Когда приближается гроза

Северус

      Вещей у них практически нет, кроме его шпаги и сумочки Гермионы с наложенным на ней заклятием невидимого расширения, в которую она спрятала свой кинжал, одежду и оставшиеся ингредиенты.       — Я никогда не забуду эту беззаботную неделю, — произносит Гермиона тихо, заперев домик и спустившись на дорожку. Океан, вновь присмиревший, плещется совсем близко, прощаясь с ними. — Надеюсь, однажды мы вернемся сюда.       Северус мягко поглаживает ее по плечу.       — Я как раз давно хотел поинтересоваться твоим мнением относительно трансгрессии на столь далекие расстояния.       Гермиона авторитетно качает головой.       — Невозможно.       — Даже если магия волшебника достаточно сильная?       — Только если исключительно сильная. Возможно, у Воландеморта, профессора Дамблдора или у Гриндевальда хватило бы мощи трансгрессировать через океан. Но, по-моему, гораздо безопаснее создать портал.       — Подобный портал потребует разрешения.       — И мы его получим, когда выполним все задачи. — Гермиона поправляет шляпку и с сожалением поворачивается к океану спиной. — Что, пришло время вернуться в реальный мир и наконец стать твоей женой?       Северус берет ее за руку и помогает выбраться с зыбучей песчаной тропинки на твердую дорогу. Солнце нещадно обрушивает на них свои испепеляющие лучи, и Гермиона внезапно нахмуривается и останавливается, глядя на него с подозрением.       — Северус, у тебя есть кольцо? То, что я должна надеть тебе на палец в церкви.       — Нет.       — Мерлин святой! Нельзя венчаться без колец.       — Я не собираюсь его носить. Оно будет мешать в работе и только испортится.       Гермиона возмущенно закатывает глаза.       — Никто тебя не спрашивает, собираешься ты носить его или нет. Нас просто-напросто не обвенчают без него, понимаешь?       Северус раздраженно кривит губы. Дьявол, и для чего люди придумывают столько условностей, которые нисколько не помогают ни удержать любовь, ни сохранить брак. Достаточно лишь слова, а все остальное — обычная формальность, мишура и суета.       — Уверен, в городе найдется хотя бы одна ювелирная лавка, — сердито замечает он вслух, шагая рядом с Гермионой. — Сколько у нас денег?       — Около двадцати золотых.       — Достаточно, чтобы купить что-нибудь неброское.       Часы на городской ратуше глухо бьют десять, и городок уже бурлит повседневной жизнью. Северус покупает у мальчишки-газетчика утренний выпуск колониального дополнения к лондонской газете и разворачивает ее на ходу, бегло просматривая новости. Война все еще несется полным ходом, как парусник-убийца, и Северусу кажется неестественно странным тот факт, что он больше не является бесцветным стежком на его парусах. Изредка ему снятся кошмары, в которых он неизменно видит разлетающуюся вдребезги птицу Поллукса Блэка и совершенно явственно ощущает сладковатый запах крови и пота. И, просыпаясь, с облегчением касается мирно спящей рядом Гермионы.       К их неудовольствию, ювелирная лавка оказывается закрытой, и сквозь заколоченные окна видны испорченные и разбитые витрины.       — Мародеры, черт бы их побрал, — мрачно изрекает Северус. — Пожалуй, в таком случае начнем со священника. Я твердо намерен жениться сегодня и ни днем позже.       Гермиона тихо смеется, придерживая рукой платье, чтобы подол не касался дороги. Улицы Кингстона убраны не лучше лондонских и полны терпкого запаха конского навоза и помоев, гниющих под солнцем.       — Мне по душе твоя целеустремленность, — замечает Гермиона, проходя первая в одноэтажную, построенную на скорую руку церковь, пока Северус терпеливо придерживает тяжелую дверь.       Внутри царит полумрак, густой аромат воска и ладана окутывает и умиротворяет. Пожилой священник готовится к утренней мессе, расставляя на престоле чаши и дароносицу для Евхаристии и раскрывая Библию на нужной странице.       — Слушаю вас, дети мои, — священник приветствует их с добродушной улыбкой.       — Мы хотим обвенчаться, — произносит Северус сдержанно. — Сегодня. К сожалению, лавка ювелира закрыта, а кольцо есть только у невесты.       Священник озадаченно почесывает седую бороду.       — Венчать без кольца я не вправе, сын мой. Кроме того, до венчания полагается исповедоваться. Положим, сегодня вы бы пришли ко мне на исповедь после мессы, а потом я бы подумал, как помочь вам с кольцом. И на мессу вам обоим необходимо остаться.       Северус уже собирается возразить, что ему глубоко плевать на мессы и исповеди, но Гермиона незаметно дергает его за рукав, бросая предупредительный взгляд. Они отходят вглубь крошечного нефа и останавливаются за колонной, на которой какой-то прихожанин начертил свое имя.       — Какое-то чертово религиозное насилие, — Северус тяжело выдыхает. — Я атеист, и ты это знаешь. К сожалению, в этом столетии союз иначе заключить невозможно... Почему ты улыбаешься?       — Ты все же переступаешь через свои принципы ради нас. Это заслуживает восхищения, — Гермиона ласково касается его щеки. — Не принимай все слишком близко к сердцу. На исповеди необязательно говорить всю правду, если тебе трудно.       Северус бросает недовольный взгляд на священника, который переворачивает страницы в Библии и что-то напевает себе под нос.       — Меня беспокоит отсутствие кольца. Закон исключений Гэмпа уже работает в восемнадцатом веке?       Гермиона поводит плечом:       — Он всегда работал так или иначе, Гэмп его лишь сформулировал. Ты не сможешь трансфигурировать что-либо в золото или серебро, и в принципе в любой металл.       Северус не возражает, зная, что она права. Раздражение нарастает внутри него плотным сгустком: он так мечтал покончить с этими церемониями до того, как они вернутся в Старый Свет, до того, как Констанция и чертов радостный Блэк устроят суетливые приготовления и превратят дом в подобие тошнотворной цветочной клумбы. И, разумеется, пытаясь ублажить свой эгоизм, не спросил ни о чем Гермиону.       Она выходит после исповеди в слезах и наспех вытирает лицо носовым платком.       — Что, обвинили во всех смертных грехах? — Северус поднимается ей навстречу со скамьи. Сам он обошелся коротким нечистосердечным раскаянием в своей гордыне и упрямстве, но занятый своими мыслями священник остался вполне доволен.       Гермиона, всхлипнув, машет в воздухе мокрым платком.       — Отец Роджер посоветовал нам переночевать в гостинице. Говорит, там можно попробовать найти человека, что знает ювелиров или торговцев драгоценностями. Хотя, на мой взгляд, проще всего будет обвенчаться в Англии. Как поступим?       Северус коротко выдыхает. Пока у них есть надежда заключить союз на Ямайке — он продолжит за нее держаться.       — Останемся на ночь. Если утром ничего не выйдет, сядем на корабль.       — Тогда встретимся в гостинице: ты найдешь ее по левой стороне, за углом, и договоришься о комнате, а я пока что наведаюсь к мистеру Инману в таверну, попробую разузнать, как обстоят дела в городе. Мне нужно хотя бы полчаса побыть одной. Хорошо?       Северус честно заявляет, что ему категорически не нравится ее идея, но Гермиона упрямо стоит на своем, нервно раскачивая сумочку, и ему приходится уступить, чтобы не привлекать лишнее внимание. Что такого ей сказал священник, что она плакала?       На последней скамье в правом ряду Северус замечает молодого мужчину лет двадцати восьми с темными, чуть вьющимися волосами и серыми глазами: тот сидит неподвижно и неотрывно смотрит на распятие, что-то беззвучно шепча. У его ног, на каменной плите пола, лежит палочка, видимо выпавшая из руки.       — Вы обронили кое-что, — шепчет Северус, проходя мимо и останавливаясь вполоборота. — Не стоит разбрасываться подобными вещами.       Мужчина вздрагивает и быстро поднимает палочку, рассматривая Северуса исподлобья. Его слегка опухшее лицо несет на себе отчетливый отпечаток крепкой любви к рому.       — Только прибыли в столицу, верно? На войну или оттуда? Я вас раньше не замечал.       — Оттуда.       — Сочувствую. Впрочем, вы на удивление целы: вам повезло. Многие потеряли ценные части тела, включая головы.       — Не моя заслуга.       — А, женщина вытащила с того света? Нечастая история нынче. Молитесь за нее.       — Я никому не молюсь. — Северус усмехается. — У меня нет богов.       Рассмеявшись, мужчина встает со скамьи и протягивает ему руку.       — Гилберт Розье, бывший капитан. Вместо крови во мне плещется море и ром.       — Северус Снейп, аптекарь.       Розье громко присвистывает и тут же прикрывает рот ладонью, вспомнив, что находится в церкви.       — А! Да я вас знаю, то-то вы мне сразу знакомым показались. Я встречал вас однажды на приеме у премьер-министра, вы тогда ему снадобье от бессонницы обещали. Так как, стал он лучше спать, хрен этот старый?       Северус бесстрастно пожимает плечами.       — Вероятно.       — Я с вами даму хорошенькую видел: куда вы ее отпустили?       — В таверну.       Капитан тут же взволнованно хмурится и надевает шляпу, которая до того лежала возле него на скамье. От него слабо пахнет ромом, но он вполне трезв, чтобы оценивать сложившуюся ситуацию.       — Остолоп вы невероятный, господин аптекарь. Немедленно пойдемте туда! В столице второй день орудует банда мародеров, что похищают не только обычный товар, но и человеческий: они продают женщин в рабство во все уголки земли, и сегодня у них день улова.       Они почти бегом добираются до таверны и, распахнув двустворчатую дверь, останавливаются на пороге. Помещение перевернуто вверх дном, повсюду разбросаны сломанные стулья, осколки бутылок и стаканов, на полу видны капли крови и лоскуты одежды. За стойкой лежит тяжело раненный хозяин заведения, зажимая колотую рану на животе рукой.       Северус опускается рядом с ним и проводит по ней палочкой, произнося заживляющее заклинание.       — Что здесь произошло? — негромко интересуется он.       — Нападение, очередное разбойное нападение. Они утащили все мои припасы, даже травяную настойку! — стонет хозяин, обхватывая голову руками. — Они забрали мою дочь! И юную даму в розовом платье. Инман пытался заступиться за них, но они застрелили его на заднем дворе. Если поторопитесь, еще успеете догнать их на пристани.       Сердце Северуса стремительно падает в пропасть. Удостоверившись, что рана затянулась и не представляет опасности, он накладывает на хозяина таверны Обливиэйт и бросается к дверям. Только бы успеть!       — Бросьте ваши мысли отбить ее прямо сейчас, — Розье упорно следует за ним, придерживая эфес шпаги. — Там полный корабль отъявленных головорезов!       — Хоть целая армада. У них моя женщина.       — Послушайте меня. Да послушайте же! — Розье с силой хватает его за руку, и Северус неохотно отводит взгляд от огромного корабля с тремя мачтами, уже поднимающего паруса. — Пленниц не станут трогать: они предназначены для продажи. Вместо того чтобы словить предательскую пулю в лоб или попасть под последствия нарушения Статута, я предлагаю вам менее наказуемый и чуть менее опасный вариант.       Северус приподнимает брови, ловя его воодушевленный взгляд.       — Какой?       — Мы украдем корабль. "Персефона" давно стоит на якоре, но течи нет, и она очень быстроходна, а на борт недавно заносили припасы. Вы разбираетесь в морском деле?       — Ни капли.       Розье, еще больше оживившись, щелкает пальцами. Из потухших и безразличных его глаза становятся полными страстного огня.       — Превосходно! Значит, не станете мешаться под ногами и выполните все, что я прикажу. Видите корвет с английским флагом, что стоит слева от фрегата?       — Они чем-то разительно отличаются?       Розье пропускает его язвительное замечание мимо ушей.       — Ваша задача — отвлечь охраняющих его молодчиков с мушкетами, пока я сниму корабль с якоря и разверну паруса. У вас десять минут. Поговорите с ними о войне: она всегда объединяет людей общей ненавистью.       Северус тихо стонет от бессилия. Парусник с плененной Гермионой уже отплывает, подгоняемый попутным ветром, не оставляя ему выбора. Коротко кивнув Розье, Северус направляется к четверым солдатам, сидящим на пристани на мешках с песком. Один из них вовсю дымит, второй только набивает трубку табаком, двое других пьют по очереди воду из большой кожаной фляги.       Северус останавливается перед ними таким образом, чтобы отвлечь внимание от корвета за их спинами.       — И часто вы, господа, позволяете мародерам бесчинствовать в столице?       Тот, что набивает трубку табаком, лениво цыкает зубом.       — Ишь какой благородный господин нашелся. А что нам прикажете делать? Головорезов этих в два раза больше, чем нас, они сильны и хорошо вооружены. Мы их гоняем, но лишь для виду. Жителям сказано: не сопротивляться да женщин и девочек прятать. Послезавтра наша боевая эскадра приплывет, тогда и зададим им жару!       Другой сплевывает, скаля желтоватые зубы.       — Губернатор трепыхается, конечно, пытается порядок навести, да тяжело ему. Война бьет по всем, и в первую очередь по карманам.       — На мой взгляд, в первую очередь война убивает нас с вами, — Северус степенно закладывает руки за спину. — Я недавно с фронта. Там кровь и кишки ногами месить можно.       Тот, что пьет воду, мучительно закашливается.       — А, так ветеран, значит, хоть и в штатском?       — Верно.       — Кем служили?       — Лекарем.       — Говорят, они мрут как мухи.       — Неудивительно. Когда тащишь раненого под градом осколков, рано или поздно тебя убивает.       Курящий трубку мрачно кивает и от души затягивается. Потом, выпустив кольца дыма, глухо произносит:       — Товарищ у меня был, с детства знали друг друга. Так погиб недавно, голову картечью разорвало, да еще тело дергалось с полминуты. Врут, может, что дергалось — мне записку принесли, сам-то я не бывал там. И надеюсь, не побываю...       — Трусам там не место, — подхватывает тот, что держит в руках флягу. — А то увидишь врага — заранее обделаешься.       Северус горько кривит губы. Он всякого насмотрелся в госпитале. И дерьмо в штанах не раз видел.       — Эй, господин аптекарь! Хватит вам болтать! — голова Розье с растрепанными волосами показывается над фальшбортом. — Живо поднимайтесь!       — Прощайте, господа, — Северус издевательски приподнимает шляпу. — Желаю вам не сдохнуть от скуки во время следующего мародерства.       Взбежав по сходням, он откидывает их и оказывается на верхней палубе. Паруса, выгнув спины под напором попутного ветра, словно ведут за собой корвет, и тот, послушно качнувшись сперва на правый, а затем на левый бок, выравнивается и быстро набирает скорость.       Ямайка наконец остается за их спинами вместе с орущими и трясущими им вслед кулаками солдатами, и теплый ветер с удвоенной силой ударяет в лицо, а легкие заполняет знакомый запах соли.       Розье, стоя на капитанском мостике, снимает шляпу и широко разводит в стороны руки, будто приветствуя океан. Заметив, что Северус наблюдает за ним, он, рассмеявшись, интересуется:       — Юнгой будете?       — Идите к черту.       — Бросьте. Не стоит бояться стихии, ее следует любить и укрощать. — Розье спускается к нему и вынимает из кармана подзорную трубу. Настроив ее, он долго всматривается в сапфировую линию горизонта. — А вот и ваша упорхнувшая голубка. Взглянете?       Северусу приходится приноровиться, чтобы суметь разглядеть идущий на всех парусах мародерский фрегат.       — Мы сможем их догнать?       — Обижаете, господин аптекарь. "Персефона" — великолепная дева. Водоизмещение четыреста тонн, тридцать орудий, двенадцать узлов и пятнадцать при попутном ветре — мы еще их и перегоним. Но нам необходимо на время скрыться от чужих глаз. Пираты еще бороздят воды, хоть их и стало гораздо меньше, чем лет пятьдесят назад. Что, применим старое доброе дезиллюминационное заклинание?       Они используют его одновременно, и "Персефона" перестает отражаться в воде.       Розье удовлетворенно выдыхает и похлопывает Северуса по плечу.       — Вам придется быть одновременно юнгой, первым помощником и судовым врачом, а я превращусь обратно в капитана и заодно в навигатора. Кроме того, нам обоим придется временно исполнять обязанности повара. Считаю, из нас двоих выйдет отличная слаженная команда.       Северус опирается о фальшборт, пристально следя за мародерским кораблем, что превратился в далекую точку.       — Куда они плывут?       Розье открывает компас и, сосредоточенно закусив губу, проверяет их местоположение.       — Они уходят на север, — он резко защелкивает крышку. — Следовательно, отправятся в Вирджинию или Мэриленд. Возможно, в Северную Каролину. Там хорошо сбывать товары из южных портов вроде рома или сахарного тростника. Считайте, что вам повезло: мародеры частенько продают наложниц и испанцам, а те не слишком обходительны, когда дело касается английских шлюх.       — Я бы попросил вас выражаться иначе.       — О, простите. Никоим образом не желал оскорбить вашу мадемуазель.       Северус громко хмыкает.       — Моя мадемуазель вполне способна навести на фрегате свои порядки. И от этой мысли мне тревожнее, чем от гипотетической возможности ее продажи в гарем. Никогда не знаешь, чего ожидать от отъявленных головорезов.       Корабль слегка кренится вправо. Розье снова щелкает компасом и взбегает на капитанский мостик, чтобы лихо крутануть штурвал влево.       — Течения, черт бы их побрал. Слушайте, а вы и вправду боитесь океана, аж побледнели. Морской болезнью не страдаете?       Северус встает рядом с ним и окидывает корвет любопытным взглядом. Да, это судно более маневренно, чем фрегат, что вез его на Ямайку.       — Уже отстрадал.       — Вы весьма немногословны.       — Я знаком с вами не больше трех часов.       Розье понимающе кивает и тут же замечает:       — Благоразумно. Однако советую отбросить всяческие сомнения: я ваш верный друг и надежный союзник. Члены одного экипажа — братья. Вот такая морская романтика. А теперь предлагаю посмотреть, что у нас в трюме.       Трюм оказывается наполовину заполнен самыми различными съестными запасами: ржаными сухарями, вяленым и копченым мясом, головами твердого сыра, мешками с горохом, рисом и мукой.       — Щедро! — Розье чихает, понюхав муку.       Северус мрачно отзывается:       — Страшно представить, что такое скупо.       — Вам лучше не знать. Берите шматок вяленого мяса, отсыпьте гороха вон в тот мешок и идите за мной на камбуз. Сварим суп и приготовим основное блюдо. Вы когда-нибудь ели рис с восточными пряностями?       — И не собирался.       — Очень зря. Я отлично стряпаю, так что настоятельно рекомендую не брезговать.       В камбузе пусто, только в дальнем углу валяется дохлая крыса. Приготовление обеда занимает около часа, и Северус впервые с должным уважением вспоминает Констанцию. И ведь она возится с едой целыми днями!       Усевшись на капитанском мостике, они с проснувшимся аппетитом принимаются за еду, поглядывая на горизонт. Розье несколько раз ласково касается штурвала, будто гладит грудь любимой женщины. Северус негромко произносит:       — Я заметил, что вы скучали по морю.       Розье трясет вилкой.       — Чуть с ума не сошел. Вода, соль, ветер в волосах — моя жизнь. И ее безжалостно и несправедливо отняли. Да в столице на дворняг смотрели с большим сочувствием, чем на меня. Мне даже костей не бросали. Пришлось браться за любую работу, лишь бы с голода не сдохнуть. Но море многому учит, так что я не сгинул, пил только зверски. И так — до того дня, как в моей жизни появилась мадам Лестрейндж.       Северус не замечает, как уже доедает тот самый рис с пряностями.       — Дьявольская женщина.       — Именно. Сын ты мой, говорит. А я бокал, наверное, пятый допиваю. Она с таким разочарованием и отвращением глянула — я чуть со стыда не провалился в ад. И не перед ней стыдно стало, а перед собой. С тех пор я не брал в рот ни капли. Одежда только провоняла насквозь, что до сих пор пахнет.       Северус неторопливо промакивает губы салфеткой.       — Как вы восприняли новость?       — Никак. Я довольно взрослый для того, чтобы быть впечатленным подобными заявлениями. Матушка у меня есть, а остальные могут идти ко всем чертям. Это признание нужно было мадам Лестрейндж, а не мне.       — А вы знаете, что у вас есть единоутробная сестра? Элизабет Уоррен. Вернее, Элизабет Лестрейндж.       Розье перестает гладить штурвал и широко распахивает глаза. Потом радостно ударяет ладонью по колену.       — Мисс Уоррен? Этот прелестный дьяволенок в женском обличье? Невероятно! Так вот почему меня так тянуло к ней. Своя кровь... И ведь она сейчас, возможно, в Вирджинии. Я оставил ее в Новом Орлеане, но уверен, что в монастыре она ненадолго задержалась. Пожалуй, первые хорошие новости после оповещения о смерти жены. Я будто... будто чувствую свою долю вины в ее смерти.       — Глупости. Оспа не имеет чувств.       — Хотелось бы вам верить.       По словам капитана, плавание до Вирджинии займет около недели, если не разразится сильный шторм. Попутный южный ветер благоприятствует и им, и мародерам, но в какой-то момент Северус замечает, что расстояние между ними сокращается. Чтобы скоротать время, они разговаривают — Розье страстно рассказывает обо всех секретах корабля — и много упражняются в фехтовании.       После одной из тренировок Розье вытирает потное лицо белоснежным полотенцем и кидает его на перила мостика.       — Мне любопытен ваш обманный выпад слева. Кто вас ему научил?       — Кастор Блэк.       — Так я и подозревал. Господин Блэк отлично владеет шпагой, ему практически нет равных. Кроме нас с вами, разумеется.       И Филиппа. Северус вспоминает о нем с болью и разочарованием, но умело прячет эмоции, не выдавая себя. И только мысль о том, что именно юноша учил его фехтованию в Хогвартсе, еще дает ему крошечную надежду.       В полдень четвертого дня Розье, наблюдая за мародерским кораблем в подзорную трубу, заключает:       — Они уходят на северо-восток, потому что напрямую пройти по этому проливу возможно только волшебникам. Великолепно! Мы обойдем их слева и сравняемся послезавтра недалеко от Северной Каролины.       Северус спокойно интересуется:       — Что такого непроходимого находится в этом проливе?       — Сирены.       — Сирены?       — Сладкоголосые женщины, которые поют так, что хочется немедленно отдаться им, чтобы они ласкали тебя сколько им угодно. И не думайте, что если вы любите вашу даму, вас это не коснется. Мать родную продадите ради них.       Северус недоверчиво произносит:       — Клянусь Мерлином, я был убежден, что они — чистой воды вымысел. Как Сцилла и Харибда.       Розье громко смеется, глядя на него снисходительно.       — О, вы в море совсем новичок.       — И каким образом мы избежим пленения? Насколько я помню, они наслаждались пленником, а затем беспощадно убивали его.       Розье прячет подзорную трубу в карман и поворачивает штурвал.       — Правило одно, друг мой: никаких наслаждений. Наложим друг на друга оглушающее заклинание, да и дело с концом. Зато путь значительно сократится.       Остров сирен они проплывают на рассвете: туман клочками охватывает корабль, мачты теряются из виду, серые скалы сливаются с серым небом, спущенные паруса безвольно висят во всеобщем затишье. Сирены появляются на палубе так незаметно, что Северус вдруг понимает, что они уже окружили его и протягивают к нему свои длинные изящные руки. Лишенный слуха, он только с интересом разглядывает их прелестные лица, искаженные от усердного пения, а также клыки и длинные острые когти, удобные для разрывания плоти.       План Розье, однако, дает трещину: разочаровавшись в своих усилиях и отсутствии должной реакции, сирены начинают нападать: уворачиваясь от крыльев и когтей, Северус вынимает палочку и, связав тех, что подлетели ближе всего, другим заклинанием швыряет за борт. Остальные в панике разлетаются, скрываясь в тумане.       К его искреннему удивлению, Розье остается недоволен его поступком.       — В мире все взаимосвязано, господин аптекарь. И сирены являются частью нашего мира: не стоило убивать их без надобности.       — Допустим, погибли не все нападавшие. А некоторые вообще остались на своих островах.       Розье с сомнением встряхивает головой.       — Они очень мстительны и способны при необходимости превращаться в людей. Берегитесь.       Северус равнодушно дергает плечом. С сиренами он справится без всякого труда, какое бы обличье они ни выбрали.       "Персефона" выбирается из узкого лабиринта скал и, поймав ветер, радостно устремляется навстречу солнечному горизонту.       Но следующей ночью на них обрушивается свирепая гроза. Розье, чья очередь пришла быть дозорным, нервно будит Северуса, вырывая из приятного сна. Выражение его лица непривычно сосредоточенно и серьезно.       — Вставайте. Камзол не надевайте: он совершенно бесполезен. Помолимся всем морским богам, чтобы мы вдвоем выстояли против стихии.       Северус выходит из капитанской спальни наружу и сразу попадает под ливень, за стеной которого едва можно различить океан и саму палубу. Штормовой злой ветер треплет паруса, и "Персефона", жалобно скрипя, начинает раскачиваться вверх и вниз. Розье стремительно возвращается к штурвалу и перекрикивает бурю:       — Убрать паруса!       Северус лихорадочно пытается понять, за что хвататься. Все, что ему объяснял капитан, улетучивается из его головы.       — Черт вас побери, что вы возитесь? — Голос Розье раздается за его спиной. — Живее! Нам необходимо снизить скорость прямо сейчас и положить нос на дрейф поперек волны.       Северус тянет на себя узлы сперва фок-мачты, затем грот-мачты, но ткань продолжает биться на ветру, и корвет ничуть не замедляется.       Подняв палочку, Северус сворачивает паруса так, как умеет, и Розье отчаянно машет ему рукой. Только спустя несколько секунд он понимает, о чем тот пытался его предупредить: корвет сперва будто встает на дыбы, а затем, зависнув на секунду, летит вниз.       Северус едва успевает схватиться за канаты, жесткая поверхность которых раздирает ладони в кровь; волна, прокатившаяся по палубе, чуть не уносит его в темную пучину океана.       — Поднимайтесь! — ревет Розье, держась за штурвал. — Вас снесет!       Северус почти что ползком добирается до капитанского мостика, снова ощущая полузабытый приступ тошноты. Ливень все еще поливает их сверху, и доски, намокнув, скользят.       "Персефона", сбавив ход, тревожно дрейфует на огромных волнах.       — Если понадобится, придется рубить мачты. А тогда дело дрянь. — Розье откидывает со лба прилипшие волосы, и Северус невольно повторяет его жест. — Обвяжите себя веревкой и привяжите ее конец ко мне, а я зацеплюсь за ближайшую мачту.       — Фрегат не затонет? — с беспокойством спрашивает Северус, дрожащими от холода пальцами завязывая узел. — Или они прошли дальше от эпицентра бури?       — Не сильно дальше. Но у них целая закаленная в штормах команда. А у меня неопытный юнга, которому все приходится повторять дважды.       Они оба смеются. Постепенно взяв страх перед стихией под зыбкий контроль, Северус даже находит нечто завораживающее в шторме, в том мгновении, когда сверкающие молнии пронизывают черную вздыбленную воду.       — Вот это жизнь, — с напором замечает Розье. — Здесь и сейчас. Никаких вчера и никакого завтра. И эту жизнь у меня отняли. Вы когда-нибудь курили опиум?       Северус вспоминает дурманящий горьковатый запах.       — Нет. Но я видел, что он творит с людьми.       — Океан творит с людьми то же самое. Он опьяняет. Глотнув раз эту свободу, человек уже не захочет возвращаться домой.       Северус скептически замечает:       — Только если глоток свободы затыкает некую бездонную дыру в его душе. Согласитесь, рано или поздно вся морская романтическая удаль разбивается о невыносимое одиночество. Сколько вам лет?       — Двадцать восемь.       — О чем я и говорю. Вернемся к разговору через двадцать лет. Впрочем, я могу ошибаться. Не всех прельщает спокойная жизнь, некоторые и умирают в вечной борьбе со стихиями.       Шторм стихает лишь ближе к полудню, и им удается вновь поймать ветер, развернуть и поднять паруса, и утром следующего дня Розье вновь видит в подзорную трубу мародерский фрегат.       — Постойте... — он настороженно хмурится и, подойдя к фальшборту, еще раз подносит трубу к глазу. — Кишки Кракена! Мародерский корабль идет прямиком в ловушку пиратского галеона, и избежать боя им не удастся. Придется вмешаться.       Северус недоверчиво переспрашивает:       — Вмешаться?       — Вы когда-нибудь участвовали в абордаже?       — Разумеется, нет.       — И понятия не имеете, как заряжать пушки и рассчитывать расстояние до корабля противника?       — Не припомню у себя таких навыков.       Розье весело сверкает глазами и с шумом втягивает воздух ноздрями.       — Сегодня будет тот самый день, когда вам придется этому научиться. Рисковать опасно: пираты легко справятся с мародерами, и ваша голубка окажется в их жадных лапах вместе с запасами рома. И потом — ищи их на бескрайних просторах океана.       Северус только холодно спрашивает:       — Сколько у нас времени?       — Полчаса.       — Что нужно делать?       — Заряжать орудия и стрелять — так, чтобы нанести максимальный урон пиратам и отрезать им путь к отступлению. Мы дождемся, когда они пойдут на абордаж и практически никто не останется на галеоне, тогда мы подойдем к ним так близко, как сможем, и сразу развернемся боком: в этот момент вы должны стрелять. Пустим несколько залпов и присоединимся к бою.       Кончики его пальцев холодеют:       — Что, если они...       — Не переживайте, — Розье мгновенно улавливает его тревогу. — Дележ добычи всегда происходит после боя, иначе капитан быстро пристрелит. Мы успеем вмешаться. Хватайте вашу голубку — и мигом обратно. Я прикрою вас, если понадобится.       Северус не сводит взгляда с приближающихся и уже ставших видимыми мародерского фрегата и пиратского галеона. Последний, как хищный лис, преграждает фрегату путь и открывает по нему безжалостный огонь, а затем, не дав времени оправиться, подходит совсем близко — и идет на абордаж.       — Пли! — кричит Розье с капитанского мостика, развернув "Персефону" вдоль мощного галеона. — Пли!       Северус поднимает палочку, поджигая фитили разом у всех тридцати орудий. Пушки выстреливают так оглушительно, что его уши на секунды ничего не слышат. И только потом Северус улавливает надрывную команду Розье повторить выстрелы. В этот раз приходится повозиться, закладывая ядра в пушечный ствол, но второй залп выходит удачнее и точнее первого, и Северус с удовлетворением различает растерянные лица смуглых пиратов-дозорных.       Розье уводит "Персефону" как раз в то мгновение, когда разозленные пираты наугад выстреливают в воздух, пытаясь угодить в невидимого противника. Несколько ядер чиркают по корме и, не повредив ее, с глухим шлепком падают в бирюзовую воду.       Когда они с Розье оказываются на борту мародерского фрегата, на палубах его уже идет ожесточенное сражение. Дезиллюминационное заклинание почему-то не срабатывает, и им приходится нырять в самую гущу боя.       — Гермиона! — громко выкрикивает Северус, отражая удар одного из пиратов. Розье был прав: абордажная сабля пришлась бы более кстати, но у него нет опыта сражений другим оружием.       Розье исчезает справа от него, одухотворенно рубясь с высоким и полным одноглазым мародером.       — Гермиона! — одолев пирата, Северус ужом проскальзывает вперед, пытаясь не попасться сражающимся на глаза. Крики, звон стали, грохот опрокидываемых орудий заполоняют собой все пространство.       Уклонившись от выстрела и всадив другому пирату кинжал в живот, Северус добирается до середины верхней палубы. Кто-то грузный сбивает его с ног, и Северус, перекатившись на окровавленных досках, с трудом поднимается на ноги, больно ударив левую кисть.       Его внимание привлекает юный и по-женски хрупкий пират в маске, дерущийся с мощным мародером. Хитрый выпад — и мародер с хрипом валится прямиком за борт. Северус с готовностью поднимает шпагу, осторожными шагами наступая на юношу: кто знает, скольких он уже убил и какую опасность может представлять. Они скрещивают шпаги: клинки будто танцуют — с приятной легкостью, отражая южное солнце. Острие едва не задевает плечо Северуса, и тот, выругавшись, вспоминает о заряженном пистолете, заткнутом за пазуху.       Но тут юноша вдруг опускает клинок и весело произносит:       — Осторожнее! Ты меня убьешь.       Северус замирает при звуке этого голоса, не успев коснуться пистолета.       Юноша ловко снимает свою черную треуголку, швыряет ее высоко в воздух — и освобожденная копна каштановых волос вырывается наружу.       Северус забывает обо всем на свете, глядя в смеющиеся карие глаза.       — Сумасшедшая женщина, — шепчет он самому себе и, притянув Гермиону, страстно целует прямо посреди сражения.       А секундой спустя палуба сотрясается от удара.

Филипп

      Поздний вечер безлунный и тихий, только в отдалении слышно пение братии перед трапезой. Филипп встает на колени перед распятием, но не сразу начинает молиться, погружаясь в постыдные сомнения. На завтра назначен его постриг. Завтра начнется его новая жизнь, отрезанная навсегда от мирских искушений. Но искушения преследуют его, являясь во снах в виде Джеммы, едва зарабатывающей себе на еду, уроков фехтования, приятного ощущения шпаги в ладони, страниц учебников по медицине с анатомическими рисунками. Сейчас, когда после неслучившейся казни прошло почти два месяца, его исчезнувшие желания начинают возвращаться, и бороться с ними чрезвычайно непросто. Они оплетают его своей сетью и будто увлекают за собой — обратно в грешный мир. И содомская любовь брата Марка не дает ему покоя: любовь эта оказалась выше монашеских клятв.       Покорно склонив голову, Филипп все же уговаривает себя забыть обо всем и посвятить себя Богу. Он давал обет, разве не так?       Его умиротворенную вечернюю молитву в келье лекаря прерывает его преосвященство, который всегда хорошо осведомлен во внутренних и внешних делах монастыря.       — Немедленно иди в церковь, сын мой, тебя ждут, — произносит бывший архиепископ загадочно. — Поторопись!       Филипп уже не старается торопиться: жизнь братии течет слишком медленно и размеренно, рано или поздно подчиняя всех своему ритму.       К его полному изумлению, перед распятием нетерпеливо расхаживает Кастор Блэк, нервно потирая ладони. Он встревожен, бледен и явно не способен стоять на месте.       — Слава богам! — произносит он быстро, заметив удивленного Филиппа. — Я умоляю вас немедленно отправиться со мной. На Айрис совершено покушение, и я никому не доверяю, кроме вас. Пожалуйста! Я боюсь, что она умрет в любую минуту.       Филипп не раздумывая кивает. Правильно было бы испросить разрешения у аббата, но тот может сейчас находиться где угодно, и его поиск займет время. Вероятнее всего, за самовольное отлучение из монастыря накануне пострига его отстранят от жизни среди братии. Или не примут назад. Но если Филипп что-то и знает твердо, так это то, что человеческая жизнь стоит выше всех условностей.       Блэк уверенно трансгрессирует, взяв Филиппа за запястье, и мгновение спустя они оба оказываются в просторной спальне Кастора в особняке. Леди Блэк, поддерживая голову Айрис, помогает той справиться с сильным приступом рвоты, Вероника смачивает в воде повязку, чтобы положить больной на потный горячий лоб.       Филипп садится рядом с Айрис и щупает пульс: высокий, невероятно высокий. Сердце может и не выдержать такую нагрузку.       — Что произошло?       — Ее отравили, — цедит сквозь зубы Кастор, с болью всматриваясь в красивое личико жены, искаженное страданием. — Мы были на приеме у герцогини Саффолк, и сперва вечер шел невероятно успешно. К десяти мы уже собирались уйти, но подали пирожные и лимонад: Айрис без ума от лимонных пирожных, это знает весь двор. Уверен, что в те, что поднесли ей, подлили ртуть или мышьяк.       — Нет, — энергично возражает женский голос, и Филипп поднимает голову, вдруг встречаясь взглядом с Джеммой, стоящей у окна. Ни он, ни она не готовы к этой встрече, и смятение и боль отражаются в глазах обоих. — Это кантарелла. И у нас очень, очень мало времени.       Филипп с усилием спрашивает, разлепив вмиг слипшиеся губы:       — Почему кантарелла?       Джемма подходит ближе и чуть вибрирующим голосом произносит:       — Мышьяк действует иначе: он вызывает рвоту, недержание и онемение. Рвота есть, но прочие симптомы отсутствуют. Кантарелла же, напротив, вызывает судорогу. Посмотрите, как дергаются ее рука и ноги! Я много знаю об этом яде, потому что видела его в действии. Итальянские сеньоры до сих пор широко применяют его. Делается он на основе грибов и внутренностей животных.       Филипп спокойно спрашивает:       — Сколько у нас времени?       — День. Или два. Порцию угадать невозможно, но, скорее всего, подсыпали с расчетом быстрого наступления смерти.       — Из чего состоит яд?       — Обычно это бледная поганка и сушеные кишки свиньи, вымоченные в ртути. И никаких других примесей. Классический яд семьи Борджиа.       Их взгляды снова встречаются: они оба осознают страшные последствия для плода, но предпочитают о них промолчать. Необходимо спасти хотя бы одну жизнь.       Филипп около минуты раздумывает: если Джемма права, то лечение будет сильно отличаться от того, что назначают при отравлении мышьяком и фосфором. Но если она ошибается, исход получится смертельным.       — Вы уверены? — тихо спрашивает он, еще раз меряя пульс Айрис, на чьих губах выступила пена. По-прежнему невероятно высокий.       Джемма отвечает едва слышно, будто он спрашивает, любит ли она его.       — Да.       — Тогда нам нужен аптекарь Снейп. Без ингредиентов я бессилен чем-то помочь, господин Блэк.       Джемма и Кастор беспомощно переглядываются.       — Что такое?       — Господина Снейпа забрали на войну по ложному доносу барона Селвина, и мисс Грейнджер отправилась вслед, — Кастор огорченно разводит руками. Филиппу кажется, что паркет под ногами превращается в зыбучий песок. — Вы — наша единственная надежда. Мисс Аббот временно помогает поддерживать дела в аптеке, так что любые ингредиенты в вашем распоряжении.       Оставив Айрис под присмотром мужа и леди Блэк и посоветовав отпаивать ее горечавкой до их возвращения, Джемма трансгрессирует в аптеку, вынужденно взяв Филиппа за руку. Прикосновение обжигает, но Филиппу кажется, что Джемме оно неприятно, потому что стоит им оказаться в аптеке, как она резко высвобождает ладонь и отходит от него на безопасное расстояние.       — Начнем с безоара, — Филипп проходит вдоль банок и склянок, внимательно читая названия. — Беда в том, что никакого настоящего противоядия от бледной поганки не существует. Придется импровизировать. У вас есть идеи?       Джемма задумчиво опирается локтями о стойку. Она бледна и действительно выглядит неважно, как и говорила миссис Блэк, кроме того, похудела и слегка осунулась, отчего ее скулы стали еще острее. Но она по-прежнему прекрасна для него.       — Я совершенно не помню, что использовал отец в подобных случаях. Что, если сварить зелье из полыни, белладонны и ромашки, а после добавить три унции безоара?       Филипп возражает:       — Плохая идея. Вернее, безоар точно необходим, это бесспорно. Но белладонна своей ядовитостью погасит свойства полыни, так что она исключается. Я предлагаю к вареной полыни, которую вы назвали верно, добавить сок наперстянки, несколько капель аконита и порошок болиголова, треть склянки настойки мяты и толченый безоар. Поможете мне с приготовлением?       Джемма, не ответив, взмахом палочки разводит огонь под котелком.       Они работают молча, практически не глядя друг на друга. За окном наконец появляется луна, робко проглянувшая сквозь рваные облака, и скользит лучами по пучкам трав.       — Готово, — Филипп придирчиво нюхает зелье и в последний раз помешивает его, затем, потянувшись за черпаком, переливает в склянку. — Добротное противоядие. Вопрос только в том, что станет с ребенком. Если удастся миновать выкидыш, он может все равно родиться неполноценным или уродливым.       — На все воля божья, — с каким-то незнакомым ему ожесточением произносит Джемма и усмехается. — Разве не так вы говорите в ваших монастырях? Любят и сирых, и убогих. И уродливого полюбят.       Филипп сдерживается, чтобы не пуститься в рассуждения о том, зачем рождаются сирыми и убогими, потому что подсознательно чувствует, что Джемма этого ждет и что за этой колкостью кроется нечто большее.       Они возвращаются в особняк и застают Айрис в чуть менее болезненном состоянии: горечавка пошла ей на пользу.       Филипп протягивает зелье Кастору:       — Поить по две ложки каждые два часа, если судороги повторятся — немедленно сообщите. Утром я навещу вас. Но смерть ей не грозит, даю слово. Вы вовремя пришли за мной.       Блэк нервно пожимает его руку. Его серое лицо отражает усталость и беспокойство за жену.       — Благодарю вас, друг мой. Где я могу найти вас при необходимости?       Филипп пожимает плечами, взглянув на Джемму, стоящую в стороне.       — В монастырь я вернуться не могу до объяснения с аббатом. Неизвестно еще, какое наказание последует за моей самовольной отлучкой. Пожалуй, правильнее всего остаться у господина Снейпа, и заодно я поразмышляю о дальнейшем лечении миссис Блэк или что-то добавлю в рецепт зелья.       В сумраке аптеки Филипп наблюдает, как Джемма методично переставляет ингредиенты, выстраивая их в правильном и удобном для себя порядке. Если господин Снейп чудом вернется, он придет в ярость.       Через два часа начнет светать, но пока что дом окутан августовской тишиной накануне первого дня осени. Через три недели ему исполнится двадцать.       — Вам не идет ряса, — вдруг замечает Джемма с некоторым вызовом, едва не уронив рябиновую настойку. — Вы в ней отвратительны.       — Любопытное замечание.       Джемма разворачивается к нему всем телом. Глаза ее опасно блестят.       — Не пытайтесь строить из себя невозмутимого святого. Вы давали мне обещание, что не станете священником. И вы его нарушили.       — Обстоятельства сильно изменились, и вы это отлично понимаете. — Филипп поправляет пояс. — Я спас вас, не мог не спасти. Но я обещал себя Богу, если спущусь с эшафота живым. И я отрекся от всего и борюсь со своими искушениями. А теперь неизвестно, что со мной станет — и мой завтрашний постриг, вероятно, уже не произойдет. И, честное слово, я в некотором смятении.       Джемма приближается к нему стремительно и протягивает вперед ладони.       — Вы обещали мне раньше, чем обещали Богу. Или ваши слова женщине ничего не значат? Когда я увидела вас... сломанного... едва живого там, на эшафоте, я поклялась себе, что сделаю что угодно, найду какую угодно работу — хоть прачкой, хоть белье штопать, хоть полы мести, — и пусть от меня весь свет отвернется, но я вас не предам. А вы... вы даже не попрощались! Ни слова не сказали! Разумеется, ведь вас позвал Бог.       Филипп с мгновение разглядывает ее исколотые иглами пальцы. А потом, склонившись, целует их так, будто это ладони Мадонны.       Джемма отшатывается будто ужаленная.       — Не смейте меня трогать! — произносит она яростно. — Вы не представляете, что я пережила, когда вы ушли... как я мучилась, как я терзалась, зная, что все случилось из-за меня, я готова была признаться во всем, и пусть бы меня казнили, лишь бы не осознавать, что я больше никогда вас не увижу. Осознавать, что вы созданы для медицины, для того, чтобы спасать людей, а вместо этого хороните себя в монастыре. А вы, значит, решили, что вас избрал бог, потому что дали ему обет, не имеющий силы. Вы самый обыкновенный высокомерный мальчишка, вы... я вас ненавижу!       И Джемма бросается к двери. Филипп инстинктивно срывается с места и перехватывает ее у самого порога.       — Неправда, неправда! — шепчет он громко. — Вы не можете меня ненавидеть...       — Пустите меня, немедленно! — она бьется в его объятиях, и тогда Филипп насильно целует ее, не думая о последствиях своего поступка.       Джемма сникает, по щекам ее катятся слезы, она вся сотрясается от рыданий, и Филипп, неистово покрывая ее лицо поцелуями, вдруг понимает, что она права: нет никаких искушений для него — все его действия привели его сюда, в эту полутемную комнату, пахнущую травами, к женщине, за которую он готов умереть. Он человек, а не бесплотный дух. Человек.       Грешный.       Неидеальный.       И он останется человеком — не бестелесным существом, посвятившим себя молитвам. Он хочет жить, чувствовать, любить женщину так, как любит мужчина. И все его стремления стать монахом — лишь гордыня и попытка убежать от себя.       Филипп плохо помнит, как они оказываются в спальне мисс Грейнджер, которую временно занимает Джемма. Мир превращается в горячее дыхание, запах волос и вкус поцелуев.       — Я люблю тебя, люблю, — шепчет он Джемме, касаясь ее обнаженной груди, гладя ее бедра, живот, плечи. — Прости, прости...       Джемма ладонью вытирает слезы со щек и привлекает его к себе, обнимая за шею.       — Боже мой, — произносит она со стоном. — Боже мой! Я не верю, что ты здесь, что ты со мной...       Филипп ласкает ее по наитию, впервые оказавшись в постели с женщиной. И когда они становятся единым целым, Джемма на мгновение морщится и закусывает губу — Филипп сразу замирает, взволнованно и вопросительно глядя на нее. Мысль, что с этой секунды они принадлежат друг другу навсегда, бешено пульсирует у него в висках.       — Все хорошо, — произносит она успокаивающе, потрепав его по волосам. — Лишь крошечная расплата за новую грань любви.       И хотя Филипп осторожен и нежен, они оба еще слишком неопытны, чтобы прийти к общей вершине одновременно, а ее достижение вызывает у Филиппа головокружение и ощущение невозможного счастья — еще и потому, что счастье это подарено ему любимой женщиной.       В изнеможении растянувшись рядом с тихо хмыкнувшей Джеммой, Филипп все еще плохо верит в случившееся, и комната продолжает кружиться перед глазами одурманивающей каруселью. Внимательно взглянув на него, Джемма приподнимается на локте и тихо произносит:       — Если только ты скажешь, что все произошедшее было ошибкой, я вновь тебя возненавижу.       Филипп слабо улыбается, ловко накрывая их обоих одеялом.       — Я скажу, что все произошедшее — самое верное решение, которое я когда-либо принимал в жизни.       Джемма резонно добавляет:       — А следующим твоим самым верным решением станет успешное поступление на четвертый курс университета.       И откуда у нее еще берутся силы думать? В его голове в это мгновение нет даже самой глупой мысли.       — У меня нет ни одного учебника. Я все сжег.       — О, это легко исправить. Кое-какие деньги у меня есть благодаря работе в аптеке. Все образуется, любимый.       Филипп касается ее иссиня-черных локонов, лежащих на подушке.       — Значит, ты меня простила?       В глазах Джеммы мелькают лукавые огоньки.       — Прощу, если задашь правильный вопрос.       Слова рождаются сами собой. Простые, но такие естественные слова, которые ему следовало задать давно.       — Джемма Аббот, ты станешь моей женой?       Она хлопает в ладоши, радуясь как ребенок.       — Тысячу раз "да"! И мне безумно нравится твоя фамилия, всегда нравилась. Джемма Принц — звучит потрясающе, пусть нас и не примут в обществе до тех пор, пока ты не станешь великим врачом. А ты им станешь: в этом у меня нет ни малейшего сомнения.       Филипп сонно бормочет, поддаваясь уюту и теплу мягкой постели:       — Какие невероятные планы... Знаешь, я сперва, пожалуй, хотя бы немного высплюсь. Монастырские заутренние молитвы едва не свели меня с ума. А ведь люди выдерживают такой суровый образ жизни десятилетиями...       Джемма устало смеется и обнимает его, легонько касаясь губами его губ.       — Спи, любимый. Спи и ни о чем не думай. Я разбужу тебя.       Филипп с наслаждением проваливается в благословенный сон, и впервые за долгое время ему ничего не снится.

Элизабет

      Мракс устраивается в двух комнатах небольшого, но роскошного особняка, чьим владельцем является знакомый губернатора, плантатор Томпсон, расширяющий свои земли на севере колонии. За прошедшие две недели ему удается завоевать безупречную репутацию знатока виноградной лозы и вина, так что ни один вечер или прием в Филадельфии не обходится без его присутствия. В отношении Элизабет он ведет себя как присмиревший зверь, ревниво следящий за каждым ее шагом и движением. Элизабет это забавляет и в некоторой степени поощряет ее растущее самолюбие: такой невероятно сильный мужчина приносит ей на вечерах вазочки с персиковым кремом, чтобы она не утруждала себя короткой прогулкой до стола.       — Вы меня балуете, — замечает она, погружая серебряную ложечку в испуганно дрожащий крем. — Я в состоянии позаботиться о себе сама.       — Вот еще, — Мракс садится у ее ног на подушку и смотрит снизу вверх. — Нечего вам стоять рядом с этим лейтенантишкой Брэдли и его дружком, что раздают сладости, от них разит портвейном. В соседней зале скоро начнут играть в бильярд, хотите поучаствовать?       Элизабет, обдумывая его слова, молча расправляется с маленькой порцией крема и ставит вазочку на поднос подошедшего слева лакея. Мракс продолжает смотреть на нее исподлобья, ожидая ответа, и Элизабет невольно касается его пышной шевелюры, уступив своему внутреннему желанию, появившемуся еще со времен ее работы гувернанткой.       — У вас очень мягкие волосы.       Мракс насмешливо фыркает.       — Да уж не хуже ваших будут. Так что: играть изволите, пташка?       Элизабет отвечает, быстро взглянув на часы:       — Нет, сэр. Здесь душно и шумно, у меня разболелась голова: я бы лучше прогулялась.       Мракс грузно поднимается и подает ей руку.       — Без меня в этой чертовой темноте вы и шагу не ступите. Дорога здесь вся в камнях, так что хорошенько смотрите под ноги. Вечно вы выдумаете что-нибудь эдакое, лишь бы не походить на нормального человека.       Элизабет охотно берет его под руку, ощущая так близко от себя всю его мощь, приятную ей. Рядом с ним она ничего и никого не боится, и это опасное чувство защищенности все больше завоевывает место в ее сердце.       — Но вам именно это и нравится, сэр.       — Безусловно. Хитрая маленькая лисица с прелестной мордочкой и ядовитыми клыками, вы-то мне и нужны.       Элизабет недоверчиво интересуется:       — Зачем, сэр?       — Все осточертело, — Мракс поднимает голову к небу. — Тошно мне, да тошнота никак не выйдет, черт бы ее побрал. Королевский двор, полный идиотов. Жена дура была бесхребетная, сын — тюфяк безмозглый, дочь только хоть немного на Мраксов похожа, в бабку мою пошла. Потому на нее все и оставил, не пропадет девчонка. Освоится — да столицу на уши поставит, помяните мое слово. А вы меня околдовали, мисс Уоррен. Ей-богу, игрой в шахматы вы меня и сразили. Своими пальчиками крошечными храбро подгоняли своих пешек в бой против моих. Теряли их — и не огорчались. Вы умеете проигрывать, но не любите. И теперь вы неторопливо учитесь тому, чтобы не проигрывать вовсе. Вы и меня используете самым наглым образом и не краснеете.       Элизабет поводит плечом, будто возражая, но на самом деле соглашаясь с ним. Ей хочется признаться и в том, что она не только лишь использует его, но и вполне довольна его обществом, но решает, что правда, сказанная преждевременно, да и сказанная вообще, еще никому не принесла должной пользы. Узнай Мракс, что она в некотором роде благоволит к нему, он резко поменяет свое поведение, портя все ее далеко идущие планы. Нет уж, пусть пока что вьется ужом, потакая ее желаниям. Впрочем, Элизабет не позволяет себе переступать грань, ведя себя в своей обычной манере, не капризничая и не излишне поощряя действия Мракса, и просто остается собой.       Школьные стены возведены уже на треть, но до сентября остается лишь две недели, так что Элизабет выбирает для своих учеников и себя временное пристанище, что находится в здании городского совета. Как и утверждал Франклин, там небольшие, но светлые комнаты, в которых не будет холодно зимой. Элизабет уже присмотрела недорогую, но удобную мебель для двух классов, так что остается залатить всю сумму за выполнение заказа, выделенную ей губернатором, и перевезти столы и стулья из мастерской.       — Я займусь этим, моя пташка, от меня больше толку будет, — ворчливо произносит Мракс, когда она вслух вспоминает об этой задачке. — А вы лучше поезжайте к леди Берд завтра, привезите подарки для ее дочерей. Слышал, эти молодые сучки на дух вас не переносят.       Элизабет недоуменно приподнимает брови.       — Ума не приложу, чем я им не понравилась.       — Ляпнули очередную дерзость, голову даю на отсечение. — Мракс с хрустом наступает на ползущего по дорожке большого жука. Дом губернатора остается за их спинами, мерцая десятками огоньков. — Вы меня поцелуйте, мисс Уоррен, без поцелуя я от вас сегодня не отстану. А после — провожу. Каких только гадов ни носит земля.       Элизабет приподнимается на носочки туфель и, опираясь ладонями о его плечи, тянется вверх, как цветок тянется к теплу. Ей не противно целовать его, напротив — вся его звериная мощь привлекает ее, будоража и дразня, и когда он невзначай проводит ладонью по ее спине и талии, прижимая к себе чуть крепче, Элизабет нарочито укоризненно восклицает:       — Сэр!       — Да, да, убираю свои загребущие лапы, — цедит он со вздохом, в котором слышится чуть ли не ярость от невозможности обладать ей в эту минуту. — Я четко выполняю ваши указания, дьявольская мисс. Я назначил вам встречу с губернатором Мэриленда у леди Берд. Им тоже необходимы школы. А полковник Ли приглашает вас на званый обед в следующий вторник к полудню. Видите? Я стараюсь ради вас, благослови дьявол вашу алчную душонку. Зато как я вас возведу, так же быстро и низвергну, откажись вы выполнить свою часть уговора выйти за меня.       Элизабет сердито убирает прядь волос со лба.       — Это я вас низвергну, сэр. Я и без вас здесь кое-чего достигла сама, и меня и так в хорошие дома приглашают. Я, знаете ли, одна из первых в вопросах образования в пенсильванском клубе просвещения. Так что оставьте ваши угрозы для кого-то другого.       Мракс запрокидывает голову и громко хохочет.       — Эка прыть! Дьяволенок, истинный дьяволенок. Поздно уже, идите-ка спать. Гости вон разъезжаться начали: я вижу экипаж лорда Астона. А к леди Берд обязательно возьмите монашку вашу недалекую, сестру Бекки. Монашки всегда благотворно влияют на девиц, да и от подарков уже не откажешься, раз боженька послал.       Элизабет, не двинувшись с места, некоторое время изучает выражение его лица.       — Сэр, я могу задать вам вопрос?       — Валяйте.       — Вы же здесь не ради меня.       Мракс с каким-то странным огнем в глазах возражает:       — Как раз таки именно ради вас. А после я увидел эти колонии — огромные, самобытные, богатые, с восхитительно плодородной землей — и хочу обнять их, подмять под себя, сжать в кулак да возделывать. Засиделся я в четырех стенах, поблек да выцвел, огневиски увлекся, черт бы его побрал. А теперь — заживу! Мраксов узнают и по эту сторону океана, даю вам слово.       Элизабет скептически интересуется:       — Так вы, значит, осесть здесь хотите?       — А вы быстро соображаете. А чего бы и не осесть? Землю я люблю. Построим плантацию, заведем три дюжины рабов и виноград, хлопок посадим впридачу... еще обгоним этого полковника Ли с его гонором — будь я проклят, если этого не добьюсь!       Элизабет прячет улыбку, шагая по неровной дороге обратно к особняку, и представляет себя владелицей богатого имения. Из грязи в самые настоящие князи! Смех, да и только. Громче всех сейчас бы смеялась начальница приюта.       В качестве подарка Мракс предлагает купить пурпурный и голубой шелк для платьев и две коробки сладостей.       — Все бабы любят блестящие ткани и побрякушки. В этом их продажная суть. Моя жена прекрасно знала, из какого теста я слеплен, но звон монет оказался важнее.       Элизабет берет свертки и прижимает их к груди, чтобы не выронить.       — Смею с вами не согласиться, сэр. Я к шелкам и золоту совершенно равнодушна.       Мракс снисходительно произносит:       — Так вы и не баба, мисс Уоррен. Вы редкий экземпляр женщины. И только я на вас женюсь, как одену в самое лучшее, и попробуйте пикнуть.       — И совершенно ни к чему, сэр. Я не создана для блистания в обществе, учитывая, что я по большей части его презираю.       Мракс упрямо сжимает губы.       — Вы можете плевать на светское собрание идиотов, но выглядеть великолепно. Это рождает зависть, уважение и ставит вас на одну с ними социальную ступень. Прекратите играть в гувернантку: если хотите завоевать свое место, начните играть в госпожу.       Трясясь в экипаже рядом с надувшей губы сестрой Бекки, Элизабет думает о том, что история с Мраксом начинает становиться чересчур серьезной. И если и можно остановить ее стремительное развитие, то прямо сейчас. Но ее терзает странное и неестественное чувство, будто она и не хочет его останавливать.       Да, Корвин опасен — но только если его бояться. Элизабет же нисколько не страшится его, и он не противен ей: возможно, судьба сама подталкивает ее к человеку, с которым она сможет существовать взаимовыгодно. Не всем стоит выходить замуж по любви, и определенно не ей самой. Ею в браке будет двигать сила не любви, но обоюдных амбиций, а это куда полезнее. Кроме того, в положение бывшей жены Мракса она вряд ли попадет: в Новом Свете иные нравы, и женщине позволено жить с мужчиной без всякого брака и уходить от него без особого осуждения. Лишь бы остались деньги и положение в свете. На все прочее здешнему обществу плевать: каким способом ты служишь короне — неважно, главное — успех.       — Очнитесь, мисс, уж почти добрались, — сестра Бекки недовольно толкает ее под локоть. — Уж слишком у вас мечтательное личико. Небось представляете, как захватите весь мир. Я матушке-настоятельнице-то написала, что за вами ухажеры бегают.       — И каков был ответ?       В глазах сестры Бекки сквозит досада. Очевидно, она ожидала от настоятельницы иные указания.       — Чтобы вы хвостом-то своим невзрачным не вертели, а замуж скорее выходили. И детям пример хороший будет, богоугодный. Только не за черта этого чудовищного, а за мистера Франклина. Вот уж человек достойный да благоразумный.       Элизабет завязывает плащ, пряча плечи от прохладного ветерка.       — У этого достойного, как вы выразились, человека восемь рабов и любовница, от которой рождено дитя вне брачного союза.       — И что с того? Вы хоть, слава богу, затею с краснокожим бросили. Куда он только делся? Господи Иисусе, прими его душу, если помер он...       Элизабет пропускает мимо ушей ее причитания и энергично выбирается из экипажа, оставив сестру Бекки наедине с зевающим кучером. Взяв свертки с шелком, она проходит вслед за лакеем в гостиную и замирает у столика в ожидании леди Берд. Та появляется спустя десять минут, когда заскучавшая Элизабет с равнодушием рассматривает развешанные на стенах пейзажи. Какая безвкусица!       — Мисс Уоррен! Невероятно приятный визит, дорогая, — леди Берд усаживает ее на диванчик и делает жест лакею. Сестра Бекки, едва не столкнувшись с ним, тоже появляется в гостиной и обмахивается платком. — О, вы принесли подарки? Джоанна! Эмили! Подите сюда.       Девушки, сияя от радости, разворачивают свертки, ахнув при виде струящихся тканей.       — Самые модные цвета, — небрежно замечает Элизабет, повернувшись к леди Берд. — Они достались мне за сущий пустяк, и я решила, что юным мисс они так чудесно пойдут к лицу. И я привезла вам сладости и модный журнал. Желаете взглянуть?       И вот ее прошлая дерзость уже совершенно позабыта, и они втроем обсуждают новый фасон платьев, на который Элизабет абсолютно наплевать. Но Мракс прав: дочерей леди Берд лучше склонить на свою сторону. Они начинают выезжать, и хорошо, если не станут распространять небылицы и сплетни за ее спиной.       — Мисс Уоррен, я попрошу вас остаться на два дня, — леди Берд уводит ее на террасу, где уже подан кофе и закуски. — Полковник Ли с сыновьями да губернатор Мэриленда Джонсон с женой приезжают завтра нас навестить, а господин Франклин прибудет к вечеру вместе с некоторыми друзьями; все отправятся на охоту. Я знаю, вы плохо ездите верхом, и я сама ничем не лучше, но мы поедем в экипаже за ними с Донной, устроим живописный пикник. Что скажете, милочка?       Поразмыслив, Элизабет решает согласиться: возможность поскорее познакомиться с губернатором Мэриленда не дает ей покоя, тем более что природа сближает людей и обсуждение важных вопросов идет гораздо непринужденнее. Однако она все же отправляет записку Мраксу о том, что вернется на три дня позже, и с поощрения сестры Бекки танцует вечером с Бенджамином на импровизированном балу, устроенном дочерями леди Берд, чувствуя его настойчивую ладонь на талии.       Мракс заявляется к полудню следующего дня, опередив губернатора Мэриленда лишь на час: он лихо спрыгивает с вороной лошади и отдает ее подбежавшему конюху. За спиной его торчит охотничий мушкет.       — Я знала, что вы приедете, — Элизабет шагает рядом с ним к террасе, где уже собралась часть гостей. — И даже камзол новый надели! Надо же!       Мракс изгибает кустистые брови.       — За кого вы меня принимаете, мисс Уоррен? Я вращался в высшем свете еще до того, как вы непоседливо выбрались из кроватки и свалились на пол. Вы эти свои шуточки бросьте: неуважения я не потерплю.       Элизабет весело встряхивает головой, но ничего не отвечает.       — А, господин Мракс, — Франклин уступает ему свое место в кресле и пересаживается на плетеную кушетку к полковнику Ли. — Рад вас видеть, вы вносите некоторое оживление в наши скучные дни. И я уверен, что вы превосходный охотник.       Мракс залпом выпивает бокал лимонада.       — Поменьше пылкой восторженности, господин философ. А то я решу, что вы в меня влюблены и уже разместили мой портрет в вашей спальне. На кого охотимся?       — О, разумеется, на медведя. Сейчас заканчивается гон: хорошо бы встретить активного зверя. Мои собаки...       — Обделаются, увидев медведя в период гона, — Мракс скалит зубы. — Не несите чепухи, полковник. Собак берите, но самых выносливых, то есть сук, конечно. Кобелей дома оставьте, на лису их возьмете через пару недель.       Полковник смеется, поглядывая на него с любопытством.       — Стало быть, вы утверждаете, что суки выносливее кобелей?       — А вы не замечали, кто первый начинает храпеть после любовных утех?       Полковник заливисто смеется, но Франклин слегка морщит нос.       — Помилуйте, мы при дамах.       — Да не сахарные, не растают. Все беды баб от того, что они воображают много. Вы сигары курите?       Полковник охотно кивает, и Мракс вытаскивает серебряный портсигар, а затем протягивает ему, щелкнув крышкой.       — Угощайтесь, рекомендую! Высший сорт. Местный!       Полковник широко распахивает глаза:       — Дьявол вас раздери, господин Мракс, вы что, мне предлагаете мой собственный табак? Умеете же вы расположить к себе человека, браво, браво.       Элизабет мысленно с ним соглашается. Мракс своей необычной манерой общения одновременно притягивает и отталкивает своего собеседника, но таким образом удерживает его внимание и привязывает к себе. Слабый духом человек легко попадает под его безраздельное влияние и уже не способен от него избавиться. Сильных же Мракс держит на расстоянии вытянутой руки, используя их ради своей выгоды.       Утром они выезжают рано: туман тонкой вуалью стелется по красноватой земле. Низко летают птицы, сквозь кроны огромных деревьев льется рассеянный солнечный свет. Мужчины едут верхом, и среди двух лакеев губернатора Мэриленда Элизабет вдруг узнает человека, торговавшего магическими существами у реки в тот самый день, когда был подстрелен Красный Волк.       Что он здесь делает?       За поворотом реки владения леди Берд заканчиваются, и перед ними простирается поле, а за ним вырастает стена леса. Мужчины, приподняв шляпы, пускают лошадей галопом, экипаж с женщинами отправляется по объездной дороге, проходящей по кромке опушки. Кучер придерживает серых лошадей, и тогда все дамы, включая дочерей леди Берд, спускаются на мягкую лесную землю с подножки и осматриваются, выбирая место для пикника.       Джоанна предлагает устроиться под секвойей, и лакеи начинают расставлять на мхе корзины с закусками и фруктами.       Тишину леса вдруг прорезывает страшный — то ли человеческий, то ли звериный — крик, и птицы тревожно взмывают ввысь. Женщины испуганно переглядываются, забыв о приготовлениях. Подобрав подол платья, Элизабет стремительно направляется прямиком навстречу опасности, не слушая возражений побледневшего лакея. Миновав чащу, она выходит на овальную поляну и, приложив ладони ко рту, кричит:       — Господин полковник! Господин Мракс!       Сзади хрустит ветка.       Никого.       Солнечный свет обманчиво успокаивает ее, но секунду спустя крик повторяется вновь, совсем близко от нее, а затем Элизабет с ужасом смотрит на приближающуюся к ней серебристую фигуру не то упыря, не то демимаски. Вытащив палочку, она отступает к растущей позади нее сосне, лихорадочно вспоминая подходящие заклинания.       Мракс встает между ней и скрытнем так быстро, что она не успевает понять, откуда он взялся. Существо ранит его, отчаянно кинувшись вперед и взмахнув лапами с длинными, будто ножи, когтями, но тут же отбрасывается назад мощным выпадом темной магии и громко скулит. Через мгновение скрытень поднимается вновь и тут же падает с отсеченной головой.       — Глаз да глаз за вами, мисс Уоррен, черт бы вас побрал, — ворчливо произносит Мракс, расстегивая испорченный камзол. Рубашка под ним тоже порвана, и из глубоких царапин, похожих на раны, льется кровь.       — Сэр! — Элизабет усаживает его на мох вопреки ворчанию и опускается рядом. — Я знаю несколько заживляющих заклинаний. Не шевелитесь, а то потеряете много крови.       Мракс обмакивает указательный палец в собственную кровь и рисует на лице Элизабет несколько линий.       — Теперь вы напоминаете кровожадного духа.       — Ничуть не смешно, сэр. Я не жажду крови.       — Вы жаждете большего, это верно. Поцелуйте меня.       Элизабет сперва заканчивает лечить его раны, а затем послушно целует, потому что ей самой этого хочется. Он спас ее, рискуя своей жизнью, а значит, его чувства — не простая страсть. Неужели в самой темной глубине зверя может таиться росток любви?       Мракс опрокидывает ее на мох и изучающе разглядывает. От него пахнет дорогим одеколоном, потом и кровью.       — Пальцем не трону до того, как вы станете моей законно, я человек слова и привык его держать. Но скрывать не стану: с наслаждением овладел бы вами прямо здесь. На природе многое выглядит совершенно естественным.       Но он вдруг резко оборачивается и, неуловимым движением подняв палочку со мха, отражает нападение того самого человека, что торговал магическими существами. Мужчину отрывает от земли и поднимает в воздух, лицо наливается кровью, а рот тщетно пытается втянуть в себя воздух.       — Не убивайте его! — Элизабет цепко хватает Мракса за запястье. — Он преступник, но у него есть ценная информация.       Тот сверкает голубыми глазами.       — Дьявол! Мисс Уоррен, во что вы еще ввязались? И почему я об этом до сих пор не осведомлен?       Элизабет рассказывает ему о деле МАКУСА на обратном пути в Филадельфию. Они едут верхом следом за повозкой с сестрой Бекки и связанным человеком губернатора Мэриленда: к счастью, уроки Франклина дали свои плоды, и в седле она сидит сносно, если лошадь спокойна. Сын полковника Ли получил тяжелые раны, но выжил, а лакею леди Берд повезло меньше, так что охоту в том злосчастном лесу отложили до следующей весны. Вероятно, МАКУСА стоит принять меры относительно количества скрытней: Донна заявила, что такие нападения участились, и обычный люд постоянно исчезает в лесах.       — Всех контрабандистов невозможно вывести на чистую воду. Особенно в колониях, где можно притворяться кем угодно. Не лезли бы вы в это мутное дело, мисс Уоррен.       Элизабет натягивает поводья, останавливая пегую кобылу у крыльца губернаторского дома.       — С радостью, сэр, вот только мракоборцы не приветствуют отказов.       Мракс помогает ей спешиться, на мгновение задержав в своих руках.       — А, я так и знал, что вам нет дела до чертовых животных. Поглядим, что я смогу сделать: связываться с мракоборцами — изначально гиблая затея.       Элизабет зависает в воздухе, но Мракс не торопится ее отпускать, усмехаясь ее беспомощности. Справа от них звучит выстрел, и треугольная шляпа Мракса, слетев с головы, падает на землю под копыта заржавшей кобылы.       На крыльце стоит высокая стройная женщина с черными вьющимися волосами, в темно-красной атласной амазонке. Не опуская пистолет, она холодно и громко произносит:       — Отойди от моей дочери, мерзавец.