Когда приближается гроза

Филипп

      День сменяется ночью или ночь днем — Филипп не понимает. Мир превращается в бесконечную череду допросов и пыток, которые продолжаются и после предварительного суда. Мисс Грейнджер видится Филиппу в призрачном ореоле спасительницы, а потом приходит облегчение оттого, что Джеммы в зале нет. Надежда на возможность стать человеком, достойным ее руки, которая теплилась огоньком в его сердце после разрыва помолвки с Блэком, угасла. Утром его казнят, а даже если случится чудо, если он останется жив, — клеймо тоже останется с ним навсегда. Дорога в университет, да любая дорога среди людей превратится в непроходимую чащу.       Блэк был прав: от невыносимых страданий Филиппу хочется перестать существовать, он уже и не помнит толком, что такое сытная еда и теплая постель. Изломанный физически и сломленный внутри, Филипп просто лежит на полу камеры, глухо стеная от боли. Все силы его уходят на то, чтобы закрыть и без того искусанное лицо от новых нападений хищных крыс.       Гоббс забирает его утром шестого дня. Самостоятельно Филипп идти не может: Кент мастерски сломал ему правую ногу и раздробил ступни, поэтому под вывернутые руки, причиняя новые страдания, его ведут двое суровых и сильных стражников. Они приводят его вниз, к эшафоту, по высоким ступеням тюрьмы, и Филипп зажмуривается, оказавшись под серым небом Лондона, которое кажется ему залитым светом после непроглядного сумрака камеры.       В передней части эшафота расположена виселица, на которой уже подготовлены петли для пятерых преступников — тех, чья вина была признана безоговорочно.       Слева от себя Филипп замечает избитого Болинброка, и вместо одного глаза у того зияет страшная дыра, справа стоит его сын с кровавым месивом вместо лица, позади — еще двое измученных преступников, чьих имен он не помнит.       Филипп намеренно не сразу переводит взгляд на собравшуюся у эшафота толпу праздных зевак и сочувствующих, собираясь с силами. Джемма здесь — он чувствует это, и ему требуется все мужество, на которое он способен, чтобы взглянуть в ее мертвенно-бледное лицо. Она беззвучно плачет, шепотом молясь, а потом их глаза встречаются. Нет, здесь Кастор неправ: Джемма любит его, и вся мука любви сейчас проступает в ее голубых глазах, взывающих к прощению. Ему нечего ей прощать — он и не мог поступить иначе. Он должен был защищать ее до самого конца — и конец почти наступил, и теперь плотская любовь исчезает, превращаясь в небесную. Бог зовет его к себе — тот Бог, которого он всегда отставлял в сторону, на потом, погружаясь в мирские дела и заботы, отдаваясь стремлениям и велениям разума и сердца, но душа тайно знала: его земной путь короток.       Филипп отводит взгляд от Джеммы, навсегда простившись с ней. Первыми забирают Болинброка и его сына и, подведя к виселичным столбам, надевают на шеи петли из прочной жесткой веревки. Стоящий в углу эшафота священник коротко крестит их и громко читает молитву об отпущении грехов.       Палач резко дергает за рычаг — и пол уходит из-под ног обоих герцогов. Филипп знает, что при этом шейные позвонки ломаются практически мгновенно: такой способ гораздо гуманнее, чем выбивание подставки из-под ног или толкание человека с телеги. Еще пара минут — и он сам отправится следом в царство божие. Но эти минуты длятся невыносимую вечность: невольно он вздыхает полной грудью, застонав от вспышки боли в сломанных ребрах, вспоминает вкус яблочного повидла, которое так любил в детстве, цвет флорентийского неба, запах духов Джеммы, звон шпаг и гладкость страниц медицинских справочников.       Петля обнимает его шею, приветствуя и утешая, и Филипп облизывает сухие губы, пошатываясь. Перед собой в толпе он видит лицо Снейпа, напряженно глядящего сквозь него, будто он чего-то отчаянно ждет.       И тогда знакомый женский голос отчетливо произносит:       — Остановите казнь, ваша честь! У меня есть свидетельство о невиновности моего подзащитного.       Судья, сидящий по другую сторону эшафота, недовольно жует полными губами, вертя в руках гусиное перо.       Филипп будто сквозь пелену видит мисс Грейнджер: она энергично идет посередине расступающейся толпы в синем платье и синей шляпке, невероятно сосредоточенная, и рядом с ней шагает, прихрамывая, один из королевских обвинителей и помощников судьи.       — Приговор уже вынесен, мисс, — отвечает судья раздраженно. — Вы зря потратили столько усилий с самого утра, чтобы добиться приема у моего секретаря. Что там такое, Лесли?       Вместо ответа тот протягивает ему какую-то записку: судья пробегает ее, шепотом читая, потом делает круглые глаза и роняет ее на стол с таким брезгливым выражением, словно коснулся ядовитой жабы.       — Подобные... сочинения нельзя считать оправданием, но лишь подтверждением преступного союза, — судья делает небрежный жест палачу, но мисс Грейнджер, стремительно взлетев вверх по ступеням к столу судьи, разгневанно ударяет по нему кулаком.       — Стойте! Вы нарушаете все нормы государственных законов. Спросите моего подзащитного, кому он действительно верен. Спросите, или вы сами отправитесь в петлю, я вам это обещаю.       Судья смотрит на нее исподлобья, продолжая играть пером. Разумеется, ему неприятно ставить свое решение под сомнение, но толпа поворачивается к нему единым движением, и он сквозь зубы произносит, повышая голос:       — Приговоренный Принц! Клянетесь ли вы в верности его величеству королю Георгу?       Филипп отвечает на выдохе:       — Клянусь.       — Теперь вы не имеете права казнить господина Принца. — Мисс Грейнджер скрещивает руки на груди, глядя на судью с яростным напором. — Он невиновен. Его лишь дважды использовали в передаче писем.       Судья зловеще ухмыляется.       — И каким это образом вы связались с самозванцем в такое короткое время? И кто был вашим осведомителем о месте его нахождения?       Мисс Грейнджер выдумывает на ходу — и бровью не поводит.       — Герцог Болинброк, ваша честь. Я успела ознакомиться с его стороной дела благодаря дознавателю и господину Гоббсу, и герцог согласился передать мне некоторые важные сведения взамен на сохранение положения своей семьи при дворе: я непременно расскажу об этом его величеству. Благодаря мне, ваша честь, вы теперь обладаете невероятно ценной информацией, которая способна вас возвысить, а также помочь остальным забыть тот факт, что вы очень любите деньги.       Судья небрежно забирает протянутые мисс Грейнджер документы и нетерпеливо взмахивает рукой. Палач снимает петлю с шеи Филиппа и, кивнув стражникам, приказывает тем увести его с эшафота.       От голода и пережитого потрясения неслучившейся казни у Филиппа кружится голова; виселица, толпа и небо расплываются одним серо-голубым пятном, и следующее, что он видит перед собой, когда открывает глаза, — это свою собственную комнату в Аппер-Фледжи. На столе по-прежнему лежит раскрытый учебник по химии, который он листал перед приемом у его преосвященства. Тот день теперь так далек от него, будто случился сто лет назад и в нем жил другой Филипп Принц, который не знал, что у крыс такие огромные зубы и что тюремная еда отвратительна на вкус.       Филипп рассматривает свои руки: пальцы выглядят привычно здоровыми, и только мизинец на правой кисти несколько неестественно отведен в сторону и им больно шевелить.       — Я сделал все, что мог. — голос Снейпа раздается совсем близко, и Филипп вдруг замечает его фигуру в старом кресле у камина. — И теперь, когда вы пришли в себя, пора заняться вашими костями. У вас сломано практически все, и я искренне удивлен, что вы живы.       Филипп тихо замечает:       — Пути господни неисповедимы, сэр.       Снейп спокойно продолжает:       — Выращивать новые кости придется по очереди. Если я удалю все разом, внутренние органы опадут, да вы и сами понимаете, а это смертельно опасно. Давайте начнем с рук и ног, а потом перейдем к ребрам. Обезболивающим зельем я вас уже напоил и привел пальцы в порядок. В конце концов, вам еще лечить ими людей.       Филипп, продолжая смотреть на мизинец, громко смеется. Этот смех рождается в самой глубине, как лава, извергается наружу кипящим потоком и сотрясает его целиком.       Аптекарь обеспокоенно хмурится, и Филипп угадывает причину его беспокойства: со стороны он наверняка напоминает душевнобольного.       — Вы, конечно, скажете, что я влюбленный остолоп и зря загубил свою жизнь: в университет меня уже не допустят.       Аптекарь отрицательно качает головой.       — Вздор. Вы сделали то, что сделал бы на вашем месте я сам. Кроме того, вас оправдали.       — А клеймо осталось. Люди не помнят оправданий, они помнят приговоры и боятся даже тени, которая упадет на их репутацию, если они протянут руку заклейменному.       И Филипп поворачивает запястье выжженной на коже короной вверх. Аптекарь неуловимо меняется в лице, будто что-то быстро соображая, потом со вздохом произносит:       — Люди легко забудут что угодно, если вы сумеете доказать им свою полезность и исключительность. Они обращаются к самому дьяволу, лишь бы добиться цели. А вы говорите о лживом обвинении, которое, благодаря усилиям четверых, навсегда опровергли.       Филипп прикрывает глаза от усталости, но в то же время наслаждается теплом одеяла и чистотой одежды. Сквозь дремоту он чувствовал, что Констанция надела на него чистую рубаху и белье, расчесала волосы, бурча себе под нос, что небось эти кровопийцы и господа бы распяли, лишь бы кровь пролить.       — Мисс Аббот порвала все отношения с самозванным мальчишкой, — как бы невзначай произносит Снейп, поправляя склянки. — Уверен, ваш поступок наконец открыл ей глаза на то, что действительно имеет цену в ее жизни.       — Вам не стоило разрешать ей смотреть на казнь, смотреть на меня такого...       — Лишать ее, возможно, последней встречи с вами было бы совсем жестоко, согласитесь. Как человек, однажды не успевший попрощаться, я не хотел бы, чтобы другой испытал те же ужасные чувства, особенно тот, кого вы любите.       Филипп касается мази, которую аптекарь нанес на укусы крыс, и осторожно нюхает.       — Календула, шиповник... Что-то еще?       — Толченый лютик и масло из чистотела. Самые глубокие укусы, вероятно, оставят после себя неровности на коже, но уродливым вас не сделают... Что же, приступим к операции по выращиванию костей? Вы быстро пойдете на поправку, еще неделя — и легко вернетесь к учебникам.       Филипп вдруг сжимает губы.       — Я не вернусь к ним.       — Глупости. Впрочем, вы еще не пришли в себя окончательно.       — И я не разрешаю вам впускать ко мне Джемму. Я попрощался с ней на эшафоте. — Филипп пытается приподняться, чтобы сесть, но тело отзывается глухой болью. — Между нами все кончено, так и передайте ей. Я и раньше едва ли мог надеяться, что стану ее спутником жизни, а теперь это совершенно невозможно. Клеймо мое, и я понесу его, как Иисус нес крест. Клеймо, поставленное не человеком, а провидением, и не за измену, а за жертвенность. Я желаю Джемме добра и самого великого счастья, но я... После всего... Мой путь теперь для меня совершенно ясен.       Аптекарь перестает смешивать капли в склянке и вопросительно приподнимает брови, глядя на него с тревогой. Его усталое лицо с темными кругами под глазами выдает бессонную ночь и тяжелые часы ожидания.       — Юноша, вы меня откровенно пугаете. Отстраняясь от женщины, которую вы любите, вы делаете все ваши страдания напрасными для обоих.       — Вы не правы, но я вас не виню в этом. — Филипп покорно выпивает горькое лекарство, поднесенное к губам. — Вы не понимаете, но объяснить вам я не в силах. Так бывает только в сказках: он пострадал за любовь, а потом они жили долго и счастливо; в жизни же такие страдания приводят тебя к иному. Как только я встану на ноги, я уйду в священники.       Снейп раздраженно поднимается со стула и, подойдя к окну, стучит пальцами по подоконнику.       — Опять вы принимаетесь за старое!       — Именно. А что-нибудь известно о судьбе его преосвященства?       — Дело только начало рассматриваться. Боюсь, служить архиепископом он уже не будет, но пыткам не подвергнется. Не беспокойтесь. Скорее всего, его обвинят в неугодном вашему любимому господу деле государственной измены и сошлют в монахи.       Филипп чувствует, как от лекарства веки становятся все тяжелее и тяжелее, по телу разливается тепло, и сон окутывает его приятным покрывалом безмятежности. Заплетающимся языком он шепчет:       — Я уйду вместе с ним. Разумеется, в монахи меня сразу не постригут, но трудником примут охотно. А дальше вся мирская суета навсегда забудется, и я буду готов для того, чтобы стать послушником...       Аптекарь не возражает, молча стоя у окна. Возможно, он считает, что Филипп бредит — пускай. Переубеждать кого-то необязательно: у каждого свой путь. Его святой покровитель, апостол Филипп, когда-то привел к Иисусу Варфоломея, а затем и других уверовавших, так что, возможно, и он сам приведет аптекаря к богу, во всяком случае — к осознанию его существования.       Первые дни тянутся долго, медленно и временами болезненно: кости вырастают заново, позвоночник приходит в более-менее прежнее состояние, живот периодически бурлит, привыкая вновь к обычной здоровой пище. Филипп запрещает Снейпу убирать несколько ожогов на груди, оставив их себе в напоминание о тех днях, когда привычный мир исчез. Все равно под рясой их никто не увидит.       Уже после того, как он начинает передвигаться самостоятельно и постоянное присутствие аптекаря становится ненужным, Филипп сжигает учебники в камине, таким образом прощаясь с прошлой жизнью и прошлыми стремлениями. На последние деньги он покупает старенькое Евангелие и "Пособие для трудника" и уделяет их чтению большую часть своего времени.       Все вокруг теперь видится ему в ином свете, и сердце его обретает долгожданный покой.       Утром седьмого дня, после завтрака, принесенного Констанцией, Филипп получает письмо от Мэри: она пылко пишет о том, что счастлива узнать о его освобождении и с нетерпением ждет его возвращения в больницу. Филипп мягко улыбается, откладывая ее письмо, когда в дверях появляется Снейп со свернутым под мышкой пергаментом.       — А! Вижу у вас улыбку. Стало быть, вы в хорошем настроении?       — Получил письмо от Мэри. Она собирается убедить доктора принять меня обратно на работу. Подождите минутку, сэр, я сейчас же отвечу ей и по пути на судебное заседание занесу ответ на почту.       Снейп кладет пергамент на стол, бросив недовольный взгляд на церковные книги.       — И что вы намереваетесь ей ответить?       — Что я выбрал другую дорогу, но оставляю ей свое место. Думаю, она уже достаточно опытна, чтобы перейти из сиделки в ассистенты врача, и у нее золотые руки. Кроме того, она не боится экспериментировать, а это очень важно в некоторых критических ситуациях.       Снейп делает глубокий вдох и кивает на свиток.       — Я принес вам любопытную вещь: учение о кровеносных сосудах шестнадцатого века и написанный к нему комментарий, которому чуть больше года. Думаю, вам будет интересно взглянуть.       Филипп даже не притрагивается к работе.       — Я благодарен вам за желание пробудить во мне прошлое, но оно меня больше не волнует, сэр.       Снейп внезапно выходит из себя, сердито кривя губы:       — Юноша, неужели вы всерьез решили посвятить свою жизнь служению несуществующему образу? Верьте в него сколько угодно, молитесь, раз вам так нравится, ходите в церковь по воскресеньям — но, Мерлина ради, не хороните себя за этими унылыми стенами.       Филипп методично застегивает пуговицы камзола.       — Я сожалею, что вы лишены возможности увидеть господа, сэр. Но он окружает вас ежесекундно. Он и сейчас с вами.       Снейп немедленно возражает:       — Сейчас со мной я сам, и мне себя достаточно. Вы просто потеряли опору, потеряли нить — и это неудивительно, поверьте. Напротив — абсолютно нормально. Вы морально сломлены, Филипп, дайте же себе время ожить. Найдите временную — пока вы не вернули себе себя прежнего — поддержку в женщине, в друге, в том, что вы любите, но не в духовном костыле, на который вы пытаетесь опереться и за которым хотите спрятаться.       Филипп пожимает плечами: он так пуст и чист изнутри, что у него нет даже малейшего желания спорить.       — Вы талантливы, юноша, — аптекарь пронзает его упрямым взглядом. — Я учил многих, я не лгу вам и никогда бы не стал лгать. А талант, между прочим, дается свыше — вашим богом, если хотите. А вы собираетесь бессовестно махнуть на него рукой.       — Мой талант умер в мгновение, когда раскаленное железо коснулось плоти, сэр. Я не готов унижаться, выпрашивая себе место в обществе. Я не нужен ему. Я — как метка дьявола. Ничего не умею и ничего не заслуживаю, кроме возможности отмолить свою гордыню, и мой путь раскаяния только начался.       Снейп проводит рукой по лицу, и в глазах его бушует отрицание всего услышанного.       — Хорошо. Вам плевать на себя — но вы губите женщину. Отвергая жизнь со всеми ее неудачами и сложностями, ошибками и отчаянием, вы не оставляете мисс Аббот шанса искупить свой грех заблуждений. Вы ставили ей условие — она выполнила его. Хотите знать, как она сейчас выглядит?       Филипп вдруг иступленно вскрикивает, заслоняя лицо рукой, будто прячась от солнца:       — Нет, не желаю! Не желаю — слышите? Не искушайте меня, не вздумайте меня искушать, ибо я не поддамся. В вонючей темной камере, плача от боли и голода, я пообещал себе — при спасении — служить господу, и я выполню свое обещание. Теперь я прошу вас меня оставить: я тороплюсь. Думаю, мы и с вами больше никогда не увидимся, сэр. Я люблю вас, как отца, но не прошу понять — только простить за то, что я не оправдал ваших надежд, и я в свою очередь прощаю вас за желание видеть меня тем человеком, каким вам хотелось бы меня видеть. Прощайте, сэр, и да хранит вас господь.       Аптекарь отворачивается к камину и прислоняется лбом к холодному камню. Филипп, постояв секунду, выходит из комнаты и, решив пожелать удачи и Робинсу, живущему наверху, поднимается по скрипучей лестнице. Из приоткрытой двери неожиданно раздается голос Джеммы:       — Господин Снейп?       А потом Филипп видит ее стройную фигуру и блеск темных волос — и, развернувшись, стремительно выбегает на улицу. Как Джемма там оказалась? Вероятно, Робинс съехал, и она сняла его комнату. Нет, невозможно видеть ее! Нельзя думать о ней... Она осталась там, по ту сторону эшафота.       В зале суда, куда пускают всех желающих, яблоку негде упасть: суд вот-вот вынесет приговор самому архиепископу, а подобные вещи случаются раз в столетие. Филипп, протиснувшись вперед под недовольные возгласы мужчин и женщин, занимает место напротив стола осужденных. Помощник судьи раскладывает бумаги, ставит новые перья в чернильницу и протирает кресло, а затем приглашает судью и присяжных пройти в душное помещение, наполненное запахом пота и грязной одежды.       Как и предполагал Снейп, архиепископ подвергается низложению и осуждению. Он без ухищрений признает свою вину, участие в заговоре и поддержку Стюартов. Его одеяние срывается с него и тут же сжигается в огромном камине. Епископский посох ломается на несколько частей и бросается к его ногам.       Его преосвященство остается лишь в простой сорочке из грубой серой ткани и коричневых туфлях из потрескавшейся кожи. Какая-то сердобольная молодая девушка, сняв с себя голубой плащ, подходит к его преосвященству и, поклонившись, накидывает его тому на плечи.       — Благослови тебя господь, дитя, — ласково и смиренно произносит архиепископ, осеняя ее крестным знамением. — Ступай, ступай.       Его преосвященство ссылают в католический бенедиктинский монастырь Даунсайд, что находится в Сомерсете. Он, склонив голову и улыбаясь, выслушивает приговор, сложив руки в молитве, а затем благодарит обвинителя.       — Я знал, что увижу вас здесь. — Человек в мещанской одежде, с запачканными сажей щеками, вдруг оказывается Кастором Блэком. — И я рад, что вы твердо стоите на ногах в добром здравии. Я сегодня же верну вам палочку и шпагу, я храню их бережно, как реликвии самого храброго влюбленного на свете.       Филипп тихонечко возражает:       — Не стоит, господин Блэк. Я уйду в аббатство вместе с его преосвященством. Решение окончательное и взвешенное. У меня нет сомнений, особенно в это мгновение, когда я вижу, как тот, кто раньше всяческими некрасивыми методами пытался убедить меня повернуться к богу, кто ел с серебряной посуды и носил шелка, теперь покорно и не ропща принимает постриг.       Кастор некоторое время молчит, серьезно разглядывая Филиппа.       — Молитесь за моего брата, — наконец говорит он. — И за всех нас.

Северус

      Грейнджер сидит в саду, что-то увлеченно рисуя на большом куске пергаментной бумаги. Небо затянуто серыми тяжелыми тучами, которые скоро прольются теплым дождем.       — Взгляните, сэр, я сделала подробный набросок нашего лекарственного огорода.       Северус берет протянутый листок и в бешенстве разрывает его на несколько крупных кусков.       — К черту ваш огород. Принесите мне сейчас же ваш справочник с историей всех магических родов.       Грейнджер спокойно откладывает перо и закрывает чернильницу.       — Что случилось, сэр, что вы с таким яростным пренебрежением уничтожаете то, над чем я трудилась около часа?       — Принесите справочник, Грейнджер.       — С места не сдвинусь, сэр, пока не услышу объяснения этому варварскому поступку.       Северус шумно выдыхает. Бессилие кипит в нем котлом с ядовитым зельем.       — Филипп уходит в монастырь. В монастырь, черт бы его побрал! Чертова религия, драккл ее раздери! Вы понимаете, разумеется, что это значит?       Грейнджер, взглянув на него укоризненно, уходит в дом и возвращается спустя пять минут с толстой книгой в синем переплете.       — Давайте посмотрим, сэр, страница четыреста одиннадцать... Вот, здесь... Четырнадцатый век, пятнадцатый... Так, ваш род когда-то пришел из Франции, как любопытно... Да! "Филипп Принц: казнен через повешение за государственную измену второго августа тысяча семьсот тридцать девятого года". Так мы еще и изменили историю, выходит. А вот и другая ветвь, от которой и произошли ваши предки: я так понимаю, это та родная тетка Филиппа по имени Эвелин, что вышла замуж за брата архиепископа, но, судя по дате, совсем недавно развелась и дала детям свою девичью фамилию Принцев. Детям сейчас шестнадцать и тринадцать: Килиан — старший, и младшая — Матильда. Оба учатся в Хогвартсе.       Северус нетерпеливо забирает у нее справочник и, проведя пальцем по всему роду, находит в конце себя. На последней строке. Захлопнув книгу, он зло швыряет ее на стол, так что чернильница подпрыгивает и разбрызгивает черные капли по всей матовой поверхности.       Грейнджер с возмущением произносит, окидывая взглядом учиненный беспорядок:       — Возьмите себя в руки, сэр. Вам не пять лет, в конце концов. Кроме того, никто не обязан выполнять ваши желания или соответствовать вашему видению реальности. Если Филипп действительно считает, что его место в монастыре, то вы обязаны принять его выбор и...       В темных глазах Северуса вспыхивают огоньки ярости.       — Я вас прошу прекратить разговаривать со мной этим нравоучительным тоном. Оставьте его для других. Вы всегда все знаете в лучших традициях самой распрекрасной ученицы, которая спит в обнимку с учебниками. Я бы с удовольствием посмотрел на вас, если бы подобная ситуация коснулась конкретно вас и никого иного.       Грейнджер невозмутимо отвечает:       — В таком случае я оставляю вас наедине с самим собой, сэр.       Северус закрывает аптеку и в отчаянии уходит на пустошь. Фобос, увязавшись за ним, сразу исчезает в зацветшем вереске, гоняясь за мышами и жуками. Тучи несутся еще стремительнее, чем прежде, становится нестерпимо душно, и на горизонте вдали небо пронзает молния: приближается гроза. Поднявшийся ветер безжалостно треплет волосы и полы камзола, и через десять минут на землю падают первые крупные капли дождя. Северус даже не пытается спрятаться от бури: он бредет по тропинке, покорно принимая обрушившийся с небес ливень и промокая до нитки. Молнии ударяют совсем рядом, пелена дождя скрывает от него лес на горизонте, и становится темно, как зимней ночью.       Северус принимает бушующую грозу как очищение: события его жизни мелькают перед глазами, и он видит самого себя: неуклюжим и некрасивым ребенком, плачущим в углу; неопрятным замкнутым подростком, вечно читающим книги; мрачным взрослым, запирающимся в кабинете и разглядывающим оборванное письмо Лили со словами "С любовью", а потом — задыхающимся и истекающим кровью в Визжащей хижине. Не умерев там, он на самом деле умер — тот Северус, что жил ради искупления, что жил прошлым, что оставался незрелым изнутри, будучи тридцатилетним.       И он чувствует, что тот Северус и нынешний наконец отдаляются друг друга, и он не должен позволить призраку прошлого вернуть его к тому себе, что был глубоко несчастен.       Фобос, выскочив из ниоткуда, прыгает ему на руки, мокрый и взъерошенный. Прижимая к себе испуганного жмыра, Северус с трудом добирается до дома, борясь с ураганным ветром, сбивающим с ног.       Встревоженная Констанция встречает его в дверях с полотенцем на плече.       — Святые небеса, хозяин! С ума вы сошли? Вона всполохи какие, прихлопнут — и тени не оставят! Идите и переоденьтесь, чудовищу я сейчас горячего молока налью. Вам сделать пунш?       Северус вытирает мокрое лицо влажным рукавом рубахи.       — Мисс Грейнджер у себя?       — Читает, сэр. Вы, небось, опять что-то натворили?       Северус оставляет ее вопрос без внимания и, поднявшись в спальню и переодевшись, стучится в комнату Грейнджер. Она не отвечает, но дверь оказывается не заперта, и Северус, осторожно толкнув ее, входит внутрь.       Грейнджер в самом деле лежит на низкой кушетке с книгой в руках в домашнем зеленом платье, подол которого, свесившись, касается начищенного Констанцией пола.       — Грейнджер.       Она не поднимает головы, демонстративно переворачивая желтоватую страницу. Ее каштановые волосы распущены, и только передние пряди убраны назад и закреплены белой лентой.       Северус опускается возле нее, опираясь ладонью о потертый подлокотник.       — Гермиона.       — Я вас слушаю, сэр, — произносит она, продолжая читать.       — Простите меня. Я вел себя совершенно отвратительно, я потерял над собой контроль. Если я еще хоть раз позволю себе говорить с вами в таком тоне, разрешаю вам лишить меня лимонного пирога до конца года. И если вы... Если вы хотите, мы сейчас же вместе нарисуем новый план сада и теплицы.       Грейнджер неспешно откладывает книгу в сторону и мягко замечает:       — Во всяком случае, вы научились искренне извиняться, сэр. У вас мокрые волосы. Вы были в саду?       — Гулял по пустоши в самую грозу в компании Фобоса.       Она неодобрительно качает головой.       — Сэр, вы могли попасть под молнию.       — Зато я переосмыслил некоторые важные вещи, навстречу которым я сделал шаг еще неделю назад. Я устал лелеять свое одиночество. Раньше оно было неотъемлемой частью меня, но теперь я бы хотел оставить его в прошлом. И я попробую приложить все усилия, чтобы побороть в себе все омерзительные качества человека, который с наслаждением наблюдал за неудачами Долгопупса вместо того, чтобы ему помочь.       Ее глаза блестят от бликов огня в камине.       — Я знаю, что вы тяжело переживаете решение Филиппа, сэр, оттого и сорвались. Не оправдывая, я понимаю вас.       — Так вы меня простили?       — Закройте глаза, сэр. И не смейте шевелиться.       Он послушно уступает ее просьбе, и секунду спустя ее губы нежно касаются его губ, а пальцы забираются в его влажные волосы. Все внутри него поднимается горячей волной: и желание, и благодарность за прощение, и отчаянная потребность в ее ласке — но тут же приходит осознание, что она просит его не торопиться. Ей тоже необходимо время, чтобы вновь начать ему доверять, и он не имеет права оттолкнуть ее своим нетерпением. Возможно, им обоим пойдет на пользу неторопливое сближение и изучение друг друга, прежде чем их обнаженные тела вновь — и он надеется на это — коснутся прохладных простыней кровати.       — Что вы читаете? — Северус прислоняется виском к ее плечу и вдыхает запах ее волос, усевшись поудобнее на жестком полу.       — Книгу о магических существах, изданную около ста лет назад. — Грейнджер будто невзначай обнимает его за шею. — Пытаюсь найти информацию об обещанной. Уверена, есть какая-то зацепка. Я не помню, говорила ли я вам о том, что вампиры пьют эликсир, сваренный из философского камня, который поставляет им Наземникус. Мне любопытно, поможет ли он залечить раны от Сектумсемпры.       Северус задумчиво поводит плечом.       — Если бы вы спросили про человека, я бы однозначно ответил, что без контрзаклятия любые действия бесполезны. Потеря крови слишком быстрая и обширная, никакой эликсир с ней не справится. Лить на раны бадьян тоже бесполезно. О вампире сложнее рассуждать. Их кровь циркулирует иначе, скорее всего гораздо медленнее, и температура ее ниже. Возможно, она лучше сгущается.       — Или вампиры знают о существовании заклинания Вулнера Санентур... Садитесь на кушетку, сэр, на полу вам неудобно.       Северус, скинув домашние туфли, которые пришлось надеть вместо промокших сапог, ложится на край и с наслаждением вытягивает усталые ноги. Теперь уже Грейнджер кладет голову на его плечо и тихонечко вздыхает.       — И как вам только пришла мысль создать такое проклятие, сэр? И сколько времени на это потребовалось?       — Если вы помните, я назвал его "От врагов". Таким я его задума: таковы были обстоятельства, а название Сектумсемпра пришло несколько позже, когда я уже вовсю разрабатывал его.       Грейнджер поднимает на него любопытный взгляд.       — Сэр, поправьте меня, если я скажу что-то неверно, но я считаю, что любое заклинание состоит из нескольких аспектов: формы, типа воздействия, минимальной необходимой силы для его использования, словесной составляющей и определенного движения палочки.       — Вы восхитительно правы.       — Выходит, любой волшебник, более-менее умеющий пользоваться магической материей, способен создавать заклинания?       — Не все так просто, Грейнджер. Каждый аспект, как вы выразились, имеет некую взаимосвязь с более глубинными, домагическими элементами: положением звезд, особым местом, специфическими ритуалами или магическими существами. Иногда достаточно обращения к одному из них, иногда — к нескольким. Грубо говоря, это некая комбинация исходного кода, существующего в природе, и создаваемого самим волшебником.       Грейнджер задумчиво проводит кончиками пальцев по губам, заставляя Северуса мысленно застонать от невозможности к ней прикоснуться в это мгновение.       — Хотите сказать, сэр, волшебник в некотором роде открывает заклинания, как Колумб открыл новый материк?       — Отчасти. Но вы поразительно ухватываете самую суть, Грейнджер.       Она язвительно отзывается:       — Я ведь сплю в обнимку с учебниками, сэр. Я зануда и зубрилка, только и всего. И все, чего я добилась, — это профессиональный нравоучительный тон.       Северус приподнимает брови.       — Так вы еще и злопамятны. Вот уж чего я от вас не ожидал, право.       Грейнджер смеется, и ее щеки розовеют под его многозначительным взглядом. Пока Северус размышляет, не позволен ли ему еще один поцелуй, в комнату, постучав, входит Констанция с подносом, на котором стоят глиняные кружки с пуншем и чаем и любимые сладости Грейнджер.       — Как голубки сидят! — произносит она с умилением, и Северус закатывает глаза, а Грейнджер еще больше краснеет и досадливо машет на нее рукой. — Я уж подумала было, хозяин ляпнул что-то сгоряча. Студент-то наш... Перед самой грозой проститься зашел. Спасибо за угощения и заботу, говорит, Констанция, да мисс Грейнджер поклонись от меня еще раз за спасение. В монастырях-то кормят чем? Духом святым! Уж никакой деревенской картошечки... Хилая она на молитвах растет да с точками. Вон, дядька Джозефа на той неделе в монастырь ездил...       — Констанция! — умоляюще стонет Северус. — Помолчите, Мерлина ради.       Та негодующе ставит руки в боки.       — Уж это я плохо умею, хозяин, что говорить. Вы давайте пейте пунш, а то воспаление подхватите... Мешки это, что внутри груди, воспалятся, дак кашлять начнете. Вы проследите, мисс. Чулки-то сухие надели?       — Констанция! Оставьте меня в покое.       Грейнджер торопливо отсылает ее обратно на кухню и кивает на кружку с пуншем.       — Выпейте, сэр. Или я могу сходить вниз за бодроперцовым зельем. От него и толку больше. Но после такой бури действительно легко заболеть.       Северус останавливает ее, мягко взяв за запястье.       — Пожалуйста, не уходите. Не хочу терять вас из виду ни на минуту сегодня. Нет сил оставаться одному и переживать расставание с бестолковым юношей, раз за разом думая, что еще я не сказал ему, чтобы он передумал хоронить себя.       — Взгляните на это с другой стороны, сэр. — Грейнджер берет кружку с чаем и кладет на колени тарелочку с сушеными яблоками. — Филипп жив и практически здоров физически — не считая некоторых незаметных изъянов, и будет заниматься тем, к чему лежит его душа. Вы атеист, сэр, но многим людям вера приносит облегчение и открывает путь к духовному самопознанию. Впрочем, вы тоже во что-нибудь да верите. Человек без этого не существует; другое дело, что вера принимает разные формы, но суть одна.       Северус делает глоток пунша и морщится. Неприятный сладкий привкус крепкого напитка сразу ударяет в голову, но при этом мгновенно согревает. Да, пожалуй, бодроперцовое зелье эффективнее, но ему не хочется спускаться вниз в аптеку. Из-за грозы и непогоды, все еще шумящей за окном, посетителей нет, а миссис Вейзи придет уже рано утром за каплями для ушей.       — Я знаю, что из юноши выйдет отличный врач. Я знаю, что он создан для медицины, а не для протирания колен до костей на молитвах или тяжелой работы трудника. Я знаю, что он не до конца уверовал в свое монашеское предназначение. Когда я принес ему рукопись и сказал о Джемме, он задрожал и испугался искушений, но человек, готовый к отречению от мирского, не задрожал бы. Надежда еще есть, но времени совсем мало.       Северус нарочно умалчивает о клейме: точно такое же было у человека, что обучал его фехтованию в прошлом, но заявлять, что это был именно Филипп, пока рановато. С другой стороны, кто еще годится на эту роль?       Грейнджер с сомнением замечает:       — И вы еще говорите о моем упрямстве, сэр.       Северус насильно заставляет себя допить пунш. Его сразу начинает клонить в сон, и в груди становится жарко. Он через силу произносит:       — И все-таки, Грейнджер, вам стоит опасаться вампиров. Если мадам Леран останется жива, она найдет вас, а если умрет, вас отыщет мисс Яксли. Вы нашли что-то в книге о пророчестве?       — Пока что нет, сэр. Но про вампиров здесь осталось только несколько страниц, к утру я успею дочитать. Вы выглядите уставшим и разгоряченным. Не пойти ли вам спать?       И Грейнджер касается его лба тыльной стороной ладони и нахмуривается.       — У вас жар, сэр.       — Это чертов пунш.       — Сэр, завтра нам необходимо поговорить о министерских задачах: я не рассказала вам о Пембруке, а вы так и не подтвердили мою догадку о Бэгмене.       Северус тяжело поднимается и, взявшись за дверную ручку, оборачивается на пороге:       — Я ее подтверждаю. Осталось выяснить, какого дьявола он делает в восемнадцатом столетии. И, между прочим, связан с Селвинами делами и торговыми сделками.       Грейнджер ворошит поленья в камине и подкладывает еще несколько. Дождь беспощадно барабанит по крыше, и ветер, ударяясь в оконную раму, заставляет ту жалобно поскрипывать.       — Я начинаю склоняться к мысли, что вы были правы, сэр: с такой непогодой никакие травы долго не выдержат. Что, если оставить только идею теплицы?       — Вздор. Я вам завтра расскажу, какие травы прекрасно переносят любые трудности. Спокойной ночи, Грейнджер.       — Спокойной ночи, сэр. — В ее ореховых глазах то ли вопрос, то ли разрешение, то ли ожидание — сложно различить.       Северус решительно подходит к ней и, взяв ее руку, страстно целует ладонь и запястье. Грейнджер ощутимо вздрагивает.       — Сэр...       — Я не прикоснусь к вам, пока вы не попросите сами, — шепотом произносит он, отпуская ее. — Пока вы не решите, что я достаточно осознал свою ошибку в отношении баронессы и что я слышу ваши желания и уважаю вас.       Грейнджер смущается и, кивнув, тут же отсылает его спать.       Провалившись в сон, Северус мучается кошмарами, сменяющими друг друга: распятый Филипп на высоком кресте; Грейнджер, вся в крови; оборотень с разинутой пастью, застающий его врасплох; огромная толпа, идущая ему навстречу; морской шторм; и когда он просыпается, солнце уже дерзко светит сквозь шторы, заглядывая в комнату, а бронзовые часы на каминной полке показывают восемь.       В гостиной его ждет Джемма. Она бледна, ее лицо осунулось, глаза воспалены и лишены бывшего жизнерадостного блеска. Известие об уходе Филиппа сразило ее, как молния сражает дерево, но не смогло сломить до конца.       — Филипп больше меня не любит? — спрашивает она таким тоном, будто заранее знает ответ.       Северус мрачно возражает:       — Юноша не перестал любить вас, мисс Абботт, он перестал верить и любить себя.       Джемма глухо произносит:       — Из-за меня. Я думала — я надеялась, — что заботой помогу ему забыть о страданиях, но он даже не захотел меня увидеть. Господь покарал меня, и очень жестоко. Я теперь не представляю, зачем мне моя жизнь.       Северус несколько секунд молчит, потом говорит:       — Я вас прощаю. Когда я был на вашем месте, мне очень хотелось, чтобы хоть один человек меня простил. Впрочем, вам повезло гораздо больше: Филипп жив. Я думаю, в ваших силах вернуть ему веру в себя.       Джемма с силой стискивает руки, раздумывая.       — Да! Разумеется! Я отправлюсь в больницу, отправлюсь в университет, в Мунго; я выпрошу у них рекомендации о его учебе и работе, вымолю для него возможность сдать экзамены, попрошу его однокурсников написать ему хоть строчку...       — У вас есть деньги?       — Нет, господин аптекарь. Альберт отрекся от меня, все имущество дяди конфисковано, а к Тому я не пойду. Завтра ярмарка, я продам оставшиеся статуэтки — на две недели средств мне хватит. Если понадобится, наймусь кем угодно, хоть гувернанткой, хоть прачкой: тяжесть работы не имеет значения.       Северус смотрит на нее одобрительно.       — Наш дом для вас всегда открыт, мисс Абботт. Да и мисс Пруэтт не откажет вам в помощи. Пытаясь искупить вину, не переусердствуйте: человеческие силы не бесконечны.       Когда Северус заходит в аптеку, Грейнджер занимается миссис Вейзи: капризная старушка утверждает, что новые капли пахнут резче, чем предыдущие, а сушеная календула слишком рассыпчата.       Северус спокойно проходит за прилавок и листает расчетную книгу.       — Мадам, позвольте спросить, как давно вы пользуетесь услугами нашей аптеки?       — Милок, да разве ж я помню. Памяти-то нет совсем.       Грейнджер прячет улыбку, наблюдая за его суровым выражением лица.       — Пожалуйста: первая запись от пятнадцатого марта. Сегодня, мадам, девятое августа. Что заставило вас именно сегодня поставить под сомнение качество моих трав?       Миссис Вейзи тотчас отрицает очевидное:       — И вовсе не сомневалась, милок. Да помощница ваша уж слишком молода. Как бы не перепутала мне травы. Вы бы проверили, те ли это капли.       Северус терпеливо проверяет препараты и, заверив старушку в их подлинности, уже провожает ее до дверей, когда в них возникает знакомая фигура Блэка. Он буквально сияет, как начищенная кираса на солнце, и, широко улыбнувшись белыми зубами, заявляет:       — Друзья, я жду вас сегодня вечером в моей часовне, в девять. Мисс Пруэтт уверяет, что одеться стоит просто, без всяких изысков, но ей будет приятно, если мисс Грейнджер выберет розовые или голубые цвета.       Грейнджер едва не подпрыгивает от радости и протягивает ему обе руки:       — Неужели вы женитесь, Кастор? Какое счастье!       И они танцуют несколько беспечных тактов гавота, чуть не сметая склянки с брусничным настоем.       — Довольно, дети. — Северус, насмешливо хмыкнув, опирается локтями о прилавок. — Предлагаю обсудить графа Пембрука, о котором у мисс Грейнджер имеются некоторые важные сведения.       Блэк сажает себе на плечи прибежавшего на шум жмыра. Фобос обнюхивает его волосы и громко чихает от сладковатого аромата парфюма.       — Пембруки давно у меня отмечены как злостные нарушители правопорядка, — замечает Блэк невозмутимо. — Считаете, нам следует внезапно явиться к ним с обыском?       — Причем с одновременным обыском. Ясно как день, что они прикрывают грешки друг друга, что весьма удобно, учитывая, что один — епископ, а другой — придворный. — Северус возвращает банку с календулой на верхнюю полку. — Как скоро вы получите разрешение?       — Как только рассмотрят письменное обращение, записанное со слов информатора. Соответственно, не раньше чем послезавтра.       Северус вдруг вспоминает о торговце табаком, чья визитка до сих пор лежит в кармане камзола. Встреча назначена на сегодня, ошибки быть не может, и барон на нее обязательно явится.       София писала ему из Мунго; Северус прочел послание на надушенной тонкой бумаге, но оставил без ответа. Ее письмо было полно равнодушного показного сожаления относительно всего вокруг — и казни Филиппа, и разрыва помолвки, и того, что Сюзанна останется без отца, и своего отчаяния, толкнувшего ее к желанию выпить все настойки разом.       — Тогда в пять часов будьте у торговой палаты, господин Блэк. Если повезет, мы поймаем весьма крупную птицу. Новостей об оборотне нет?       Блэк досадливо разводит руками.       — Как сквозь землю провалился! Никак не пойму, что с ним случилось. Если помер клыкастый — то где его тело? А если жив — то где он прячется? Силовой барьер задержал бы его. И строений там никаких нет, кроме охотничьего домика.       При словосочетании "охотничий домик" Грейнджер вдруг щелкает пальцами.       — А кому принадлежит этот домик?       — Нынче входит в часть королевских угодий. Но так было не всегда: раньше это были владения Мраксов.       Грейнджер встречается взглядом с Северусом и тут же отворачивается. А! Она не хочет намекать Блэку, что юная вдовушка, желая навестить угодья по старой памяти, захотела пополнить свою коллекцию чудовищ. Верный ход, очень верный, ничего не скажешь.       Блэк обещает прийти к семи и, недолго поиграв с Фобосом, трансгрессирует в Министерство, пока Грейнджер просматривает записи расходной книги.       — У нас практически на исходе толченый виноград. И я бы купила еще с дюжину дремоносных бобов. Кроме того, запас наших взрывающих и дурманящих зелий скоро закончится, сэр. Хорошо бы завтра вечером приготовить новую партию — впрок.       — Соглашусь. Вырвите-ка листок из расходной книги, и давайте прямо здесь снова набросаем план сада, который я бессовестным образом испортил вчерашним утром.       Грейнджер, охотно выполнив его просьбу, быстро рисует схему посадок, но Северус наблюдает за ней скептически.       — Вы всерьез думаете посадить рядом резеду и базилик? Они задушат друг друга. Перенесите резеду в противоположный угол, а рядом с базиликом поместите родиолу. И кто вам сказал, что зверобой уживется с анисом?       — Справочник по травологии, сэр.       — Бросьте его в огонь.       — Сэр!       — Анис, Грейнджер, имеет ядовитые корни, и их влияние необходимо нейтрализовать.       Она с воодушевлением подхватывает:       — Вот именно, сэр! А если посадить его рядом со зверобоем, то он, напротив, улучшит его противовоспалительные свойства.       Северус выдыхает и решает не настаивать. Пусть убедится сама, что к его многолетнему опыту стоит прислушиваться, а не полагаться на идиотские справочники, написанные пустоголовыми теоретиками.       — Мерлина ради, сажайте. Я с удовольствием понаблюдаю, что из этого выйдет.       Грейнджер сердито поджимает губы и скрещивает руки на груди: эта ее поза говорит о том, что она не до конца уверена в своей правоте, но слишком упряма, чтобы отступать.       В три часа Грейнджер, по просьбе Айрис надевшая розовое атласное платье и розовую шляпку, отправляется на встречу с министром финансов и обещает быть у Блэков в назначенное время.       Северус занимается посетителями и еще несколько раз придирчиво рассматривает план садика, потом, отложив его в сторону, обедает на кухне в компании Фобоса и ворчащей над убегающим супом Констанцией.       Около половины седьмого Северус трансгрессирует в Лондон: по словам барона, встречи с торговцем табаком происходят в закрытых комнатах и пускают туда лишь при предъявлении визитной карточки. Блэк, скрытый под дезилюминационным и шумоподавляющим заклинаниями, шагает где-то рядом.       — Вам в сделке отказано, — гнусавит торговец, щурясь и беспрестанно причмокивая. — Барон утверждает, что человек вы ненадежный. Мол, и товар не купите, а купите — так денег не дадите. Лишь праздное любопытство. А нам-с время дорого.       Северус делает к нему шаг и сдержанно интересуется:       — Стало быть, барон Селвин у вас табак приобретает?       — Да как же, конечно. И сразу просит уложить в уже готовую форму. Сигары-то его вся знать курит, деньги идут хорошие. Никто больше таких деньжищ на сигарах не делает, да и за тайные сделки налогов не платят... Но вам я ничего продавать не стану.       — Думаю, вы вообще больше ничего не продадите.       Блэк, снимая с себя заклинание, молча протягивает жетон королевского сыщика.       — Вы арестованы, господин... — Блэк косит глаза на визитную карточку, — Эндрюс. А где я могу найти барона, не подскажете?       Торговец испуганно указывает на дверь в конце комнаты. Блэк поспешно исчезает в соседнем помещении, и спустя мгновение оттуда доносится громкая брань разъяренного барона. Они показываются через три минуты, и Селвин, завидев Северуса, сквозь зубы проговаривает:       — Так вы работаете на Министерство и на короля, господин аптекарь, вот и решилась задачка. Однако не думайте, будто победили. Вы зря связались со мной, и вы пожалеете.       — Непременно.       — Женитесь на Софи, и останемся друзьями.       Блэк весело заявляет:       — Господин Снейп обязательно женится, будьте покойны, но не на вашей жестокосердной сестрице.       Барон с отвращением кривится.       — А! Так, значит, я был прав: вы задумали попользоваться вашей всезнающей ученицей.       Северус холодно говорит:       — Господин Блэк, проверьте его карманы, если вас это не затруднит... А! Так я и знал. Та монета, что лежит у вас на ладони, заколдована Протеевыми чарами. С ее помощью барон мгновенно обменивается информацией, и это и есть причина его высокой осведомленности в делах.       Блэк с крайним интересом рассматривает монету со всех сторон.       — Потрясающе! Я поговорю об этих чарах с Диггори.       Барон каркающе смеется.       — В нашем времени они еще не изобретены, бестолковый вы мальчишка. Верно, господин аптекарь?       — Абсолютно верно. Протеевы чары появятся примерно на полвека позже во Франции, где станут использоваться сторонниками французской революции.       Блэк широко распахивает глаза и громко присвистывает, и на его лице проступает искреннее восхищение.       — Так вы министерский агент времени! И мисс Грейнджер, я так полагаю, тоже. Мерлин, какие великолепные новости, честное слово, я испытываю неподдельный восторг. Какой потрясающий день сегодня!       Под ненавидящим и презрительным взглядом барона Северус прощается с Блэком до вечера, и прежде чем вернуться в Аппер-Фледжи, заглядывает в книжный магазин, а затем замечает ювелирную лавку на противоположной стороне улицы. Не зная сам зачем, Северус заходит внутрь и, чувствуя себя полным идиотом, рассматривает всевозможные блестящие украшения на витринах.       Немолодая дама с прядями седых волос в старомодной прическе, в коричневом платье из недорогого сукна, выходит навстречу ему из глубины служебного помещения.       — Добрый вечер, сэр. Желаете приобрести что-то конкретное или пока не представляете, что могло бы понравиться вашей даме?       Северус растерянно бормочет, оказавшись не в своей стихии:       — Возможно, какое-то украшение для приема. Не очень броское.       Дама понимающе кивает.       — Вот, взгляните, у меня чудесные ожерелья и браслеты из всевозможных камней. Какой цвет больше всего носит и предпочтитает ваша дама?       — Зеленый, розовый, голубой.       — О, вот совершенно изумительный браслет из высококачественного золота и розовых сапфиров. Они очень редки и привозятся с Востока, и сейчас невероятно модные в высшем свете. Изящная вещица, и прекрасно показывает ваш деликатный вкус.       Северус придирчиво рассматривает украшение и мысленно примеряет его на тонкое запястье Грейнджер. Пожалуй, оно действительно будет смотреться на ней замечательно. Как раз подойдет к сегодняшней свадьбе Блэка.       Дама опускает наметанный взгляд на его руки.       — Прошу простить меня за бестактность, сэр, но я вижу отсутствие кольца на вашем пальце. Если вы приобретете браслет, я уступлю вам любое помолвочное кольцо за две трети цены.       Северус смотрит на нее оторопело. Мысль о том, что он может сделать Грейнджер предложение, ударяет его молнией вчерашней грозы и становится неким откровением, но с этой секунды таким ясным, что он недоумевает, каким образом он не пришел к этой идее раньше.       Помолвка — это ведь не свадьба. Помолвка — намерение и обещание, но не утверждение и не заявление о точке невозврата.       Но готовы ли они оба даже к этому шагу? Сейчас, когда они не знают, что ждет их впереди, что они сами ждут друг от друга, когда они только вступают на дорогу доверия и узнавания. Грейнджер совершенно ясно дала понять, что не желает спешить, но сколько времени ей нужно? А ему самому?       Сердце одновременно сковывает панический страх и странное, но сладостное и щемящее чувство, какое он не испытывал прежде и даже не подозревает, как оно называется.       Заметив его метания, дама ободряюще и успокивающе замечает:       — Нет необходимости дарить его немедленно, сэр. Но когда вы поймете, что момент подходящий, то колечко уже будет лежать в вашем кармане. Поверьте, нет ничего более неприятного и конфузного, чем невозможность закрепить заветные слова красивым колечком.       Северус уступает внутреннему безумию и выбирает простое золотое кольцо с речным жемчугом. Спрятав оба украшения, заботливо упакованные в золотые мешочки проворной дамой, в карман, он выходит на улицу и устало трет виски, словно сражение со своими страхами утомило его больше, чем семичасовой рабочий день за прилавком.       Вернувшись в Аппер-Фледжи, Северус уже не застает Грейнджер, убежавшую на пятичасовой дилижанс, по словам Констанции — чтобы успеть на прием к министру финансов.       — Вы руки вымойте, хозяин, в рукомойнике вода еще теплая, да идите за стол, я обед накрою. Небось, проголодались? Я сварила куриные ножки в остатках вина и картофель растолкла с молоком, как вы любите; зелень подать?       — Нет.       — И то верно: потом изо рта пахнет. Зато как там говорят? От паразитов помогает!       Северус наливает в кружку домашний лимонад и слышит легкий стук в окно. За стеклом, чуть искаженная, видна худощавая фигура Софии в серебристо-сером платье. На ней голубая шляпка, на запястье — браслет, за который подвешен голубой веер.       — Что вам угодно? — Северус выходит на улицу, оставив обед остывать. — Уже почти семь, и аптека открыта только при крайней надобности.       — Хотела посмотреть в лицо человека, который использовал меня ради своих целей. — Тон у нее ледяной, и синие глаза полны льдинок. — А я, как семнадцатилетняя девочка, верила в ваши чувства.       Северус раздраженно морщится.       — Я не собираюсь вас ни в чем разубеждать. Впрочем, вам действительно семнадцать, если вы решили отравиться зельями от головной боли. Но дайте угадаю: вы пришли осведомиться о своем брате, а вовсе не воззвать к моей совести. Не беспокойтесь: его не повесят, только публично осудят согласно тем преступлениям, которые он совершил.       София оскорбленно бледнеет.       — Вы не понимаете, какой удар по репутации понесет Тибериус. Его перестанут принимать. С ним прекратят заключать сделки.       — Сожалею, баронесса. Ничем не могу помочь.       Она изучает его исподлобья, покусывая тонкие бледные губы.       — В таком случае я хочу вас предупредить: я не прощаю подобных оскорблений. Змея кусает, когда на нее наступят — а вы наступили всей подошвой сапога. Догадываюсь, что мисс Грейнджер, что так долго делала вид, будто совсем не увлечена вами, меня переиграла. Признайтесь, Северус.       Он лениво пожимает плечами.       — Признаться в чем?       — Что она ваша любовница.       — Я не желаю продолжать этот отвратительный разговор.       София снисходительно улыбается, крутя кружевной зонтик.       — Вы причинили мне боль, и я не останусь в стороне. Прощайте, господин аптекарь. Мне искренне жаль, что наша с вами история, начавшись так романтично, превратилась в лакомый кусочек для самых едких сплетен. Вы растоптали мою последнюю надежду, а я растопчу ваше зыбкое счастье. О, будьте уверены, я давно на многое способна.       Северус молча разворачивается и уходит в дом, размышляя, каким образом можно безопасно устранить баронессу из своего окружения. Что, если Министерство или королевский двор предложит ей место в очередной дипломатической миссии?..       Леди Блэк, в нарядном фиолетовом платье из дорогого атласа, радушно встречает Северуса в гостиной. Лакеи бегают с угощениями, расставляют свечи и зажигают благовония, у окна покашливает священник, бормочущий слова церемонии, а младшая дочь, Вероника, в бело-золотом платье, убегает, радостно визжа, от своей суровой гувернантки-немки в парике с большими буклями.       — Проходите, друг мой. — Леди Блэк подводит его к столику с тонкими ножками. — Немножко подождем. Мисс Грейнджер не с вами?       — Мы договорились встретиться здесь. — Северус осторожно протыкает двузубой вилкой закуску. — Который час?       — Почти девять. Невеста приглаживает перышки, у Кастора небольшой жар от счастья, это у него с детства — пустяки.... Преподобный Элфрин начнет через несколько минут... Да, да, он ушел в часовню. Вероника! Милая, перестань проказничать, у меня и так голова кругом.       Но Грейнджер не появляется ни в девять, ни в четверть десятого. Кастор, с блестящими от возбуждения глазами и красными щеками, хмурясь, выслушивает обеспокоенный шепот матери и наконец произносит:       — Мисс Грейнджер наверняка задержали у министра. Там вечно невесть что творится. Столько просителей! Но мы не имеем право задерживать преподобного. Предлагаю провести церемонию, только Вероника займет место мисс Грейнджер. Думаю, мисс Пруэтт легко согласится на подобную замену.       Северус входит в часовню последним. Тревога нарастает внутри с каждым мгновением, но покинуть церемонию не представляется возможным. Айрис, ослепительно красивая в розовой фате из тонкого итальянского кружева и платье из белого шелка, стыдливо и смущенно опустив глаза, замирает напротив Кастора у алтаря в часовне, где все осталось неизменным с двенадцатого века: раннеготические своды, причудливые барельефы со странными существами, статуи святых, распятый Иисус — эти стены видели многие поколения Блэков.       Церемония идет неспешно и длится около двадцати минут, затем кольца надеваются на пальцы, осоловевший жених целует невесту, Вероника кричит "Ура", а леди Блэк сердечно поздравляет молодоженов. Северус, отказавшись от торжественного ужина и ради приличия похлопав Кастора по плечу, выражая свои поздравления, трансгрессирует в Аппер-Фледжи.       — Мисс не с вами, хозяин? — Сонная Констанции отворяет ему дверь, впуская в холл. — Вот досада! И дома ее нет. Как бы беды не случилось.       Северус стискивает зубы, пытаясь справиться с разрастающимся страхом.       — Боюсь, что беда уже случилась. А наш главный осведомитель пьян на собственной свадьбе. Никаких писем не было?       Констанция зевает, прикрывая рот ладонью.       — Если кто и приносил, так птичьей почтой, хозяин. Вы проверьте у себя. Чай вам подать?       — Отдыхайте, я все сделаю сам.       Северус сперва поднимается в спальню Грейнджер: на столике у кушетки лежит раскрытая книга о магических существах, в которой карандашом аккуратно подчеркнуты некоторые строки. На подоконник раскрытого окна, громко ухнув, садится сова, держа в лапках письмо без печати и подписи, но Северус сразу понимает, кто его прислал.

Гермиона

      Устроившись у окна в душном дилижансе, Гермиона наконец позволяет себе широко улыбнуться и рассмеяться, ловя неодобрительные взгляды попутчиков. Ладонь еще горит от вечерних поцелуев Снейпа, и сердце переполняет радостное томление. Нет, она еще не готова шагнуть в его объятия и позволить себе отдаться чувству, и разум, советующий не торопиться, оберегает ее от порывов и удерживает от страстных поступков. Она ступает осторожно, протянув руку, но в то же время бесстрашно и не оглядываясь. И Снейп, кажется, в этот раз правда стремится прислушаться к ее желаниям — и она не оттолкнет его. Решение Филиппа сильно ранило его душу, и вчера он выглядел таким несчастным, что она немедленно простила ему всю утреннюю грубость. Вот только... Рано или поздно наступит время, когда придется выбирать между прошлым и будущим, между чувством и собственными амбициями.       Во дворце, где принимает министр, настоящее столпотворение. Люди всех сословий с разными просьбами стоят в галерее напротив золоченых дверей и переминаются с ноги на ногу. Некоторых вызывает и уводит с собой секретарь, другие уходят сами, не выдержав ожидания. До ее приема, назначенного на шесть, остается еще полчаса, и Гермиона, решив не стоять рядом с другими, сворачивает в соседнюю галерею. Здесь тихо и гулко, и шаги эхом звучат под расписным потолком.       Бронзовая табличка на одной из дверей гласит: "Граф Джонатан Джеймс Пембрук, член тайного совета палаты лордов. Прием по средам с одиннадцати до трех". Гермиона, нервно оглядевшись по сторонам, наводит палочку на замок и шепчет:       — Алохомора!       Кабинет оказывается таким огромным внутри, что Гермиона изумленно останавливается на пороге. Из комнаты, обитой роскошным пурпурным шелком и обставленной резной мебелью, ведут еще две двери в соседние помещения.       Гермиона рассматривает бумаги, лежащие на столе у окна. Сначала ей кажется, что ничего интересного в них нет, только прошения, отказы, согласия и отчеты. Но потом она замечает, что отказ чаще всего предоставляется мужчинам, согласие — женщинам.       На всякий случай наложив на себя дезилюминационное заклинание, Гермиона толкает одну из дверей и оказывается в темном помещении с заколоченными изнутри окнами. Всюду висят женские платья, парики, белеют перчатки, блестят пряжками туфли.       Так вот где Пембрук прячет улики! Не дома, а во дворце, где обыски не так вероятны.       Вернувшись к кабинету министра финансов, Гермиона терпеливо ждет еще полчаса, погружаясь в мысли о Сивом, и лишь потом секретарь приглашает ее войти.       Старичок-министр разглядывает очередное прошение но, увидев ее, поднимает вверх руку и восклицает:       — А! Мисс Грейнджер! Присаживайтесь, прошу вас. Я основательно рассмотрел план вашего приюта и признаюсь, что он весьма неплох. Думаю, я поддержу его и выделю вам средства, хоть и скромные. Война, сами понимаете. У вас есть на примете архитектор?       — Нет, господин министр.       — Я рекомендую вам Боссини. Славный малый, и оплату потребует небольшую. Возьмите его карточку, и пусть по всем расходам пишет мне. Если ваш приют привлечет внимание, то мы построим еще несколько. Но пока что говорить об этом рановато.       Попрощавшись с министром, Гермиона вертит карточку, вчитываясь в адрес. Выходит, Боссини живет не в самом дорогом районе Лондона — напротив, в одном из бедных кварталов. Впрочем, выбора у нее все равно нет, а архитектор необходим для проекта.       Гермиона решает заглянуть к нему безотлагательно, тем более что до свадьбы Кастора остается больше полутора часов. Но, спустившись по роскошной лестнице дворца в холл, Гермиона лицом к лицу сталкивается с баронессой Селвин.       Та вскидывает голову и приглушенно произносит:       — Что же, мисс Грейнджер, вы считаете себя победительницей в нашей нехитрой игре?       — Игра была лишь в вашей голове, баронесса.       — Ах вот оно что, мисс Грейнджер. Так вы, значит, заполучили мужчину невинным выражением личика, сильным характером и непокорностью?       Гермиона хмурится и, вдруг рассердившись неожиданно для самой себя, окидывает баронессу раздраженным взглядом. София все в том же серо-серебристом платье, что мелькало на приемах, да с накрученными золотистыми локонами и лживой натянутой улыбкой.       — Я люблю его, вот и все. И я его вам — и никому — не отдам.       Баронесса недоуменно приподнимает брови, и Гермиона тут же и сама удивляется своим собственным словам, разом смущаясь. Какие романтические глупости! Неужели она действительно такое сказала?       София отрицательно качает головой, и в ее глазах сверкают недобрые огоньки мести.       — Я знала, что у вас назначена встреча с министром. Кроме того, я помню, что вампиры не входят в дома без приглашения, поэтому я лично пригласила мадам Леран во дворец.       Гермиона резко оборачивается, почувствовав холодок, бегущий по спине: вампир стоит перед ней в платье цвета багровой крови. Кожа ее ранее красивого лица покрыта глубокими царапинами с гнойными корками, кровь проступает и сквозь ткань, принося ежесекундную нестерпимую боль.       Разумеется, Гермиона не успевает вытащить палочку: свет мгновенно меркнет, и поток магии бешено несет ее в неизвестность сквозь темноту.