головы до ног. Оборотень, яростно рыча, приближает свою морду с окровавленными клыками к ее лицу, обдавая зловонным дыханием, и Гермиона, зажмурившись, вспоминает давние слова Люпина. — Ты был не виноват, — шепчет Гермиона, — да, изначально ты был не виноват. Бесполезно разговаривать с чудовищем, чье сознание полно только жаждой убийства. Но Сивый, вдруг заскулив, отступает — и Мадлен ударяет в него ранящим заклинанием. Припадая к земле и мучительно скуля, оборотень почти ползет в сторону холма и скрывается среди высокой травы. Мадлен победно произносит, воздев руку к темному небу: — Как я и думала, мисс Лань. Раз вы та, которую я ищу так много лет, вам больше не понадобятся никакие наставники. Мужчины приносят нам только боль, и я рада избавить вас от нее заблаговременно. Смотрите, как это просто. Проще, чем вырвать седой волосок. Гермиона с усилием вытаскивает палочку из кармана, превозмогая силу сковывающего заклинания, как когда-то Гарри сумел преодолеть Империо лже-Грюма, и ударяет Мадлен острым кончиком прямо в глаз. Да, пожалуй, этому не учат в Хогвартсе, а ведь стоило бы включить в программу маггловскую самооборону. Закричав от невыносимой боли, вампир пошатывается, и тогда Гермиона коротко холодно произносит: — Сектумсемпра! На теле Мадлен появляются множественные глубокие порезы. Продолжая кричать, она трансгрессирует, растворяясь в воздухе. Гермиона падает на траву, неудачно подвернув ногу, и тут же оказывается возле Снейпа. Вымученно улыбаясь, тот едко замечает трясущимися губами: — Впечатляюще, Грейнджер. Под его ногой земля уже пропитывается алой кровью, вытекающей из раны. И тогда раздается хлопок трансгрессии: Кастор, что-то весело рассказывая, возвращается с премьер-министром Диггори и Ленноксом, и в глазах всех троих немедленно проступает изумление. ...Констанция поднимается в комнату с подносом и ставит его на столик у горящего камина. Рассветает, но рассвет приносит грозовые тучи и ливни после переменчивой лунной ночи. Филипп, на скорую руку сделавший настойку мандрагоры, чтобы смягчить боль, выносит свой неутешительный вердикт, изучив рану: — Кость раздроблена, сэр. Придется пить костерост. К вечеру вы уже будете на ногах. — Глупости. Костерост действует сутки, юноша, так что к вечеру я смогу разве что дойти до окна или спуститься к ужину. И чему вас учили колдомедики? Филипп оставляет его ворчание без ответа и направляется в аптеку. Гермиона, сидящая на краешке кровати, помогает Констанции придвинуть столик поближе к изголовью. — Я сварила куриный бульон, хозяин. Как только откроется рынок, сбегаю за лимонами вашими, — Констанция поправляет передник. — Ах, наконец мисс вернулась, какая радость! Я сейчас все приготовлю ко сну, мисс, будьте покойны. Хоть пару часиков подремлете. И чудище уже тут как тут! Проказник! Фобос, растянувшись у камина, вальяжно подрагивает пушистым хвостом. — Вам нужно поесть, сэр, и нечего смотреть на меня волком. — Гермиона пробует бульон чистой ложкой. — Очень вкусно. Предвосхищая ваш вопрос: да, я быстренько поужинала, пока Филипп лечил вашу рану. Пожалуйста, сэр: ложку за меня... — Грейнджер, поставьте поднос сюда и прекратите издеваться. — Снейп забирает у нее прибор и погружает в бульон. — Я способен есть самостоятельно. Думаете, у вас надо мной безраздельная власть? — Подозреваю это, сэр. — Гм. И с чего вы решили применить мою Сектумсемпру? В глазах Гермионы блестит лукавство. — Она официально не зарегистрирована, верно? О ней известно только нескольким. Я ведь не знала, какое заклинание можно использовать, не нарушая магический баланс прошлого и будущего. А непростительное применять я не рискнула — из-за нарушения Статута. Да и у меня не хватит для этого должного настроя. Снейп молча и с явной неохотой расправляется с бульоном и ставит тарелку обратно на поднос. — Вы продолжаете меня поражать, Грейнджер. Думать о Статуте, когда ваша жизнь висит на волоске. Откуда у вас такой запас хладнокровия? — Годы опыта, сэр. Вам лучше? Филипп принесет костерост, и придется немного потерпеть: он жжется изнутри. Гарри говорил, что нет ничего хуже костероста. Снейп переводит взгляд на Фобоса. — Мне лучше, потому что вы рядом, Грейнджер. И за осознание того, что вы снова спите всего лишь по ту сторону стены, я готов выпить что угодно. Вы устали — после такого невозможно не устать, но мы все обговорим завтра. Идите отдыхать. Гермиона, напротив, удобнее усаживается на кровати и ловит вопросительный взгляд Снейпа. — Я останусь ненадолго, сэр, если вы не возражаете. — Черт возьми, конечно нет. Раз уж вы настолько храбры, расскажите мне все с самого начала. Как это вам пришло в голову выучить все учебники перед поступлением в Хогвартс? И с чего вы взяли, что одолеете тролля самостоятельно? Я хочу знать о вас все. — Только если вы пообещаете, что не останетесь в долгу. Я открываю вам свое сердце — понемногу, потихонечку, а вы мне — свое. Так и возникает доверие, сэр. Пожалуй, с этого и стоило начинать. Снейп вдруг с усилием выговаривает: — Я боюсь, Грейнджер. — Чего же, сэр? — Что узнав меня, настоящего меня, вы все равно беззаботно упорхнете в будущее, потому что там вы действительно нужны. Женщина с вашими талантами в здравом уме выберет такого человека. А я вновь останусь один с раскрошенным и кровоточащим сердцем. Гермиона понимающе склоняет голову, касаясь пальцами его запястья и тут же отдергивая руку. — Любовь — это в том числе и риск, сэр. Вы либо вступаете в реку и позволяете течению захватить себя, либо остаетесь на берегу. Но третьего не дано. Невозможно любить, высовывая из ракушки один лишь нос. — Вы великолепно умеете намекать на несовершенства собеседника, — язвительно отзывается Снейп, поворачиваясь к ней и бесстыдно рассматривая. — В вас же я не вижу изъянов, кроме нечеловеческого упрямства, которое может стоить вам жизни. Гермиона смущается, но тут же маскирует смущение смехом. Не стоит позволять ему думать, будто одни его слова вернут все к отношениям того полудня. И принимается послушно рассказывать о детстве то, что было бы интересно услышать. Филипп, вернувшийся через сорок минут, прерывает рассказ на том месте, когда Гермиона заходит в купе поезда, уже занятое Гарри и Роном. Снейп с недовольной гримасой выпивает зелье и отсылает студента домой. — Я загляну до обеда, — обещает Филипп и, наклонившись, гладит Фобоса, который тут же подставляет ему живот. — Какой ты стал ласковый! И никаких разговоров, сэр, вам нужно отдыхать. И вам тем более, мисс Грейнджер... Сова! Как не вовремя, однако. Кастор, очевидно торопясь, косым почерком сообщает, что оборотня не нашли, более того — не нашли тела ни человека, ни зверя. Следы крови обрываются около охотничьего домика, но внутри — пустота. Кому может принадлежать домик — предстоит выяснить, потому что угодья давно были проданы королевским ловчим. — Дьявол! — Снейп с размаху кидает скомканное письмо в угли. — Это дело начинает меня раздражать... Впрочем, ничего удивительного. С таким количеством препятствий я удивлен, что мы с вами вообще еще живы. Гермиона, широко зевая и лениво прикрывая рот ладонью, направляется к дверям. — Вы же понимаете, что мадам Леран не оставит вас в покое, — веско произносит Снейп, натягивая одеяло. Его спутанные волосы хаотично лежат на подушке. — Нам всем стоит быть настороже. И, скорее всего, Грейс Яксли ни о чем не догадывается. — А вы, разумеется, понимаете, что барон Селвин устроит вам настоящий скандал, сэр. Все еще впереди. Снейп пожимает плечами, откидываясь глубже на подушки. — Честное слово — мне плевать. Вы рядом, вы в доме — с остальным я справлюсь. Спокойной ночи, Грейнджер. — Спокойной ночи, сэр. Снейп прикрывает глаза будто с удовольствием, хотя костерост уже должен был начать свое действие. — Повторите. — Спокойной ночи, сэр. Гермиона привстает на цыпочки и покачивается вперед и назад. Боже, каким беззащитным и одновременно сильным он выглядит в эту минуту! Склониться к нему, поцеловать, прижаться, остаться в его постели — нет, нет, невозможно! Она заставляет себя сдержать порыв и повернуться к нему спиной. Если она хочет, чтобы их отношения были равными, придется следовать собственным правилам. Она слишком быстро умеет прощать, хотя и сердится еще в глубине сердца. Сколько раз она прощала Рону всякие глупости — и мужчины этим рады воспользоваться. Они — большие дети, которые тайно надеятся, что их всегда поймут. — Кстати, Грейнджер, — язвительно интересуется Снейп уставшим голосом. — Это вас Поттер научил втыкать палочки людям в глаза? — Жизнь, сэр. Ей удается поспать около трех часов, буквально провалившись в сон, а потом Констанция приходит помочь ей одеться, и за спиной ее маячит Джозеф — мальчишка, который помогает им с мелкими поручениями. Он держит огромную охапку полевых цветов. — Это вам, мисс! — шепотом произносит он, вручая ей букет. — Меня хозяин послал с час назад. Сказал, что он понятия не имеет, что может хотеться женщинам после тревожной ночи, но думает, что вам точно захочется полюбоваться цветами. Констанция громко фыркает, встряхивая одеяло. — Ишь, джентльмен! Вы, мисс, не поддавайтесь... Кыш отсюда, Джозеф!... Вы цветы в вазу поставьте, а сами делайте вид, будто это пустяк какой. Гермиона делает несколько кругов вальса с букетом и кладет его на подоконник. — Ты абсолютно права, Констанция. Но цветы чудесны, я по ним соскучилась. И по тебе тоже! И она горячо обнимает служанку, так что та, растрогавшись, вытирает слезу с щеки. — Хозяин только что уснул, — сообщает она тихо. — Видимо, болит у него нога эта, я поднималась недавно, так ворочался и что-то под нос себе бурчал. Может, за студентом послать? Гермиона бросает взгляд на свое отражение в зеркале. Да, только Констанции удается так хорошо уложить ее непослушные волосы. — Не стоит, Филипп сам придет несколько позже. Придется потерпеть — костерост неприятный, но приглушить боль сложно. Самое главное, что заражения крови нет. Посетителей в аптеке еще не было? — Нет, мисс, только приходил человек в синем плаще и передал мне записку. Боже, я и позабыла, дуреха! Она для хозяина, но вдруг что-нибудь срочное? Гермиона нервно разворачивает аккуратно свернутую записку: "Софи в Мунго в тяжелом состоянии. Выпила ваши зелья, что вы дали ей от головных болей. Очевидно, вы давно хотели избавиться от нее с помощью трав. Приезжайте немедленно. Если не явитесь до трех, в любой день ожидайте проверку в вашей аптеке на предмет запрещенных и вредящих ингредиентов Барон С.".

Филипп

Идти на вечерний прием к архиепископу первого августа у него нет ни времени, ни желания, но тот обязательно огорчится его отсутствию, ведь сегодня — неделя со дня смерти миссис Аббот, и прием устроен в ее честь. Даже Снейп, который сперва собирался проверять его знания по всем разделам анатомии, советовал ему ненадолго посетить архиепископа. Захлопнув учебник, Филипп долго устало трет виски, пытаясь понять, запомнил ли он прочитанную главу или мысли о Джемме вытеснили все термины. Она совсем бледна и очень плохо выглядит — результат бессоницы и навязчивых мыслей о том, что она проводила слишком мало времени с матерью. И Альберт, конечно, подливает масла в огонь, заставляя ее ежедневно встречаться с Кастором. Вздохнув, Филипп достает с полки лучшую рубашку и черный камзол, утративший блеск на локтях. Да, скорее бы он вернулся в университет! Там хотя бы платят небольшую стипендию, иначе скоро придется искать вторую работу. В углу стола лежит письмо от пожилого доктора из Мунго — того самого, что рекомендовал его в больницу. Он желает поговорить с ним послезавтра, и Филипп надеется, что разговор окажется приятным. Практика в больнице приносит огромную пользу. Филипп не просто учится обращаться с инструментами, но и различать степень травм и видеть их даже в тех случаях, когда на первый взгляд они выглядят неопасными и незаметными. Снейп был прав, советуя ему попрактиковаться, и Филипп в очередной раз мысленно благодарит его за неравнодушие. Дворец архиепископа, увитый плющом и диким виноградом, уже погружен в вечерние сумерки под серым небом Лондона. Гостей немного: Джемма, сыновья архиепископа — Джон и Том со своей юной женой, премьер-министр Диггори, постаревший Уолполл, большую часть времени проводящий в кабинетах, их супруги, несколько знакомых миссис Аббот, среди которых графиня Саффолк, обмахивающаяся черным веером, и ее подруга — леди Чаннинг — с траурными лентами в седых волосах, трое священников в полном облачении и несколько молодых придворных — друзей Альберта. Ни музыки, ни экзотических фруктов, ни яркого света. Филипп, подойдя к Джемме, печально стоящей у окна, нежно целует ее руку. — Милый друг, вы пришли, — говорит она трагическим шепотом. — Я очень рада вас видеть. Я совсем упала духом. Все кажется таким бесполезным. Филипп открывает рот, чтобы сказать ей те банальные утешительные слова, какие обычно говорят священники, но потом, передумав, качает головой. — Ваши чувства совершенно естественны. Пройдет время, и вы снова станете так же жизнерадостно неугомонны и утомительно веселы, как и раньше. Джемма непонимающе сжимает губы. — Утомительно весела? — Ну, знаете, вы иногда напоминаете мне ураган. Не каждый выдержит его натиск. Она нарочито сильно сжимает его запястье. — Бросьте. Вы и сами полны огня, друг мой. Иначе я бы на вас и не взглянула. Не терплю тюфяков. Первая половина вечера проходит в негромких разговорах, воспоминаниях и тостах, посвященных умершей. Архиепископ о чем-то долго беседует с Диггори, потом, кивнув Филиппу, произносит: — Я предлагаю в последний раз на сегодня помянуть мою ушедшую сестру. Царствие небесное! Едва вино исчезает из бокалов, как двери залы со скрипом открываются, и внутрь входят четверо мракоборцев во главе с Кастором Блэком. Коротко поклонившись премьер-министру, Блэк извиняющимся тоном объявляет: — Мне невероятно жаль нарушать ваш прием, ваше преосвященство. Однако... Архиепископ зло прищуривается, взяв с подноса еще один бокал. — Вы женитесь на Айрис Пруэтт, не так ли, господин Блэк? Кастора всегда трудно сбить с толку, поэтому он невозмутимо отвечает: — Ваша правда. — Стало быть, вы расторгаете помолвку с моей племянницей, Джеммой? — Безусловно, ваше преосвященство, не могу же я иметь жену и невесту одновременно. В нашей стране многоженство запрещено. — К вашему сожалению, господин Блэк, — раздается мужской голос из толпы. По залу проносится тихая волна смеха. Кастор, напротив, оставаясь серьезным, продолжает, бегло взглянув на Джемму: — Ваше преосвященство, в моем кармане лежит разрешение на обыск вашего дома и дома ваших близких. Однако у вас есть возможность немедленно сознаться в наличии у вас противозаконных предательских связей со Стюартами, а именно — с молодым претендентом, Чарльзом Стюартом. В противном случае нам придется применить все те способы извлечения информации, которыми нас наделяет закон. Филиппу хватает доли секунды на принятие решения. Его преосвященство ни в чем не сознается, а если они возьмутся за обыск, то непременно поймут, что главным связующим долгое время была Джемма. А государственная измена карается смертью. — Господин Блэк, — Филипп делает шаг вперед, а затем выходит в середину залы. — Нет нужды проводить обыски или дознание. С принцем Чарльзом связывался я, могу предоставить письма как доказательства. Я организовал его недавний приезд в Шотландию, и я спас его от королевских убийц в Риме. Я использовал дворец его преосвященства для редких встреч с якобитами, но его преосвященство был в неведении об истинных целях этих встреч. — Филипп, что вы говорите... — Молчите! — резко выпаливает он, поворачиваясь к обезумевшей от ужаса Джемме. — Вы спрашивали, что я делал в таверне "Белый слон", помните? Несколько раз я опаздывал к вам на встречу, и вы упрекали меня в бессердечии. А я тем временем передавал новости принцу. Кастор шипит сквозь зубы, впиваясь в Филиппа раздраженным взглядом: — Студент, вы лично сейчас выносите себе смертный приговор в присутствии свидетелей... Остановитесь. — Я не боюсь смерти и отдаю себя в ваши руки, господин Блэк. Его преосвященство, кажется, совершенно не теряется. Он смотрит на Филиппа с некоторым благоговением, с каким церковники смотрят на изображения мучеников. Будучи слишком высокопоставленным лицом, он может рассчитывать на некое снисходительное обращение и привилегии. Возможно, у него получится каким-то образом позже повлиять на ситуацию. Самое главное, чтобы тень сомнения не коснулась Джеммы. Блэк, кашлянув, просит его пройти в соседнюю комнату, представляющую собой овальную гостиную, и прикрывает за собой дверь. — Вы с ума сошли, студент. Вы хотите, чтобы вас повесили ни за что? Или четвертовали? Вас вообще не должно быть на приеме. Альберт уверял, что вас не пригласили, ибо с покойной вы не были близки. Филипп бесстрастно пожимает плечами. — Альберт ничем не интересуется. Кроме того, до тех пор, пока это касается только моих взглядов... — Не делайте из меня дурака. — Блэк фыркает, положив руку на эфес шпаги. — Я узнал Джемму на причале, я и раньше подозревал ее в благосклонности к делам якобитов. Я знал, что она передавала письма через вас, а вы, как всякий влюбленный остолоп, их передавали. Но я никак не мог поймать ее с поличным — ни ее, ни его преосвященство, под крылом которого нашли приют изменники. И вот наконец сегодня, в этом дворце, лежит письмо Чарльза, переданное поверенным Бруксом — вы его не знаете. Мы давно выслеживали его, и сегодня он попался. Глаза Филиппа холодно сверкают. — Вы не можете... Вы не способны арестовать женщину! Вашу недавнюю невесту... — Дорогой студент, вы знаете, сколько женщин томятся в тюрьмах? С того мгновения, как они совершают преступление, они теряют пол и становятся преступниками. Мисс Абботт использовала вас ради помощи человеку, который готов проливать кровь своих собственных подданных. Вы уверены, что она действительно вас любит? Филипп стремительно хватается за эфес шпаги. — Вы смеете ставить под сомнения ее чувства? Как жаль, что я не могу вызвать вас на дуэль! Кастор тяжело вздыхает и примирительно выставляет вперед ладонь. — Спокойно! Послушайте, я имел дело с женщинами — с парой дюжин или чуть больше; в какой-то момент я сбился со счета, право, но почти все они так или иначе пытались использовать меня себе в угоду. Джемма не святая, господин студент. Она осознанно рисковала вашей репутацией, надеясь на вашу порядочность, и посмотрите, где вы оказались. Филипп упрямо повторяет: — Я люблю ее превыше всего на свете, и я готов ради нее умереть. Но смотреть на то, что с ней сделают, и сжимать в бессилии кулаки, если... Пусть даже вы правы относительно ее чувств — плевать. Я останусь чист перед самим собой. А вы попробуете поговорить с его преосвященством. Кастор с сомнением поправляет портупею. — Дело слишком важное. Я не имею никакого веса в нем. Вытащить вас из тюрьмы я не сумею и не уверен, что его преосвященство, который, разумеется, сам возглавляет все движение, пошевелит и пальцем ради вас. Хотите, я расскажу вам наперед, что случится? Вас сломают — хорошенько, так, что вы будете мечтать о смерти, загнивая в тюрьме от бесконечных пыток и допросов, а потом казнят — для всеобщего прецедента. Ваш добрый друг его преосвященство затаится, как хитрый лис, и переждет бурю — на откуп ему хватит золота, в худшем случае его сошлют в дальний монастырь, а Джемма, поплакав около месяца, примется за прошлое — либо уступит братцу и выйдет замуж. А, быть может, уедет к самозванцу-принцу в Италию — он ведь пылает к ней своей истинно итальянской страстью, будучи ненастоящим горцем. Тем временем ваши косточки без толку сгниют в земле. Филипп еще раз угрюмо повторяет: — Только не троньте Джемму. Пообещайте мне, что в изучении дела ее обойдут стороной, что ее имя не прозвучит нигде и что суд даже не подумает смотреть в ее сторону. Кастор впервые за все время, что Филипп его знает, вынимает из кармана платок и сердито вытирает лицо. — Хорошо, студент. Будь по-вашему. Боже милосердный, и почему мы вечно умираем от любви? Но что я, по-вашему, скажу аптекарю? Филипп с мгновение молчит, вспоминая строгий профиль, так похожий на его собственный. — Что я ему благодарен. Он в некотором роде стал для меня отцом, которого я совсем не помню. Спасибо за понимание, господин Блэк. И прошу вас, берегите свое здоровье. Кастор только больше мрачнеет. Филипп отдает ему палочку, затем, когда они возвращаются в зал, отстегивает и отдает свою шпагу, прилюдно признает, что письмо, лежащее в ящичке у кабинета его преосвященства, адресовано ему, и равнодушно наблюдает, как кандалы обнимают его запястья. Джемме делается дурно; краем глаза Филипп видит, как лакей спешит к ней со стаканом воды. Она в безопасности, да. Самое главное — она в безопасности. Филиппа доставляют в Тауэр в черной карете и сперва осматривают на предмет спрятанного оружия, затем отводят на допрос в кабинет с низкими потолками, душный и темный. Дознаватель с залысинами на голове по кругу задает ему одни и те же вопросы, кажущиеся бесконечными: сколько ему лет, откуда он знает принца, сколько раз виделся с ним лично, когда вступил в переписку, что ему известно о планах принца, кого из сообщников он способен назвать... Через несколько часов Филиппу кажется, будто он всю жизнь сидел в этой комнате и ничего другого не существовало. Ни университета, ни Джеммы, ни книг, ни больницы. Наконец дознаватель бросает перо в чернильницу и удовлетворенно откидывается на спинку стула. — Эй, Гоббс! Отведи-ка студента в увеселительную да скажи Кенту, что новенького клеймить привели. Филиппа за шиворот поднимают со стула и грубо вталкивают в соседнюю комнату без окон, где в нескольких очагах разведен огонь. — Изменник государства, — произносит Гоббс громко. — Клеймо и немного увечий, чтобы получше спалось. Кент — невысокий человек, прохожий на карлика из детский сказок, с огромным лбом и глубоко посаженными глазами, берется за длинную железную трость с клеймом-навершием в виде короны и ставит ее прямо в огонь. Разорвав рукав рубахи, Гоббс кладет руку Филиппа на высокий стол — и через минуту кожа и мясо плавятся от прикосновения раскаленного железа. Филипп закусывает губу до крови, чтобы сдержать крик, и тут же Кент, повернув его руку, ударяет по пальцам тяжелой железной кувалдой. — И левую давай! Еще удар. Гоббс посмеивается. — Медицину, говорит, изучает. Хирургом стать хотел. Ну, с такими уж пальчиками не выйдет, да, не выйдет. Филипп опускает глаза: дрожащие от страшной боли пальцы сплющены и раздроблены и представляют собой одно кровавое месиво. Гоббс грубо подталкивает его к полукруглой двери и, проведя по галереям с низкими, давящими циркульными сводами, останавливается у неприметной камеры. — Посещения запрещены. Ужина нет. Завтрак раздадут в семь утра. На полу желательно не спать — сожрут крысы. Отдыхать, пока в сознании. Завтра мы допросим тебя повнимательнее. Филипп пытается разглядеть камеру и на выдохе спрашивает: — Как долго будут рассматривать дело? — Не больше трех или пяти дней, смотря насколько ты окажешься сговорчив и болтлив, дружок. А там — как решит суд. Или четвертуют, или повесят. Нынче уж обычно вешают. Угораздило ж тебя, дружок, но милости не жди. Времена сейчас требуют суровых мер. Раньше, бывало, ссылали за океан, но теперь изменников не жалуют. Филипп боком садится на каменный выступ, покрытый соломой и служащий кроватью, потом осторожно ложится, прижимая руки к груди. Только к рассвету он забывается мучительным сном, стараясь принять свое положение и мысленно притупить боль в раздробленных пальцах. Даже сейчас он не жалеет о своем признании. Прожив много лет среди священников, Филипп убежден, что для всего есть свое объяснение, что все, что случается, предопределено господом. Человек поступает так, как считает нужным, благодаря свободе воли, но пути господни неисповедимы. Можно лишь выбрать сторону добра или совести и довериться милости божьей. Аптекарь Снейп непременно заявил бы, что все это полная чушь, что поступки человека зависят лишь от внешних и внутренних обстоятельств — это свойственно людям, далеким от религии. И такие люди, потерявшись или оказавшись в опасности, теряют надежду и ожесточаются. Люди же верующие знают, что господь не оставит их, и если он посылает им испытания, то только те, что им под силу выдержать. ...Оглушающий стук по решеткам вырывает его из беспокойного сна. Тюремщик ставит через маленькую дверцу стакан воды на пол, слегка расплескав его, и бросает рядом грязную тарелку с комком каши и куском хлеба. Филипп ладонями поднимает стакан, стараясь не расплескать и жадно выпивает половину, оставив еще половину на потом и стараясь не думать о чистоте воды. К каше он не притрагивается, только кое-как взяв запястьями хлеб, съедает его, зажмурив глаза и чувствуя неприятный привкус плесени. Тюремная галерея становится немного светлее, и Филипп с неприязнью замечает, что из камеры напротив его разглядывает небритый мужчина в рваной рубашке и штанах. — Что, новенький? — Да. — Что, родину продать хотел принцу этому заморскому? Филипп не отвечает. Мужчина, цыкнув зубом, замечает: — Я вот оленя убил в королевском лесу. Завтра повесят. Чудаки! Жрать нечего простому люду, а король охотится два раза в год. На кой черт им столько лишней дичи? Филипп снова не отвечает. С него довольно своих бед, чтобы ввязываться в разговоры о короле. Мужчина, поняв, что поговорить не получится, огорченно поворачивается к нему спиной. Забирают Филиппа уже через два часа и вновь отводят в кабинет дознавателя. — А, смотрю, вам немного подправили пальцы, — усмехается тот, обмакивая перо в чернильницу. — Итак, вернемся к фактам. Вы вчера не смогли четко назвать имена ваших сообщников. Сейчас сможете? Филипп несколько секунд раздумывает, потом уверенно говорит: — Герцог Болинброк и лорд Флавиан Малфой. Перо замирает над бумагой. — Вы уверены? — Да. — Гоббс! Тот немедленно поднимается со стула и подходит к Филиппу. — Проверь-ка, насколько юноша уверен в своих показаниях. Гоббс тащит его в пыточную, где уже знакомый Филиппу Кент без всяких усилий ломает ему правую руку и выворачивает ее в неестественном положении — и, подождав с мгновение и позволив Гоббсу задать вопрос повторно, с удовольствием ломает левую. — Юноша подтверждает! — кричит Гоббс в кабинет из пыточной, пока Филипп, шатаясь из стороны в сторону, пытается прийти в себя. — Куда его тащить? — Сюда. У меня к нему еще несколько вопросов. Хотя постой, я подойду к вам. Кент, свяжи его. Не люблю я государственные измены, покончить бы с этим побыстрее. За запястья уже сломанных рук Филиппа подвешивают к огромному крюку на потолке. Кент, сосредоточенно нагревая железо в огне, насвистывает какую-то незатейливую мелодию. — Живее! — Дознаватель подходит поближе к Филиппу и неестественно будничным движением разрывает рубашку на его груди. Такова его работа, и он за нее получает жалованье. Всякий труд кормит людей. — Ну что, юноша, пришло время настоящих признаний? Кто еще замешан в заговоре кроме Болинброка и Малфоя? — Я не знаю. Шипение горящей кожи. — Как вы связывались с ними? — Через посыльного... — Имя! Его имя? — Я не знаю. Шипение горящей кожи. — Кент, прижги-ка самые чувствительные места. Барышень уже не испугает, но раскаяние будет сильнее. Гоббс, наклонившись, что-то шепчет дознавателю, когда Кент, ухмыляясь, уже стаскивает с Филиппа кюлоты. Дознаватель, нахмурившись, взмахивает рукой. — Я и позабыл, что он приемыш его преосвященства. Хорошо, хорошо. Тащи его в бочку с водой, Кент. Следующие полчаса вопросы вновь повторяются по кругу, и Филиппа, то держа головой в воде по минуте, то вытаскивая на несколько секунд, заставляют давать ответы. Когда Филипп думает в почти бессознательном состоянии, что его легкие не выдержат еще одного погружения, дознаватель делает короткий жест Кенту. — Довольно на сегодня. Некоторую информацию мы получили, попробую получить разрешение для господина Блэка на обыск дома герцога Болинброка. Давно хотел плюнуть в морду этого борова. А следом займемся и Малфоями. Мальчишка этот, очевидно, играл не самую большую роль, маловато он знает... — Или плохо ломается, — бурчит Кент. — Ноздри бы вырвать да член оторвать, ноги удлинить — глядишь, и сознается. — Оставь свои фокусы на завтра. Не хотелось бы, чтобы он умер сегодня. Я еще не все из него вытянул. Да и потом, судьи и присяжные должны на него взглянуть до вынесения приговора... Гоббс! Послушный Гоббс тащит едва живого Филиппа обратно в камеру. Толкнув его на пол, он закрывает замок и торопливо удаляется. Филипп долго и мучительно кашляет, лежа на боку, выплевывая попавшую в легкие воду. Встать и доползти до каменной кровати, покрытой соломой, у него нет никаких сил, так что он остается лежать на вонючем полу в нескольких дюймах от лужи собственных испражнений. — Эй! Встань, парень! Крысы лицо пожрут! — кричит заключенный напротив, но Филипп теряет сознание, не пытаясь бороться с болью. Время перестает существовать, превратившись в одну сплошную бесконечность.

Элизабет

— К началу учебного года не успеется, мисс Уоррен, но я полагаю, что вы и не надеялись на такую скорость. — Франклин платком отгоняет назойливых слепней. — Губернатор предложит вам взамен два здания: второй этаж ратуши и концертный зал, куда мы с вами ходили слушать скрипку. Вот от него решительно отказывайтесь: зимой там невыносимый холод. Элизабет не отрывает взгляда от строительства: фундамент уже установлен, и теперь рабочие вбивают дополнительные сваи для его укрепления. Подумаешь, не успеют! Самое главное — строится ее школа. Ее собственная! Нет, бесспорно, она принадлежит короне, и она сама лишь простая учительница — но без нее ничего не случилось бы. — Я вас оставлю присматривать за рабочими? — Франклин поправляет шляпу и вынимает часы на цепочке. — Половина второго! Мне надо срочно ехать. Элизабет замечает появившегося на поляне на вороной лошади Красного Волка. Волосы его развеваются на ветру. — Да, да, конечно, — рассеянно кивает Элизабет, взглянув на Франклина исключительно ради вежливости. — План здания у меня. Сегодня вечером вы устроите философские беседы? И она вертит свернутым рулоном чертежной бумаги. — Как и планировалось. Губернатор считает, будто мы кружок вольнодумцев и подражаем французским революционерам, но приди он хотя бы на одно заседание, он бы понял свое заблуждение. Элизабет не отвечает, наблюдая, как Красный Волк спрыгивает с лошади и похлопывает ее по крупу. Он ездит без седла, лишь с уздечкой, и Элизабет восхищенно замечает, какие сильные у него ноги. Франклин напоследок еще что-то говорит про завтрашний урок верховой езды, но Элизабет, выдохнув, уже направляется к индейцу. — Хорошо идет, — тот показывает на рабочих, что обтесывают красноватый брус. — Быстро. — Да, благодарю вас. — Элизабет нервно улыбается. — Вы очень... ловко управляете лошадью. Красный Волк отчего-то смеется, обнажая крупные и на удивление ровные белые зубы. Элизабет слышала от дочери губернатора, что индейцы жуют специальную траву, чтобы поддерживать чистоту зубов, и ей интересно ее попробовать. — Волосы. Красиво, — говорит Красный Вволк, глядя на Элизабет так, будто собирается проглотить ее, и от этого взгляда у нее подкашиваются ноги. — У моих женщин не так. Черные, жесткие. Элизабет смущается, пытаясь разгадать причину своего смущения, но те догадки, что лезут к ней в голову, звучат уж слишком стыдно. — Приезжать в племя. Показать красивые места. — Красный Волк касается своих татуировок в виде койота. — Животных диких. Много. Опоссумы. Еноты. Элизабет нерешительно отвечает: — Только не сегодня. В другой раз — обязательно. Красный Волк чуть заметно склоняется перед ней и уходит к рабочим, что-то крича им на своем языке. В приемной губернатора ее ждет полноватый блондин с длинной узкой бородкой, держа под мышкой черную кожаную папку. — Мисс Уоррен? — Да. Чем обязана? — Пройдемте за мной в кабинет: его сиятельство губернатор милостиво предоставил нам возможность поговорить с глазу на глаз. Элизабет притворяет за собой дверцы и, опираясь о них спиной, выжидающе переводит взгляд на блондина. Тот, надев очки, висящие на цепочке, раскрывает папку и, поводив пальцем по странице, находит какую-то заметку. — Вы не явились в отделение МАКУСА месяц назад, как было предписано. Элизабет сердито дергает плечом. — Опять МАКУСА! Что им нужно от меня? Я никого не убила и ничего не нарушила. На тех людей, что были при нападении с нами, мы с капитаном Розье наложили Обливиэйт. Как вас зовут? Вы не представились. Блондин прочищает горло. — Можете обращаться ко мне по фамилии Уэбстер. Саймон Уэбстер. Позвольте, но я здесь не ради того, чтобы вас в чём-либо обвинять, мисс Уоррен. Напротив — мы бы хотели предложить вам сотрудничество. Понимаете, из колоний тайно вывозят и ввозят магических существ. Существует некое сообщество под именем "Морской конек"... Элизабет восклицает: — Снова "Морской конек"! — Так вы о нем знаете? — Да. Мой знакомый журналист... Фрэнк Боунс... Расследовал дело о существах, но я не имею представления, чем оно закончилось. Уэбстер озадаченно молчит, перелистывая записи. Очевидно, он что-то слышал о Фрэнке или даже вел с ним переписку. — Дело все еще расследуется, но вы окажете нам огромную услугу, мисс, если попробуете выяснить, не водятся ли среди здешней знати любители экзотики. Вы вхожи в дома и в некоторые общества и смотритесь абсолютно непринужденно. Будьте внимательны, запоминайте лица и имена, станьте ушами — и вы принесете еще больше пользы, чем будучи лишь учительницей. А мы со своей стороны поспособствуем вашему продвижению в высшие круги. Элизабет, задумавшись, оценивает перспективы предложения, потом соглашается. В конце концов, ее это ни к чему не обязывает. Уэбстер расплывается в победоносной улыбке. — Тогда, пожалуй, начните вот с чего: попроситесь погостить у леди Берд, как только губернатор решит навестить ее — он ездит к ней каждые полтора месяца на три или четыре дня. Тамошнее общество плотно занято торговлей; возможно, вам удастся что-нибудь разузнать. МАКУСА заранее благодарит вас за содействие, мисс Уоррен. Вернувшись в повозке к будущей школе — Франклин научил ее управлять пони и держать вожжи, Элизабет направляется к Красному Вволку. Тот стоит чуть в стороне, наблюдая за работой топоров, или — как их называют иногда в здешних землях — тесаков. Поразмыслив, Элизабет решает задать ненавязчивый вопрос о магии — ведь индейцы такие же люди, как и прочие, — должны же среди них рождаться волшебники, верно? Кроме того, их вера в тотемных животных тоже родилась неспроста. — Магия существовать, — произносит Красный Волк с благоговейным придыханием. — Магия везде. Колдовать — моя бабка колдовать. — А магические существа? Вы их видели? — Много. Всюду. В лесах. — Красный Волк широким жестом обводит изумрудный горизонт. — Белые воруют. Продавать за золото! Я наблюдать. По спине Элизабет бежит холодок предвкушения. Сколько раз она рассказывала ученикам о магических тварях, живущих в Северной Америке. Но никогда не видела их собственными глазами. — Покажите мне. Я хочу знать, — взволнованным шепотом произносит Элизабет, наклоняясь к Волку. От него пахнет потом и какими-то неизвестными ей травами. — Возьмите меня с собой наблюдать. — Ехать надо. Верхом. Далеко. — Я справлюсь. — Через семь дней, — Красный волк медленно загибает пальцы. — Они раз в семь дней продают. Остальные ловить. На рассвете седьмого дня, здесь. Элизабет сдавленно сглатывает. Она поедет одна с индейцем — далеко, верхом на лошади! А что, если он обманывает ее? Что, если он хочет выкрасть ее? Их взгляды встречаются: Элизабет изучает его так же бесстрашно, как бессовестно он разглядывает все ее черты. Несмотря на все угнетения со стороны колонизаторов, он не сломлен, и его дух жив. Этим он и завораживает ее: белые могут отбирать сколько угодно земель, но дух народа отобрать не получится. Свет ставил сколько угодно преград ее положению, но вот она здесь, и она строит школу. Они с Красным волком равны. Сестра Бекки, однако, довольно быстро замечает ее внутреннее беспокойство и разгорающийся в груди огонь. — Я видела такое раньше. Это страсть, Элизабет, боритесь с ней! Это искушение! Господь испытывает нас, как когда-то Иисуса испытывал сам Дьявол в пустыне. Элизабет скептически разглядывает распятие, на которое указывает маленькая ладонь сестры Бекки. Иисуса искушала не женщина, но мужчина. Материальные искушения легко обойти, а вот плотские... Возможно, это просто просыпается ее женская сущность. Когда-то в приюте классная дама кричала, увидев у воспитанницы томик романтической поэзии, что гувернантка — человек бесполый, и любые чувства, кроме желания, обучать и воспитывать, ей чужды. Бесполый! Она повторила это несколько раз. Гувернанткам изначально не позволено желать мужчину и даже смотреть в его сторону. Возможно, поэтому Элизабет и не воспринимала Фрэнка всерьез. Но время приходит для каждого. И ее время пришло, но сестра Бекки права в одном: желать мужчину без любви — это страсть. А страсть ни к чему хорошему не приводит. Чаще всего она приводит лишь к появлению несчастных детей. Губернатор охотно берет ее с собой в Вирджинию вместе со своей дочерью Эмили, которой едва исполнилось шестнадцать. Дорога занимает почти весь день, и в особняк леди Берд экипаж, запряженный четверкой гнедых, прибывает уже к ужину. За столом по правую руку от Элизабет сидит знакомый ей преподобный Уайтфилд, степенно раскладывающий на коленях голубую салфетку. — Как ваши успехи с проповедями? — вежливо спрашивает Элизабет, чувствуя себя немного неуютно в парадной столовой, хотя ее роскошь и не сравнится с лондонской. Но все же леди Берд живет на широкую ногу: темнокожие лакеи в бархатных ливреях, большое количество свечей, запах благовоний, изысканные блюда. Две ее разодетые в атлас дочери находятся уже в том возрасте, в каком в Старом свете обычно выходят замуж, и Элизабет считает удачей, что она ускользнула от необходимости преподавать им. Они выглядят так, словно никогда не выходили за пределы дома и не видели ни рабов, ни индейцев, только картины с пейзажами и библейскими сюжетами. — О, великолепно! Все больше и больше людей вступают в мою церковь — следовательно, я занимаюсь благим делом. Вы зря отказали мне в помощи. — О, не беспокойтесь, я очень занята вопросами образования. Под руководством господина губернатора мы уже заложили фундамент школы и начинаем возводить первый этаж. Обучение будет доступно любому. Преподобный Уайтфилд оживляется. — В самом деле? Вам необходимо ввести предмет, рассказывающий о важности веры. Дети с раннего возраста обязаны впитывать учение о добродетели. Элизабет спокойно возражает: — Нет. Религиозных учений у нас не подразумевается. Поймите, учиться придут дети самых разных конфессий. Я бы не хотела выслушивать разногласия. Кроме того, мы примем индианок... Одна из дочерей леди Берд, чье имя Элизабет не помнит, широко распахивает глаза: — О, вы хотите учить этих дикарей? Они же неприятно пахнут и совершенно невоспитанны. Говорят, они мажут кожу жиром и купаются в реке нагими. Элизабет, не меняя тона, отвечает: — От них все равно больше пользы,чем от дам, праздно проводящих жизнь на кушетках в роли любимых собачек для богатых мужей. А еще — не поверите — они собственными руками выращивают урожай, ездят верхом, приручают диких зверей и спят под звездами — не уверена, что вы способны похвастаться подобной свободой. В столовой повисает пауза. Губернатор, привыкший к речам Элизабет, только довольно хмыкает, нарезая мясо, преподобный Уайтфилд делает вид, что салфетка слишком мятая, и пытается ее разгладить. Дочери леди Берд, одновременно поднявшись, покидают комнату, состроив Элизабет высокомерную гримасу. Леди Берд провожает их недовольным взглядом. — Милочка, вы очень резкая, что простительно, учитывая ваше... но боюсь, я вынуждена с вами согласиться. Наша жизнь здесь — иллюзия уверенности, все зависит от милости Божьей. Элизабет опускает глаза. Ей стоит вести себя поскромнее, если она хочет добиться независимого положения. — Вы не получали новостей от капитана Розье? — вдруг вспоминает она, поливая оленину розовым соусом. — Мы расстались с ним в Новом Орлеане. Леди Берд мгновенно меняется в лице. — О, этот пройдоха! Он едва не загубил наши жизни... И все имущество захвачено пиратами, все мои шелка. Не понимаю, как можно назначать капитаном такого неопытного человека? Элизабет стискивает зубы, чтобы не наговорить еще каких-нибудь дерзостей. — Дорогая, но как же спаслись вы? — Я выкупила жизнь капитана. И нас двоих из всей команды оставили в живых, а потом дали лодку — мы сами с трудом добрались до земли. Леди Берд берет со стола лорнет и долго рассматривает Элизабет. Преподобный Уайтфилд украдкой улыбается. — Вы хотите сказать, что заплатили пиратам за жизнь капитана? — Все до последней монеты. — Вы или святая, или сумасшедшая. Я расскажу о вас всем, кого знаю. Какая занятная история! У вас сердце, должно быть, храбрее, чем у генералов. Я бы лишилась чувств, увидев этих тварей перед собой. Впрочем, довольно о трагедиях: в следующем месяце у нас бал, приглашена вся местная знать. Я бы очень хотела видеть вас, Томас, вашу супругу и всех, кого вы сочтете благопристойным посетить нас. И, разумеется, мисс Уоррен обязана приехать. Как нынче урожай тыквы? Элизабет погружается в размышления, теряя интерес к разговору. Она еще не говорила о своем жалованье на новом месте, но в глубине души лелеет надежду устроить все таким образом, чтобы жить отдельно. В Филадельфии сдают комнаты, и по хорошей цене можно даже взять девочку-прислугу для домашних дел. Соседство с сестрой Бекки начинает утомлять. Уже раздеваясь ко сну и собираясь погасить свечи, Элизабет слышит осторожный стук в дверь. — Войдите, — произносит она, накидывая поверх сорочки шаль. — А я не поверила, что это вы, мисс. — Луиза, подбоченившись, входит в спальню. — Загорели вы! И посвежели. Что, не встречали больше пьяных матросов? Элизабет горячо сжимает ее руку, и тут в голову ей приходит хорошенькая идея. Луиза — посудомойка, а посудомойки — самые осведомленные люди в доме. И Элизабет твердо решает завоевать доверие Луизы.