Когда приближается гроза

Элизабет

      В одно из следующих посещений Вирджинии, на утро после скучного вечера, леди Берд под предлогом хорошей погоды приглашает гостей прокатиться в двух экипажах с откидным верхом до одной из богатейших плантаций, Стрэтфорд Холла, где около пятидесяти лет назад прочно обосновались плантаторы по фамилии Ли.       Лошади с удовольствием бегут быстрой рысью по мягкой земле дороги, проходящей то под тенью высоких деревьев, то вьющейся в цветочном поле, а затем пролегающей между плантаций, на которых трудятся рабы.       — Невероятно плодородная почва! — с восхищением произносит губернатор, похлопывая ладонью по нагретому солнцем краю экипажа. — Давненько я не был в гостях у Ли, с тех пор они начали культивировать и лен, и пшеницу, и кукурузу.       Франклин, сидящий справа от Элизабет, довольно смеется.       — Дорогой Томас, а ведь я предлагал вам взяться за лен. Но вы считаете, что в наших землях он не приживется.       — Если хотите, возьмитесь за него сами, голубчик. Я все же предпочту проверенные культуры: на ошибки у меня лично нет времени.       Элизабет несколько зачарованно смотрит на заросли кукурузы с ее высокими и толстыми стеблями и уже желтеющими початками, сразу вспоминая Красного Волка. На прошлой неделе встретиться им не удалось из-за сестры Бекки, поймавшей Элизабет на рассвете и пригрозившей обо всем написать матушке-настоятельнице. Но Элизабет надеется, что сестру Бекки скоро ненадолго отошлют в гости к леди Берд, в то время как сама Лиззи останется в Пенсильвании: необходимо присмотреть место для новой часовни, а преподобный Уайтфилд отбыл в Мэриленд с очередной порцией пробирающих сердце проповедей.       — Какая прелесть ваша протеже, губернатор. — Полковник Ли целует руку Элизабет, как только та спускается с подножки экипажа. — И давно вы живете в Филадельфии, мисс Уоррен?       — Уже больше месяца.       — И вы только сейчас соизволили привезти ее сюда, губернатор! — произносит Ли нарочито сердито. — Посланница самой настоятельницы из Нового Орлеана с образовательной миссией — невероятно. И, между прочим, нам тоже необходима еще одна школа. Переселенцев из Старой Англии все больше; куда приятнее, если они сами и их дети смогут получить некоторые знания. Как полагаете, мисс Уоррен?       Элизабет с готовностью отвечает:       — Полагаю, что для взрослых в силу их постоянной занятости придется открыть вечерние классы, а также подумать о небольших денежных или других полезных поощрениях — так они охотнее согласятся посещать занятия.       Полковник приходит в восторг. Он уже немолод, но еще не пересек черту старости: ему около сорока семи, и благодаря своему званию он много времени проводит в седле, отчего его фигура остается подтянутой, а мышцы — сильными.       — Браво, браво! У вас необычный для женщины склад ума.       — Ли, прекратите держать нас на солнцепеке, в самом деле, — губернатор вытирает лоб платком из тонкого хлопка. — Поговорить можно и на вашей чудесной террасе, увитой виноградом. Леди Берд, вероятно, со мной согласится.       Гости проходят в особняк вслед за хозяином, и в гостиной их тут же обступают любопытные гончие, одна из них тычется мокрым носом в ладонь Элизабет, с интересом обнюхивая ее.       Полковник звонит в колокольчик, и чернокожая служанка немедленно появляется в гостиной.       — Донна, подай прохладный лимонад на террасу. И попроси леди Ханну спуститься, если ее мигрень позволит. Идемте, господа!       Терраса выходит на луг и зеленеющий вдали лес. У ступенек на гравии лениво лежат старые волкодавы, уже не способные гнать зверя, и, увидев хозяина, приветливо машут хвостами.       Леди Берд и Элизабет располагаются на плетеной кушетке и вежливо пробуют принесенный служанкой напиток.       — Вы и груши выращиваете? — осведомляется леди Берд, смакуя лимонад. — Какой приятный вкус, однако.       — Идея моей дорогой Ханны, — полковник принимает похвалу как что-то очевидное. — К сожалению, ее частые мигрени — что ложка дегтя в нашем плантаторском раю. И доктор никак не определится с лекарством, все перебирает средства третий месяц, да без толку.       Элизабет мысленно пролистывает учебник травологии, вспоминая, какие травы, растущие в данном регионе, пригодились бы для лечебного отвара.       — Попробуйте заварить девичью траву с лепестками зверобоя и добавить настойку из корня валерианы. Эти растения можно найти везде, хоть на вашем лугу. Если хотите, я сегодня же соберу их для леди Ли. Уверена, они помогут.       Полковник радостно сверкает глазами.       — Я пошлю с вами Донну и лакея: одной ходить небезопасно. На той неделе у нас бушевал медведь. Если травы подействуют, я окажусь у вас в долгу, но с удовольствием его оплачу.       Элизабет, плотнее завязав белые шелковые ленты соломенной шляпки с широкими полями, первая шагает прямиком в море разнотравья. Лакей идет шагах в десяти с ружьем наперевес, Донна грузно ступает рядом, и на ее локте болтается небольшая корзинка.       — Вот и зверобой, — Элизабет опускается на колени в траву и касается желтоватых цветов. — У вас есть нож?       — Да, мисс. Вы бы поднялись — платье испортите.       — Бросьте, Донна, я не белоручка и не госпожа: я бывшая гувернантка и будущая учительница. Пожалуйста, без церемоний. Я устала от постоянной манерности. Давайте нож, я ровно подрежу, а это очень важно. Девичью траву видите?       Донна машет корзинкой в сторону пригорка.       — Так вон белеет, мисс. Хорошо-то как, мисс, что вы из простых, а то все вокруг господа одни да рабы. Я-то свободная, но родители в рабстве: надеюсь, я смогу однажды их выкупить.       Элизабет выпрямляется, сжимая зверобой одной рукой, а вторую опускает в шелковую сумочку на поясе и вынимает три фунта: все, что у нее есть с собой.       — Возьмите, Донна.       Карие глаза негритянки наполняются слезами благодарности. Они собирают девичью траву, оставляющую едкий сок на пальцах, а потом долго ищут валериану, довольно далеко уйдя от плантаторского особняка. Вокруг них, жужжа, летают шмели и пчелы, а далеко в лесу сосредоточенно трудится дятел.       — Расскажите мне про медведя, Донна. Неужели он напал на господский дом?       Донна округляет глаза. Белки у нее ослепительно белые, и из-за контраста с темной кожей лица выражение выходит зловещим.       — Никакой это был не медведь, мисс, а совершенно другое страшное существо, богом клянусь вам. Слуги и хозяин связали его, да уж потом я ничего не видела. И приманили они его специально — запахом куриной крови.       Элизабет наконец натыкается взглядом на валериану и аккуратно извлекает ее из сухой земли. Значит, и индеец, и агент МАКУСА правы: волшебных существ ловят и, скорее всего, либо убивают ради редких ингредиентов, либо продают за океан, где их покупают владельцы цирков или любители диковинных домашних питомцев.       Донна проводит ее на кухню, где Элизабет показывает, как сделать настой от головной боли, и заодно расспрашивает служанку, как часто к хозяину приезжают гости.       — Почти каждый день. — Донна устало вздыхает. — То торгаши, то военные, то эти — из власти. Да и салон леди Ли всегда полон хорошеньких дам, им постоянно что-то требуется, так что с ног собьешься.       Элизабет понимающе склоняет голову.       — А те, что на плантациях работают, довольны? Не бьют их? Я недавно только из Шотландии приехала, у нас говорят, что условия жизни здесь ужасные.       Донна вытирает руки полотенцем и понижает голос до шепота:       — Ох, мисс, не дай вам господь попасть в рабство. Вы держитесь мистера Франклина, он в обиду не даст, уж я знаю. У нас и белокожих крадут да индейским вождям продают или господам на утехи. А про чернокожих и говорить нечего: рабыня — ничтожество, что хотят, то и делают с ней; знаете, сколько детей от белых господ рождено уже. Покойный генерал уж охоч был до девушек; помню, как мне в коровнике юбку задирал, мне лет пятнадцать было: я так дрожала, что он выругался от досады и ушел: не любил, когда силой надо брать, больше подарками подкупал.       А многих потом и убивали — это у вас там суд и король, мисс, а здесь господа — и короли, и судьи, и закон: никто ничего не слышал. Боятся все. Так что вы, мисс, ушки-то востро держите. Не угодите кому — расправятся быстро, и концы в воду: тут люди бесследно пропадают только так.       Элизабет благодарит ее за заботу и, вернувшись на террасу, усаживается обратно на кушетку с леди Берд. Гости обсуждают посадки и продажу табака, и его конкурентность относительно индиго.       — Полагаю, сравнивать их спрос неверно. — Франклин делает глоток поданного кофе. — Это две совершенно разные отрасли, но тем не менее необычайно популярные. Я бы добавил к ним сахарный тростник, благодаря которому мы подслащиваем блюда. Мисс Уоррен не даст соврать, если я скажу, что синий цвет нынче в моде среди дам, а в гостиных джентльмены курят исключительно табак с наших плантаций и закусывают нашим сахаром.       Элизабет подтверждает его слова, сказав, что синие и темно-синие платья носят дамы из самого высшего общества и модистки заранее договариваются, какой даме позволено надеть синий на следующий бал.       После ленча полковник проводит их по некоторым плантациям, и рабы, трудящиеся на них, вежливо кланяются гостям, снимая грубые шляпы. Пот льется ручьем с их темнокожих лиц, и в глазах мелькает безысходность.       — Как у вас сегодня дела, Моррисон?       Огромный чернокожий надсмотрщик с кнутом под мышкой громко отвечает:       — Отлично, ваше благородие! Трудимся! Уж я слежу, будьте покойны.       Элизабет краем глаза замечает усмешку на губах Франклина. Бесспорно, он осведомлен о всех ужасах рабства, но играет по правилам, и Элизабет собирается следовать его примеру. Система слишком крепка и сильна, чтобы сегодня начинать с ней бороться. Ее поприще лежит в другой области, и она намерена в ней остаться, несмотря на то, что МАКУСА отвлекает ее своими заданиями.       Поздним вечером Элизабет застает Франклина в саду у леди Берд: он стоит у отцветшего розария и задумчиво курит сигару. Пепельно-синеватый дым, поднимаясь вверх тонкой струйкой, растворяется в вечерних сумерках.       — Вы вечерняя пташка, мисс Уоррен.       — Я спустилась за мятой: люблю класть ее возле постели, так лучше спится. — Элизабет зевает, прикрыв губы ладонью, но потом вдруг замечает: — Такому человеку, как вы, наверняка претит рабство и те ужасы, что происходят с темнокожими. Вы думаете, ситуацию невозможно изменить?       Франклин отвечает не сразу, сперва затянувшись дважды, и лишь потом произносит:       — Рано, мисс Уоррен, слишком рано. Нас ждет другая борьба, и уничтожением рабства займутся наши дети или правнуки.       Элизабет обеспокоенно хмурится.       — Другая борьба? О чем вы говорите?       — Об английском господстве, разумеется. С вами я могу говорить открыто, ибо доверяю без тени сомнения: пройдет еще несколько лет, и колонии станут весьма недовольны увеличивающимися налогами, губернаторы и плантаторы уже обсуждают за закрытыми дверями свое возмущение сахарным и рисовым актами, а корона не остановится, наслаждаясь доходами от дойных коров. Колонии восстанут рано или поздно, у них есть и силы, и власть, неплохо устроенная на манер старого света, кроме того, у них есть сторонники — индейцы, что предпочтут знакомое зло неизвестному. Но не беспокойтесь: у вас достаточно времени до того, как все случится. И у меня — тем более. Спите спокойно.       Но Элизабет спокойно не спится: она то обдумывает предстоящую встречу с индейцем, то размышляет о том, каких волшебных существ увозят за океан. Пожалуй, из тех, что водятся в Северной Америке, самые интересные для охотников наверняка маленький сниджет, невидимый скрытень, невероятно опасный нунду и мантикора, дромарог и джарви — возможно, она кого-то и забыла.       А потом она неожиданно для себя вспоминает Фрэнка. Добрый милый Фрэнк! Он раньше казался ей чересчур спокойным и уютным, в то время как ее кровь взывала к действиям и бесконечному движению. Но сейчас она была бы рада его увидеть. Нет, не потому, что ее пыл сделать мир лучше угас — просто приятно иметь возле себя надежную гавань, где твой корабль всегда ждут и где бури не треплют подол твоего платья.       Совесть вонзает иголки сожаления в ее сердце, и Элизабет, думая о Фрэнке, все же постепенно забывается беспокойным сном.       Ее хитрый план, касающийся сестры Бекки, удается блестяще: сестра, оставив ей с десяток наставлений, покидает Филадельфию в экипаже леди Берд, причитая, что отроду не ездила в таких роскошных повозках, а Элизабет, вдохнув полной грудью, наконец получает короткую, но такую долгожданную свободу.       С Красным Волком они встречаются на рассвете второго дня после отъезда сестры Бекки. Он легко сажает ее на лошадь впереди себя, наклонившись и подхватив за талию, и спустя несколько минут оба уже мчатся по полям на пегой кобыле, подгоняемые теплым ветром.       В какое-то мгновение Элизабет начинает сползать с блестящей лошадиной спины от невозможности удержать равновесие, и тогда Красный Волк обнимает ее сильной рукой, прижимая к своему обнаженному мускулистому торсу, и Элизабет зажмуривается, боясь смотреть вперед и только ощущая жадное мужское прикосновение.       Впрочем, галоп длится недолго: через несколько сотен метров они замедляются, а затем и вовсе спешиваются, отпуская лошадь пастись. Приложив палец к губам, Красный Волк берет ее за запястье и ведет за собой, ступая так бесшумно, будто на ногах у него туфли из заячьего меха, а не грубоватые мокасины из бычьей кожи.       Элизабет затаив дыхание ступает за ним, придерживая неудобную широкую юбку летнего белого платья.       Красный Волк останавливается и, опустившись на траву, распластывается на животе, жестом предлагая Элизабет присоединиться. Устроившись возле него, она осторожно раздвигает заросли травы перед собой и осознает, что они с индейцем лежат над крутым обрывом реки, на противоположном берегу которой стоит группа людей. Прищурившись, Элизабет узнает помощника губернатора, господина Фридрихсона, и работника почтового отделения по фамилии Мэдисон, остальные трое мужчин ей незнакомы, но, возможно, они прибыли из другого города или колонии.       Один из них держит на цепи толстого диринара, испуганно переступающего с лапы на лапу, у другого в руках клетка со сниджетами, а третий что-то внимательно рассматривает на бледной ладони.       — Зубы. Упыря, — шепотом поясняет Красный Волк, и глаза его блестят от негодования. — Много золота за них. Лечат все. Поймать сложно.       Элизабет с равнодушием пожимает плечами. Вот уж кого-кого, а упыря ей не жаль: они слишком опасны и появляются из ниоткуда, и хуже их может быть только скрытень.       — А куда они их отвозят?       — К океану. Корабли — широкие, большие. Далеко плавать.       Элизабет переворачивается на спину и подкладывает руки под голову. Высоко в голубизне неба плывут ленивые толстые облака, принимая причудливые очертания. В пряно пахнущей траве бешено стрекочут кузнечики.       Начало положено. Она доложит обо всем в МАКУСА, а они уже проверят всю информацию без ее участия: у нее нет времени ни на расследования, ни на изучение свойств редких магических существ. Франклин уже дважды напоминал ей о программе для самого младшего класса, но Элизабет так и не решила, необходимо им правописание или с ним стоит повременить пару месяцев.       Красный Волк вдруг решительно склоняется над ней, заслоняя небо. Его красивое лицо с бронзово-красноватой от загара кожей, с изгибом черных бровей и полноватыми губами привлекательно своей исходящей из глубины глаз непреодолимой силой, его руки касаются плеч Элизабет, и властный, но взволнованный голос произносит:       — Волосы. Распусти.       Элизабет завороженно повинуется, приподнявшись. Одним движением вытащив несколько шпилек, она позволяет волосам русым каскадом упасть на шею и грудь.       Красный Волк гладит их и пропускает сквозь пальцы, любуясь.       — Ты не первая. Я уже любить белую. Делить постель. Давно.       — Что с ней случилось?       — Умерла. От мора. Моя тосковать. Жена моя быть белой.       — Почему?       — Белые загадка, белые красавица.       Потом, мягко толкнув Элизабет, опускает ее обратно на травяное ложе.       Небо кружится над ней, когда Красный Волк приникает губами к ее шее и покрывает ее горячими поцелуями, а запах его пота смешивается с запахом трав и цветов, пчелы громко жужжат, деловито собирая пыльцу, а цикады на одиноком дереве разливаются трелями. Элизабет охватывает такое сладостное безумие, что мысли исчезают, оставляя только пульсирующее желание, нарастающее из глубины и особенно острое внизу живота — там, где, по словам сестры Бекки, живут все бесы женщины и находится сосредоточие ее греховной натуры.       Никто не узнает.       На этой земле убивают без страха наказания. Ловят и сажают в клетки без страха быть убитыми.       Никто не узнает, что в жаркое утро августа Элизабет Уоррен поддалась своим гудящим бесам под этим бескрайним и чужим небом.       Красный волк задирает ее юбку, проводит ладонью по ногам — вверх, к той самой томящейся в ожидании части ее тела, что долго спала и теперь пробудилась. Словно именно красная плодородная земля колоний пробудила в ней древние инстинкты, теперь стучащие в висках. Красный Волк, как олицетворение первобытной, грубой, но естественной в своих потребностях природы, касается точки сплетения ее желаний — и Элизабет издает протяжный стон наслаждения.       И тогда Красный Волк, внезапно отстранившись, садится на корточки и внимательно прислушивается. Элизабет, раскрасневшись от возбуждения, бесстыдно смотрит на него сквозь пелену неутоленного желания, и подол задранной юбки лежит на ее животе.       — Шаги. Человек. Надо уходить.       Он подает ей руку, помогая подняться на дрожащие неустойчивые ноги. Порыв горячего ветра волнами пробегает по траве, цикада замолкает, и тогда раздается выстрел.       Красный Волк, схватившись за грудь, падает на спину и, не удержавшись, скатывается по обрыву вниз к реке. На стеблях цветов виднеется кровавый след, и Элизабет еще слышит хрипящее дыхание, когда низкий знакомый голос позади нее произносит:       — Рад избавить вас от краснокожей мрази, мисс Уоррен.       Перед ней, опустив пистолет, стоит Корвин Мракс и мрачно, но высокомерно усмехается.

Северус

      Письмо, написанное, разумеется, Наземникусом, лежит на столе. Северус, заложив руки за спину, расхаживает по темной спальне, освещаемой лишь тремя оплывшими свечами. За окном едва занимается рассвет, и скоро он отправит письмо Блэку с просьбой о помощи — и хорошо, если тот вообще прочтет его раньше полудня. Нет, письмо следует адресовать Айрис.       Наземникус предлагает обменять золотую чашу на некий артефакт, способный пропустить Северуса в Лощину Ведьм, утверждая, что Грейнджер держат именно там. Не доверяя ему ни капли, Северус не торопится с ответом, понимая, что его познания в области вампирской магии и вампирских легенд не так обширны, чтобы принимать поспешные решения.       Внезапно вспомнив о книге, что Грейнджер читала накануне похищения, Северус проходит в ее спальню. Фобос, жалобно мяуча, сидит на краешке кровати, глядя на Северуса будто несколько укоризненно.       — Знаю, знаю, — отвечает тот мрачно, беря книгу со столика. — Сам же предупреждал, и сам недоглядел.       Карандашом Грейнджер отметила строки, повествующие об обещанной и о том ритуале, что с ней проводят ради всеобщего блага вампиров. Если верить автору, то обещанную сперва поят ядом, а затем, подвесив над ритуальными знаками, пускают кровь, одновременно читая песнопения, и кровь эта становится неким благословенным эликсиром, дающим вампирам вечную молодость и вечную силу. Обещанная же под конец ритуала обращается в вампира одной из самых сильных особей и возглавляет гнездо, устраивая их жизнь и положение в обществе.       Северус нервно захлопывает книгу. Дьявол! Выходит, у него совсем мало времени. Если он не спасет Грейнджер до того момента, как ее обратят, будет поздно. Вернуть человеческую сущность после обращения невозможно.       Усмехнувшись при мысли, что Грейнджер устроит любое общество по своим правилам и принципам, Северус спускается в аптеку. В любом случае ему понадобится взрывающее зелье и зелье исчезновения, неплохо было бы также взять одурманивающее — и, поняв, что оно на исходе, Северус торопливо ставит котелок на огонь.       Нарезать дремоносные бобы так, чтобы сок не вытек больше нужного, ровно порубить листья вербены, измельчить корень асфоделя — все эти действия так привычны, что он делает их автоматически, параллельно продумывая план спасения Грейнджер. Если Наземникус не лжет, то ее держат не в особняке Яксли, а в чертовой Лощине Ведьм, куда мужчина попасть не может, видим он или невидим, и только некий артефакт, предложенный Наземникусом, позволит вступить на заколдованную землю в заколдованный замок.       Дверной колокольчик звякает в то мгновение, когда Северус добавляет в зелье последний ингредиент — три капли лавандового масла, и на пороге появляются совершенно сонный Кастор и довольно бодрая Айрис в простом голубом платье, с волосами, собранными в скромный пучок, держащая его под руку. Констанция, выглянув из кухни, сообщает, что сейчас же поставит кофе.       — Мы отправились к вам, как только получили сову. — Айрис с любопытством разглядывает еще булькающее зелье. — Вернее, я получила, так что правильно, что вы написали именно мне, а то камердинер господина Блэка не мог добудиться того добрые десять минут.       Кастор широко зевает. Волосы его явно причесаны наспех, верхняя пуговица на рубахе не застегнута.       — Мадам, — произносит он шутливо. — Понимаю, что вам нельзя наслаждаться прекрасным домашним вином из-за вашего положения, но обвинять человека, что он несколько увлекся на своей собственной свадьбе, — немилосердно. А вы, господин аптекарь, и вовсе провинились: не произнесли пожеланий как свидетель, даму свою не уберегли. А насчет ареста барона не обольщайтесь: он скоро окажется на свободе.       Северус раздраженно морщится.       — К дьяволу барона, мы подумаем о нем после. Вы осведомлены о Лощине Ведьм?       Кастор резко просыпается и негромко присвистывает.       — Лощина Ведьм — опасное место, полное чудовищ и темной магии, где прячутся обиженные на жизнь и мужчин дамы с клыками и не только. Шансов выбраться оттуда живым нет, я молчу о том, что и попасть туда невозможно. С чего вы взяли, что мисс Грейнджер там?       Северус коротко пересказывает легенду об обещанной, пока Констанция, пригласив их в столовую пить кофе, разливает тот по глиняным кружкам. Айрис смущенно отказывается от напитка:       — Конни, а воды с лимоном или мятой у тебя не найдется? Мне самую чуточку нехорошо.       Кастор бросает на нее обеспокоенный взгляд, но Констанция уверенно отвечает:       — Да как же, миссис Блэк, сейчас мигом принесу.       Айрис, улыбнувшись новому для нее статусу, искренне предлагает:       — В Лощину Ведьм могу отправиться я, господа.       Кастор резко взмахивает ладонью.       — Исключено. И думать забудьте. И даже не находись вы в вашем положении, я бы вас не отпустил. Вы моя жена, дорогая, и теперь я отвечаю за вашу безопасность и благополучие.       Легкий стук в оконное стекло заставляет всех троих вздрогнуть. Сквозь решетчатые створки видна фигура в черном шелковом платье и черной вуали, почти полностью скрывающей лицо.       Северус, приоткрыв окно, холодно осведомляется, что ей нужно. Женщина приподнимает вуаль, обнажая уродливый шрам, прорезающий кожу.       — Вы! — восклицает Северус зло и мгновенно вытаскивает из кармана палочку. — Какого черта вы явились?       — Тише, господин аптекарь. — Грейс Яксли с опаской оглядывается. — Я пришла помочь вам, а не сражаться. Впустите меня, если желаете спасти вашу мисс Лань.       Северус неохотно отпирает засов, с демонстративным презрением позволив вампиру пройти в холл и затем в столовую.       Констанция, принесшая воду Айрис, трижды крестится при виде незваной гостьи и шепчет:       — Господи Иисусе Христе, помоги нам против нечисти!       Грейс мягко улыбается ей и, подойдя к столу, кладет на него несколько бумаг.       — Я принесла карты местности и замка. Без них вы не уйдете далеко и непременно заблудитесь. Я отдаю их вам, но попрошу сжечь после того, как вы ими воспользуетесь.       Северус приподнимает брови.       — Стало быть, вы уверены, что в Лощину Ведьм отправлюсь я сам?       — О, бесспорно. Только вы — и никто другой, и не может быть никого другого, как за миссис Блэк мог отправиться только сам Кастор Блэк. То особая, древняя магия любви, господин аптекарь, и не вам ставить ее под сомнение. Вы получили послание от Фиделиуса?       — Да. Не уверен, что хочу доверить ему свою жизнь и жизнь мисс Грейнджер.       Грейс смеется и щелкает пальцами.       — Глупости. Он целиком и полностью в моей власти.       Северус не спешит ее разубеждать. Спустя секунду в столовой появляется Наземникус и испуганно вжимает голову в плечи, встретившись взглядом с Северусом, а потом с насторожившимся Блэком.       — Покажите медальон, Фиделиус, — ласково просит Грейс, разворачивая карты. — Господин Снейп охотно готов обменять его на золотую чашу.       — "Охотно!" Кто вам такое сказал, позвольте спросить? — Блэк допивает кофе и ставит кружку на стол. — Не слишком ли прытко вы распоряжаетесь чужой собственностью?       Грейс даже не удостаивает его взглядом.       — Только медальон пропустит господина аптекаря в Лощину, никакой другой артефакт или зелье на это не способны. К нашему счастью, он имеется у Фиделиуса, и тот просит за него невероятно смешную цену. Мало ли в Англии золотых чаш с эмблемой факультетов Хогвартса?       Северус смотрит в ее обезображенное шрамом лицо, пытаясь проникнуть в сознание, но Грейс закрывается так хорошо, что ему не удается уловить ни единой мысли или настроения. Значит, у него и правда не остается выбора: или довериться ей и Наземникусу, которому он не доверился бы никогда, даже умирая, либо пытаться справиться самостоятельно и терять драгоценное время.       — Я согласен. Чаша в обмен на медальон. Сперва покажите медальон, Фиделиус, положите его на стол.       Северус произносит его вымышленное имя с такой издевкой, что Наземникус еще сильнее съеживается, но послушно вынимает из внутреннего кармана засаленного камзола простенький медальон — идеально круглый, на тонкой цепочке из потускневшего золота. Айрис непонимающе передергивает плечами, Кастор насмешливо хмыкает, Северус ледяным тоном интересуется:       — Хотите убедить меня, что эта абсолютно невзрачная вещица обладает недюжинной силой, способной пропустить меня в защищенную лощину?       — Не все то золото, что блестит, господин аптекарь. — Грейс берет украшение и откровенно любуется им. — Вот этот самый медальон когда-то давным-давно подарила Ланселоту сама Гвиневра, перед тем как навсегда отречься от жизни мирской. Пусть изображение Грааля стерто прикосновениями сотен рук, но это — единственный существующий артефакт чистой и неземной рыцарской любви к своей Прекрасной Даме, а такая любовь смертельна для всей Лощины Ведьм.       Айрис не сводит глаз с медальона.       — Но почему, мисс Яксли?       — Вампиры, банши и ведьмы, живущие в лощине, не только отрезали себя от мира, они отрезали себя от любви, они вырезали из себя саму веру в любовь по многим причинам: одних предали, других искалечили, третьих... Продолжать можно бесконечно. Они выбрали для себя философию отрицания, философию неверия и способности мира существовать без любви, возвели темной магией стены и преграды, собрали самых страшных чудищ и обнесли замок терновым лесом. Их боль придала им мощи, и в этой мощи нет бреши. Кроме одной — истинной любви. Поэтому я сейчас вынуждена задать очень простой и самый сложный вопрос господину Снейпу: любите ли вы мисс Грейнджер настолько, что достойны надеть на себя этот медальон?       Северус согласен с тем, что этот вопрос открывает путь в бездну.       — Что случится, если я отвечу неправду, не подозревая об этом? Покажите мне человека, который полностью уверен в истинности своей любви.       Кастор невозмутимо поднимает руку, и Айрис, прыснув от смеха, утыкается лбом в его плечо.       — Артефакт убьет вас, как только вы окажетесь в лощине.       Северус молча берет медальон и, надев его, застегивает тугой замок, чуть скосив глаза на цепочку.       — Сумасшедший дом, честное слово, черт бы побрал вас, вампиров! Но я готов стать хоть Ланселотом, хоть самим дьяволом, лишь бы мисс Грейнджер вернулась домой.       Айрис смотрит на него с неподдельным восторгом.       — Вы самый настоящий влюбленный рыцарь, господин Снейп! Мисс Яксли, а мы чем-то можем помочь?       — Безусловно. Господин Блэк, мне нужна настоящая серебряная пуля с клеймом. Я знаю, что их выдают только мракоборцам и в ограниченном количестве: Фиделиус пробовал найти их среди старьевщиков и торгашей, но все пули — ненастоящие.       Кастор с подозрением прищуривается.       — Зачем вам пуля?       — О, она для Мадлен.       — Вы собираетесь убить свою возлюбленную?       Грейс с видимым сожалением кивает. Золотистый локон, выпав из ее прически, заботливо прикрывает часть безобразного шрама.       — Увы, когда-то я горела теми же мечтами, которые сжигают Мадлен изнутри. Я готова была принести к ее ногам все что угодно — от головы королей до сердца жаворонка. Но Мадлен жаждала большего, и однажды я не смогла переступить через себя. Причинение страданий другим вызывает во мне неприязнь и отвращение: долго испытывая их на себе, я навсегда запомнила их вкус, но во мне не зародилась жажда мести, и я не хотела, чтобы кто-нибудь еще испытывал их. Мадлен же остается бесстрастной и безучастной, боль она считает естественной и заслуженной, и именно она в поисках обещанной замучила несколько десятков девушек. Одним утром, заметив пятна крови на скатерти в столовой, я перестала участвовать в ее издевательствах, но доложить о ней я не имела права: она все-таки спасла мне жизнь.       Северус переглядывается с Кастором и заключает:       — Следовательно, заговор с Пембруками и похищение девушек — ваших рук дело.       — Совершенно верно, — Грейс встряхивает головой. — Но мисс Грейнджер стала для меня красной линией, которую я не в силах переступить. Мои руки по локоть крови, и я не желаю, чтобы в этой крови я захлебнулась, взяв на себя грех убийства той, которая посвящает всю себя защите других. Я знаю, что вы мне не доверяете; поверьте, это не имеет для меня никакого значения. Впрочем, терять время нельзя; вы четко представляете себе суть ритуала?       — В общих чертах: про кровопускание, песнопения и яд написано в справочнике о магических существах, который мисс Грейнджер предусмотрительно прочла.       Грейс возвращает локон в прическу.       — А вот самого главного там не написано. Обещанная должна лишиться всех чувств, кроме тех, что необходимы, а как вы понимаете, ни любовь, ни доброта, ни сострадание ей не нужны — словом, все то, что превращает зверя в человека или, согласно церковной морали, в настоящего христианина. Более того, все воспоминания о вас будут стерты ядом — кроме плохих и отталкивающих. Мисс Грейнджер прекрасно будет помнить обиды и оскорбления, ваши нехорошие поступки, но напрочь забудет о ваших добродетелях. В любом случае вам придется начинать свой путь к ее сердцу заново, пока из организма полностью не исчезнет яд. Она будет очень, очень слаба и потеряна, и ей понадобится и друг, и любовник. Обычно таким "двойным" человеком называется муж.       Северус усмехается, отвечая спокойным взглядом на ее вызывающий взгляд. Он разберется без всяких вампиров, кем является для Грейнджер.       Отдав чашу потирающему ладони Наземникусу и отпустив Блэков домой, Северус склоняется над картами. Лощина Ведьм — иначе Кумкалли — расположена в ирландском графстве Керри, известном своим суровым климатом, недалеко от самой высокой вершины — Каррантуила. В восемнадцатом веке добраться туда сложно, а без лошади, пешком — практически невозможно.       — Вы трансгрессируете сюда, к Лестнице Дьявола, — Грейс проводит кончиком пальца по карте. — И спуститесь ровно на сто шагов вниз, а потом на сто направо, огибая озерную гладь. Как только вы окажетесь внутри лощины, вы почувствуете обжигающее тепло, которое быстро исчезнет. Замок охраняет несколько чудовищ: живущий в озере змей — он появится, стоит вам коснуться воды, и дракон — древняя разновидность шотландской хвостороги, а также огромные пауки. Думаю, вы согласитесь, что справиться с драконом проще, чем с водным змеем и несколькими десятками хищных жвал, но советую торопиться, иначе они придут друг другу на помощь. Одолев дракона и пробравшись сквозь терновник, вы попадете в холл замка: он практически полностью повторяет Хогвартс, ибо построен Кандидой Когтевран, так что если вы помните расположение галерей, то добраться до нужной комнаты вам не составит труда.       Северус недоверчиво уточняет:       — Практически?       — Библиотека заменена ритуальным залом. Во время церемонии с обращенной все обитательницы замка затворяются там, а галереи и комнаты охраняются. Некоторые — самими вампирами или ведьмами, другие — существами.       Библиотека. Четвертый этаж!       — А где, позвольте спросить, будете вы?       — Внутри зала.       — И кто из нас выстрелит в мадам Леран?       — Я.       Северус сердито закусывает губу. План категорически ему не нравится — от начала и до конца. Допустим, он пройдет всю эту чертову "полосу препятствий профессора Люпина" и доберется до зала, но, Мерлин святой, что дальше?       — Вы взорвете двери и войдете внутрь. — Грейс приветливо машет рукой выглянувшей из кухни и спрятавшейся обратно Констанции, которая держит в руках кочергу. — И скажете главные слова.       — Какие?       — Подумайте — и поймете. Ошибиться здесь сложно. Все остальное сделаю я, а вы заберете мисс Грейнджер и трансгрессируете в Аппер-Фледжи. Только имейте в виду: никаких других артефактов кроме медальона брать с собой нельзя. Они немедленно потеряют силу. Только медальон, палочка и оружие — любое.       Северус несколько раз мысленно проходит путь по карте, заодно продумывая запасные варианты и вспоминая потайные двери, на которые, вероятно, бесполезно полагаться, не зная наверняка, насколько точно повторила их Кандида при построении замка в Керри.       Зарядив пистолеты — один из трех четырьмя серебряными пулями Блэка — и взяв два кинжала, шпагу, сунув в карман зелья и спрятав палочку, Северус спускается на кухню, где Констанция, дрожа, толчет в горшочке вареный картофель.       — Боюсь я за вас, хозяин, — яростным шепотом произносит она, бросив толкушку, и в голосе ее звучат слезы. — Нечисти в той лощине-то — легионы. Уж если не свидимся больше, так знайте, что я вам всей душой предана, хоть вы и бестолковый ужасно. Уж ясно как день, что вы мисс любите, а она-то по вам уж с мая вздыхает, женились бы давно, а вы все будто мальчишка...       Северус успокаивающе пожимает ее руку и трансгрессирует прямиком к Лестнице Дьявола.       Ветер ударяет в него с такой силой, что едва не сбивает с ног, безжалостно трепля волосы и забираясь под ворот рубашки. Северус несколько минут стоит на самой верхней каменной ступени, вглядываясь в простирающийся перед ним пейзаж. Над изумрудной долиной, что раскинулась от одного высокого серого холма до другого, жемчужной завесой висит туман, ревностно скрывая ее от солнечных лучей. Сизые плотные облака, толкаясь, мчатся по небу, грозясь обрушиться ливнем. На дне долины блестят водной гладью два круглых озера, как два огромных глаза, в которых отражается вечность.       И сейчас, здесь, под штормовым ветром, его накрывает осознание: он идет спасать из плена свою женщину. Он не боится считать ее своей, он не боится стать уязвимым, открывшись ей, и простая истина о том, что любовь придает сил, а не превращает сильного в слабого, открывается ему со всей своей ясностью.       Северус отсчитывает сто ступеней вниз и сто шагов направо, и медальон вдруг обжигает кожу, а пейзаж разительно меняется: облака превращаются в свинцовые тучи, движущиеся по спирали, вместо травы на дне долины, на большом круглом острове одного из озер, возвышается зловещий черный замок, увитый толстыми ветвями терновника, будто дьявольскими силками, и над самой высокой его башней с пронзительными криками реют черные вороны. На берегу озера стоит лодка, а в нескольких шагах от Северуса начинается старинный каменный мост. На первый взгляд лодка выглядит удобнее: воспользовавшись ей, можно попасть прямиком в башню замка, минуя заросли терновника, но бороться с водным монстром сложнее, чем с драконом, и Северус, помедлив, все же вступает на шершавый булыжник моста.       Дракон — черно-зеленый, с алым гребнем и шипами на хвосте — появляется почти сразу: стремительно слетев с башни, он грузно опускается перед Северусом, едва не оглушая того зловещим рыком, и в груди у него зарождается алое пламя.       — Потрясающе, — произносит Северус сквозь зубы, отражая огненный шквал с помощью щитовых чар. — Расширенный курс "Ухода за магическими существами". Глава под названием "Очередной питомец Хагрида вышел из-под контроля".       Дракон разочарованно ревет, размашисто взмахнув хвостом, так что чуть не вспарывает шипами грудь Северуса, и пытается подобраться с другой стороны, но Северус окружает себя непроницаемым пузырем, а затем одним точным взмахом палочки связывает дракона толстыми цепями, не давая тому взлететь, а вторым ломает ему кости в шее.       Извергая пламя в разные стороны, дракон падает с пролета моста в темную воду, и на несколько минут наступает тишина.       Северус торопливо проходит мост и, ступив на каменистую землю острова, оценивающе рассматривает толстые стебли терновника, усеянные огромными шипами. Они скрывают дверь в замок, мешая войти, но когда Северус направляет на них палочку, даже не меняют положения. Вода в озере начинает опасно бурлить.       — Потрясающе, — повторяет Северус и, сунув палочку в карман, достает кинжал. Колючий стебель поддается неохотно, истекая едким соком, раздражающим кожу, но в конце концов уступает напору. Когда Северус, кусая губу от появляющихся на коже волдырей, отрезает последнюю часть стебля, чтобы дотянуться до дверного кольца в виде драконьей головы, сзади раздается клацанье жвал.       Отбросив одного паука взрывающим заклинанием, а двух других — убивающим, Северус, уворачиваясь еще от пары, напарывается плечом на огромный шип и шипит от резкой боли.       — Авада Кедавра! — восклицает он зло, и пауки бездыханно падают перед его ногами.       Улучив момент передышки, Северус дергает за кольцо и, протиснувшись в приоткрывшуюся дверь, оказывается в темном холле, пахнущем плесенью и старым камнем. Здесь нет ни огромных песочных часов, ни шпалер с изображениями факультетов — только покрытый паутиной герб Кандиды Когтевран над входом в Большой зал. Спрятавшись за колонну у входа, Северус разворачивает карту, пачкая ее липкими пальцами: да, все верно — кратчайший путь к библиотеке лежит через южные и западные галереи и главную лестницу.       Библиотека, разумеется, — единственное место, которое удобно превратить в ритуальный зал и где может оказаться Грейнджер.       Коротко рассмеявшись, Северус проводит палочкой по ладоням, пытаясь залечить волдыри, но они упорно остаются на месте.       — Великолепно, — изрекает Северус и быстро пересекает холл, направляясь к лестнице. Ее вдруг затягивает беспросветным туманом, скрывая ступени от глаз. Где-то совсем близко раздается скрежет и громкое чавканье.       — Рассейся! — восклицает Северус, подняв палочку, и тут же пригибается, уклоняясь от удара жала огромного скорпиона. — Черт знает что! Слава Мерлину, в этом веке соплохвосты Хагрида еще не выведены.       Он рассекает скорпиона на две части и, осторожно обойдя еще дергающееся в конвульсиях тело, поднимается на первый этаж.       Пол вдруг уходит из-под ног, и Северус стремительно падает вниз, в подземелье, вовремя замедлившись и встав на пол обеими ногами. Навстречу ему идет целая толпа красных колпаков, воинственно потрясая кулачками.       Северус смеется.       — Не стоит нападать на меня в моем собственном кабинете, — и он обрушивает на них стоящие на полках склянки с ингредиентами и, поднявшись на стол, заставляет тот взмыть вверх на первый этаж сквозь еще раскрытые плиты.       Ему необходимо пройти по галерее и свернуть налево, чтобы подойти к лестнице второго этажа с западной стороны, но стоит Северусу свернуть за угол, как перед ним возникают безмолвные зачарованные доспехи, поднимающие меч.       Северус пытается остановить их магией — и обычной, и темной, но безрезультатно; в конце концов он швыряет в них взрывающее зелье и, удовлетворенно взглянув на разбросанные по галерее части, идет дальше. До лестницы второго этажа он добирается беспрепятственно, но сама лестница вдруг вскипает под его ногами бурлящей смолой, и Северусу приходится восстанавливать ее облик, стиснув зубы от болезненных ожогов.       Едва он ступает на площадку второго этажа, как над головой и плечами проносятся толстые стрелы арбалетов.       — Акцио щит! — произносит Северус, оглядевшись по сторонам, и левая рука неприятно тяжелеет от квадратного щита с гербом одного из вассалов Гриффиндора — белым львом на голубом поле.       Закрываясь щитом, Северус медленно шагает в сторону укрытия — мраморной статуи дев-воительниц в шлемах и с длинными копьями на высоком постаменте. Согнувшись за ним, Северус отбрасывает проткнутый стрелами щит и, с трудом извернувшись, осматривает вспоротое шипом терновника плечо. Оно выглядит скверно, уже потемнев, и рука начинает понемногу неметь, лишая его быстроты движения.       Северус зубами вытаскивает пробку из бутылочки с бадьяном и обильно поливает рану, оставив половину зелья для следующих ранений.       Галерея вдруг наполняется рвущим перепонки воем, будто из земли разом выдернули сотню мандрагор, и Северус замечает плывущую ему навстречу банши. Он никогда не видел чудовище до этого момента и находит его крайне отвратительным: сморщенное лицо, длинные когти, разорванная белая туника, обнажающая высохшее старушечье тело.       Взмахнув палочкой, Северус трансфигурирует щит в белое покрывало и, накинув его на банши, другим заклинанием выталкивает ее в противоположный конец галереи. Заглянув за угол, Северус замечает, что проход к третьему этажу охраняется тремя гигантскими вивернами. Решив, что ему легче их обойти, Северус еще раз сверяется с картой и, толкнув дверь класса позади себя, попадает прямехонько в стаю визжащих гарпий. Они налетают на него одновременно, вырывая волосы и разрывая одежду, царапая лицо и чудом не попадая в глаза. Согнувшись и обхватив голову одной рукой, Северус сперва выставляет щитовые чары, а затем яростно ударяет в тварей огненным заклинанием. Гарпии, заплакав, взмахивают опаленными крыльями и вырываются из класса через витражное окно, разбив его вздребезги.       Северус осматривается, приводя в порядок спутанные волосы и рубаху и вытирая рукавом окровавленное лицо. Да, он в классе защиты от темных искусств, сомнений нет. Шкаф позади него вздрагивает, и из распахнутой дверцы появляется — нет, не Лили, лежащая с застывшим взглядом зеленых глаз — а Грейнджер, держащая в руках маховик времени.       И Северус неожиданно для самого себя теряется и делает несколько капитулирующих шагов назад, пока не натыкается спиной на стол. Боггарт-Гермиона приближается, беспечно размахивая маховиком, и кажется искрящейся от радости, уверенной в своем решении вернуться в будущее. Оставить его одного.       Забыть все, что случилось между ними.       И при этом позволить себе быть счастливой.       Северус не придумывает ничего смешного, только гневно ударяет боггарта темным заклинанием изгнания и, закрыв глаза, неподвижно стоит несколько секунд, часто дыша.       Нет, мысль эта пока сильнее его, он пока что не готов потерять Грейнджер, не готов никуда отпустить — а за решение уйти способен возненавидеть.       За шкафом обнаруживается потайная дверь, как Северус и рассчитывал: винтовая каменная лестница ведет на третий этаж в класс трансфигурации, таким образом он минует и ядовитых виверн, и прыгающие ступени, что всегда появляются между вторым и третьим этажом.       В классе трансфигурации стоит зеркало Еиналеж.       Северус демонстративно проходит мимо него, старательно глядя в противоположную сторону от зеркальной серебристой глади. И натыкается на стену — там, где должна быть дверь.       — Что за дьявольщина? — ворчит он тихо и останавливается, рассматривая комнату. На полу расчерчены узкие и на первый взгляд невидимые дорожки, переплетающиеся и расходящиеся, но все ведущие к одному и тому же объекту — зеркалу.       Следовательно, комната не выпустит пленника, пока тот не ознакомится с самыми глубокими и самыми отчаянными желаниями сердца.       — Хорошо, — произносит Северус и шагает к зеркалу, внезапно оказавшись уже возле него. — Ваша взяла.       Серебристая гладь покрывается легкой рябью, и на ней проступает образ Гермионы, читающей книгу у камина рядом с кушеткой, на которой лежит он сам, а за едва различимым окном падают крупные хлопья снега. В каштановых волосах Гермионы блестят жемчужно-седые пряди, кожу ее улыбающегося лица прорезают морщины, а сам Северус, практически седой, наблюдает за ней из-под опущенных ресниц.       И этого жаждет его сердце? Любопытно. Впрочем — истинно и правдиво. Ничего другого ему не нужно.       Говорят, чтобы выжить и научиться заново жить, необходимо вырвать воспоминания с корнем. Но у его воспоминаний не осталось даже корней, они истаяли и обратились в прах, будто он прокрутил время вспять и никогда не видел рыжеволосой девочки на качелях, будто в тот день он свернул на другую дорогу, возвращаясь домой.       Стоит Северусу выйти из класса, чтобы пройти к лестнице, ведущей на нужный четвертый этаж, как путь ему перерезает мощная женская фигура в белом камзоле с обнаженной шпагой. Лица ее не видно: оно спрятано под платком, повязанным на восточный манер, и только два зелено-карих глаза впиваются в него с любопытством, в них мелькает самодовольство и некая снисходительность.       Палочка, задрожав, вырывается из его руки и падает к ногам женщины. Та с силой отшвыривает ее, и палочка, подпрыгивая и катясь, останавливается за ее спиной, у подножия статуи Бориса Бестолкового.       Женщина хищно улыбается, показывая крепкие белые зубы с выступающими клыками.       Вампир.       И очень древний.       — Мы сразимся на шпагах, — голос у нее низкий и бархатный. — Сразимся насмерть.       Северус облизывает пересохшие губы. Навязчивое желание тварей убить его начинает потихоньку раздражать, особенно сейчас, когда он уже близок к цели. Но в фехтовании — несмотря на все его уроки с Блэком — он проиграет. Его опыт слишком жалок, и ладонь, покрытая со всех сторон жгучими волдырями, отзывается болью, стоит ему сжать холодный эфес. А потом Северус вспоминает слова Филиппа, звучащие словно издалека, в тот самый знаменательный полдень. "У клинка нет никакой другой цели, кроме победы, и чтобы ее достичь, нужно превратиться в клинок."       И Северус глубоко выдыхает.       Время замедляется.       Очертания галереи становятся размытыми, сужаясь до его руки, держащей шпагу, нескольких квадратов пола и белой фигуры.       Стальные клинки встречаются — и практически не расстаются, касаясь друг друга в безумном танце, близком, но смертельно опасном. Начало танца проходит для Северуса неудачно, середину он проигрывает, получив укол в бедро, а затем — ранение предплечья, но, теряя силы, вспоминает, что сражение не обязано быть честным: пусть чертов Ланселот трижды был святым и никогда не думал о груди Гвиневры, хотя Северус готов поспорить, что только о ней и мечтал в ночи, лично он сам не собирается умирать за идиотские идеалы рыцарства. Склянка с одурманивающим зельем лежит в левом кармане. Ухитрившись отразить очередной сложный выпад, Северус незаметно вытаскивает склянку в повороте, а следующим движением, делая вид, что идет в наступление, бросает склянку в лицо соперницы.       Вампира охватывает трескучий дым. Замешкавшись, та чуть опускает шпагу, и тогда Северус, вытащив из кармана пистолет с серебряными пулями, в упор стреляет ей в грудь. Вампир падает замертво, и на губах ее проступает белая пена.       Северус деловито поднимает палочку у статуи Бориса Бестолкового и вытирает ее полой камзола. Лестница находится всего в нескольких шагах от него, покрытая красной ковровой дорожкой с вытканными золотыми коронами.       Оказавшись на четвертом этаже, Северус попадает под огненный дождь плюющихся саламандр, который насквозь прожигает одежду в нескольких местах и опаляет кожу до мяса. Затем, пройдя галерею с дементорами и с легкостью — вспомнив недавний поцелуй у камина — создав Патронус, останавливается перед поворотом, за которым расположена библиотека.       Осторожно выглянув, Северус краем глаза замечает сторожащих зеленоватую дверь трех вампиров со старинными ружьями на плечах, а потом пересчитывает оставшиеся серебряные пули.       Ровно три.       Оторвав пуговицу, Северус шепчет:       — Энгоргио!       Пуговица увеличивается в размерах, и Северус, трансфигурировав ее в скорпиона, выпускает того с ладони в галерею, чтобы отвлечь внимание вампиров.       Обманный трюк не удается, но двух вампиров Северусу удается убить меткими выстрелами, а третья, на вид женщина лет тридцати, магией выхватывает пистолет из его рук и уничтожает его, наступив ногой и смяв, как цветок. Вступив с ней в сражение с помощью палочки, Северус сразу понимает, что опыта у нее не так много: прощупав ее умения несколькими простыми заклинаниями, он обрушивается на нее всей мощью темной магии — и вампир, сдавшись, отступает.       Зеленые двери ритуального зала разлетаются в щепки от небрежного взмаха палочки, и Северус спокойно, с высоко поднятой головой входит внутрь темного зала, освещаемого лишь плавающими под потолком свечами, под изумленными взглядами нескольких десятков вампиров и ведьм, собравшихся на ритуал.       В изорванном камзоле и кюлотах, с исцарапанным лицом, кровоточащими колотыми ранами, Северус останавливается посередине зала. В нескольких футах над его головой в бессознательном состоянии вокруг своей оси кружится Грейнджер в пурпурной власянице, широко раскинув в сторону руки. С ног ее в черную ритуальную чашу капает кровь, три вампира протяжно и заунывно поют незнакомую песнь на латыни, и одна из ведьм, обмакивая в кровь просфоры, кладет их по очереди в протягиваемые ладони.       Справа от Грейнджер стоит Грейс, слева — изуродованная его собственным заклинанием Мадлен.       Слова рождаются в сердце легко, без поиска и сомнений.       Северус громко произносит:       — Я пришел за женщиной, которую люблю.       Замок вздрагивает от основания до верхушки, по стенам пробегают трещины. Сквозь тусклые и непроглядные до сего момента окна льется яркий солнечный свет. Грейнджер перестает кружиться в воздухе: власяница падает с ее тела в чашу, разбрызгивая кровь, голова с бескровными губами безвольно запрокидывается, и она, полностью обнаженная, падает прямиком на вытянутые руки Северуса.