37. Ab ovo
17 октября 2023 г., 08:07
Беата
Грейс подробно посвящает ее в последние дела вампирского сообщества, без особенных уговоров поселившись в особняке, к недовольству домового эльфа. Фенрир так и не объявился после их расставания в цирке, и Беата несколько беспокоится за его благополучие. Но все газеты молчат, а значит, ему до сих пор удается избежать встречи с мракоборцами. — После того как я выстрелила в Мадлен, она начала превращаться в настоящую старуху, каких изображают в пугающих страшных книгах для детей. — Грейс разливает чай по белоснежным чашкам с золотым ободком. — А потом рухнула на пол бесплотным скелетом и превратилась в прах. Среди вампиров и ведьм началась настоящая паника: как же, их единственную надежду убили! Ту, что привела к ним обещанную. И тогда вся их ярость и боль обрушились на меня. Очнулась я уже в клетке, и владелец цирка серьезно пообещал мне, что долго я не проживу. И он был прав: без эликсира, без заживляющей магии я бы умерла, несмотря на то, что палочка осталась при мне. В той клетке применять ее оказалось невозможным. Но пути господни воистину неисповедимы: ваш клыкастый знакомый захотел взглянуть на представление, и вот я здесь, в вашей столовой, пью чай из тончайшего фарфора, живая и невредимая. Более того — я встретила настоящую обещанную. Беата задумчиво намазывает кусочек свежего круассана маслом. — Получается, я могу стать королевой вампиров? — Если захотите, дорогая. И тогда помимо невероятно долгой жизни вы получите огромную власть, но ее придется удерживать в вашем маленьком кулачке, ибо все на свете имеет свою цену. — Сколько лет я могу прожить? — Триста или четыреста. — А сколько лет вам самой, Грейс? — Около ста двадцати. — И вы так потрясающе выглядите, будто вам лишь двадцать! Грейс заливается своим колокольчиковым смехом. — Дорогая, внешность останется с вами не навсегда. С определенного момента придется пить эликсир молодости или принимать себя чуть менее прекрасной, чем в юности. Вы ведь носите дитя? Беата слегка смущается от такого прямолинейного вопроса. — Да... Я решила его оставить и вырастить достойным человеком. Кроме того, это ребенок моего покойного брата, и хотя мы не особенно ладили, я... Я бы хотела, чтобы его частичка осталась жить со мной. Грейс нюхает яблочный джем, затем намазывает его на хлеб. — Зрелое решение. Следовательно, обратить вас до рождения ребенка я не смогу, да и некоторое время после. Но это к лучшему: вам необходимо хорошенько все обдумать, ведь обратного пути из мира вампиров нет. Беата пожимает плечами. О чем тут думать? Разумеется, она выберет путь долгой жизни и власти: она чувствует себя готовой к нему подсознательно; кроме того, не может же обещанная прятать свой дар от тех, кому она нужна. — Я стану частью вашего мира, госпожа Яксли. Грейс вдруг вздрагивает и откладывает сладости, потом поворачивается к Беате и чуть склоняет голову. — Помните, дитя, что решение это судьбоносное. Никто не скажет вам заранее, правильное оно или ошибочное. Но о вас будут говорить и с вами будут считаться. Впрочем, теперь вернемся к более насущным вещам: оборотня необходимо найти, и как можно скорее. Беата непонимающе хмурится. Фенрир ей интересен, но она не намерена искать его по всему Йорку, раз он решил забыть о ней. — Зачем? — Он вам пригодится. Оборотни составляют небольшую часть жителей магического мира, но их количество понемногу растет. Кроме того, конкретно вашего оборотня ищет Министерство, а значит, он непрост. Держитесь поближе к важным существам, но на безопасном расстоянии. Предлагаю начать поиск с цирка, и возьмите с собой немного золота. Грейс предусмотрительно надевает маску и каштановый парик до того, как сесть в экипаж, и Беата, угощая лошадей лакомствами, в первый раз задумывается об истинной сущности этой женщины. Кем они станут друг другу? И удастся ли Грейс так долго прятать свое лицо от других вампиров? Трое охранников только разводят руками, когда Беата расспрашивает их о Фенрире, но длиннобородый карлик — то ли женщина, то ли мужчина — отводит их с Грейс в сторону и заговорщицким шепотом произносит: — Ушел он с невысокого роста человеком с рыжеватыми волосами, в бордовом камзоле. Тот все заискивал перед ним, а знакомый ваш в ответ скалился. — Благодарю! — Грейс прерывает его на полуслове и делает знак Беате. — Я знаю, о ком вы говорите. Дорогая, поедемте отсюда, здесь дурно пахнет. Я знаю, где искать вашего клыкастого друга. Они отпускают экипаж недалеко от Йоркского собора и проходят пешком до восстановленного особняка барона Селвина. Беата вспоминает, что на последнем приеме все прощались с печальной и бледной баронессой Селвин и желали ей приятного путешествия во Францию. Барон, говорят, змеем вился перед его величеством, упрашивая и убеждая, но тот оказался непреклонен. — Вашего клыкастого друга совершенно точно увел человек по имени Фиделиус, — Грейс окидывает оценивающим взглядом лужайку перед парадным входом в особняк. — Я бы не хотела ему показываться, тем более что мне эликсир молодости больше не нужен — благодаря вам. Но он связан с другими опасными людьми, которые легко повлияют на мнение вашего знакомого и задействуют его в своих темных целях. Я подозревала, что Фиделиус связан с бароном, но даже не могу представить, зачем тому понадобился живой оборотень. Беата вспоминает надменное выражение лица уже немолодого мужчины, которому ее первым делом представила герцогиня Саффолк. Тот окинул ее цепким взглядом, будто мгновенно захотел решить, можно ли ее использовать или она совершенно ни на что не годится. В тот момент Беата и вспомнила презрительные слова Фенрира о фальшивости высшего света. Применив дезиллюминационное заклинание, Беата и Грейс касаются решетки ворот, но тут же едва не отлетают в сторону, получив сильный удар темной магии. — Дом хорошо охраняется, и я этого опасалась, — сквозь зубы произносит Грейс и, достав палочку, долго бормочет сложное заклинание, что позволит им пробраться внутрь. Легкий скрип засова через несколько минут намекает, что путь наконец открыт. — Держите меня за руку и не шумитте. Барон обладает почти неограниченной властью, и попасться в его лапы сейчас очень опасно, особенно в моем зыбком положении. Они проходят по дорожкам, усыпанным красноватым гравием, к черному входу в особняк и, войдя внутрь с помощью отпирающего двери заклинания, решают сперва спуститься в подвальное помещение, приметив невысокую кованую дверь с круглыми заклепками. Беата шагает медленно, вцепившись в ладонь Грейс. Сердце ее бьется испуганно, но одновременно и с предвкушением попадания в какую-нибудь поистине интересную историю. Да, она так много лет провела взаперти и почти без движения! В конце темного узкого прохода, пол которого то там, то здесь усеян лужами, виден тусклый серый свет. Грейс останавливается и, прижавшись спиной к стене, заглядывает за угол, за которым раздаются негромкие голоса, принадлежащие Фенриру и барону Селвину. — Повторите еще раз, чего вы от меня хотите, — Фенрир почти рычит. — Вы вытащили меня из цирка, куда я почти устроился с контрактом о неразглашении моего имени и местонахождения, и притащили сюда с помощью этого подлого человечишки. Он мать родную за деньги продаст. Мягкий голос барона тихо произносит: — Я предлагаю вам работу на себя. Выполняя мои указания, вы останетесь в безопасности, и мракоборцы и пальцем вас не тронут. Я слышал, за вами ведется охота, и более того — что вы не принадлежите тому времени, в котором находитесь. — Правда ваша, попал я сюда из-за каких-то чертовых интриг, да понятия не имею, кто их плетет. Знал бы, первый голову бы откусил. Носящие палочки слишком многое себе позволяют. Барон некоторое время молчит, обдумывая ситуацию. — Я бы хотел с вашей помощью расправиться или припугнуть некоторых личностей, имеющих чересчур высокое о себе мнение. Вы уже встречались с вашими сородичами? — Только однажды. А потом на меня начали облаву. Еле ноги унес. — Хорошо. Завтра вы встретитесь с двумя оборотнями и обсудите с ними важные для меня вопросы. Я намерен основательно припугнуть двух или трех мракоборцев и еще парочку придворных: люблю начинать с позиции силы, тогда дальнейшие уговоры и договоры проходят невероятно легко. Повторюсь: за службу вы получите полную неприкосновенность... Фиделиус, как поживает юная леди Блэк? — Жива, милорд. — Дьявол! Кантарелла должна была ее убить... только если не вмешался кто-то одновременно и знающий яд, и умеющий его лечить. Аптекарь, надеюсь, сложил голову на войне; Софи за него просила, но поздно: корабль уже уплыл. Гм! Фиделиус, а напомни мне: тот дерзкий щенок со шпагой, что был приемышем архиепископа и ушел в монастырь, не сведущ в медицине? Фиделиус с готовностью подхватывает: — Как же, сведущ, очень сведущ! Способности у него, говорят. Таланты! — Вернулся, значит, обратно в грешный мир. И девка якобитская эта, Джемма Аббот, итальянских кровей, все вокруг Блэков вертится... Впрочем, сперва займитесь Кастором Блэком и его другом Ленноксом, а затем поглядим в другую сторону. Не стоит наводить слишком много шуму и проливать много крови одновременно. Завтра получите подробные указания и обсудите их с себе подобными. Есть вопросы? Грейс быстро увлекает Беату обратно к выходу из подземелья, видимо поняв, что барон сейчас направится в их сторону. Оказавшись по ту сторону решетки сада, они снимают дезиллюминационное заклинание и делают вид, будто неспешно прогуливаются вдоль улицы и увлечены беседой. — Я думаю, нам стоит предупредить господина Блэка. — Беата останавливается у входа в маленький парк недалеко от главной городской площади. — Он хороший человек и муж моей любимой и замечательной подруги Айрис. Грейс с сомнением поправляет шляпку, слегка сползшую с парика. — Мне не стоит идти с вами, дорогая. Но я убеждена, что вы правы. Кастор Блэк полезнее живой, чем мертвый: он опытный мракоборец и к тому же на вашей стороне. Сильными союзниками не стоит разбрасываться. С помощью созданного портала Беата перемещается в Лондон, и уже через несколько минут лакей проводит ее в гостиную. Кастор стоит у окна, монотонно барабаня пальцем по стеклу, леди Блэк полулежит на диване, нюхая флакончик с солью и вытирая платком слезы. — Дитя! — с какой-то невероятной мукой произносит леди Блэк, даже не пытаясь подняться ей навстречу. — Вы, верно, сердцем почувствовали... Черные вести пришли в наш дом. Мой сын Поллукс погиб на войне. Беата мгновенно теряется и сглатывает, не в силах найти нужные слова. Поллукса она практически не помнит: только смутные очертания его красивого юного лица и робкий поцелуй, что случился между ними за кустами алых роз. Тогда ей казалось, будто весь мир заключен только в нем и нет ничего и никого другого. — Я приношу свои сожаления, — дрожащим голосом произносит она и поворачивается к Кастору. — Господин Блэк, я должна рассказать вам очень важные новости... Кастор, чья спина чуть сгорбилась от навалившегося горя, с усилием выпрямляется и указывает жестом на соседнюю комнату. — У меня есть сведения, что на вас и вашего друга господина... Леннокса собираются напасть. — Беата часто моргает, глядя в его лишенное каких-либо эмоций лицо, больше похожее на маску. — Три оборотня. Барон Селвин считает, что вы ему мешаете, и собирается от вас избавиться. И... Именно он приказал отравить миссис Блэк. — Барон Селвин своей смертью не умрет, это я вам обещаю, — холодно проговаривает Кастор, одновременно что-то обдумывая. — Откуда у вас такие сведения? — Случайно подслушала их разговор с оборотнем. Я не выдумываю, честное слово. — Я верю вам. Благодарю за ценную информацию, дитя. Беата неловко интересуется, не может ли она увидеться с миссис Блэк, но Кастор непреклонно отказывает ей во встрече, объясняя это тем, что Айрис еще довольно слаба для визитов и практически все время спит. — Приходите на следующей неделе, — произносит Кастор бесстрастно и, учтиво проводив ее в холл, оставляет наедине с мрачным лакеем, едва сдерживающим слезы. Но сердце Беаты остается равнодушным к чужой страшной потери.Гермиона
Северус крепко прижимает ее к себе, закрывая от обломков, летящих в разные стороны от пушечного обстрела, что ведет приближающийся к ним фрегат с британским флагом. Сражающиеся опускают шпаги и сабли, растерянно оглядываясь и удерживая равновесие на ходящей ходуном палубе. — Следуйте за мной! Они разнесут судно в щепки. — Человек, в котором Гермиона с трудом и удивлением узнает капитана Розье, кладет ладонь на плечо Северуса, разворачивая того к себе. — Вижу, вы наконец нашли свою упорхнувшую мадемуазель, так что нам пора уходить, и немедленно. Гермиона с возмущением произносит: — В трюме в заложницах находится около десятка беззащитных девушек. Хотите сказать, что мы бросим их на верную гибель, спасая себя? Розье изумленно приподнимает брови, а Северус громко хмыкает: — О чем я и говорил. — Мадемуазель, вы взлетите на воздух и сломаете шею вместе с дюжиной заложниц. Если лично вас успокаивает тот факт, что вы разделите с ними злосчастную участь, то мы с господином аптекарем категорически не поддерживаем ваш благородный порыв. И учтите, что после следующего залпа палуба разлетится вдребезги... Громкий, явно усиленный магией голос вдруг разносится над их головами, прерывая капитана. — Пираты и мародеры! Опустите паруса и вывесите белые флаги, у вас есть десять минут на принятие решения. В противном случае вы и ваши корабли будете уничтожены. Слева подходят еще два королевских фрегата, так что уйти вам не удастся. Розье упрямо повторяет: — Как видите, ваши девушки окажутся в надежных руках. А нам следует поторопиться, если мы не хотим быть причисленными к пиратам во всеобщей суматохе. Северус крепко держит ее за руку, уводя за собой, и Гермиона неохотно шагает по скользкой от крови палубе, вспоротой взрывами в нескольких местах. — Дьявол! — Розье бессильно ударяет кулаком по фальшборту. Поравнявшись с ним, Гермиона замечает корабль меньшего размера, чем фрегат, укравший ее, что спокойно покачивается на волнах совсем близко от них, но в то же время недостаточно близко. — Очевидно, течение сильнее, чем я предполагал. А трансгрессия на пиратском фрегате отчего-то невозможна. Гермиона оборачивается и поднимает голову: вверх с досадой ползет белый парламентерский флаг. Слава Мерлину! Но ее радость быстро угасает, стоит королевскому фрегату пойти на абордаж и забрать к себе на борт всех уцелевших мародеров, пиратов и заложниц, а также их троих. Выстроив всех в одну линию, капитан корабля в напудренном парике проходит мимо арестованных, сурово вглядываясь в лица и многозначительно хмурясь. — Вздернуть всех! И дело с концом. Наконец мы поймали мерзавцев с обеих сторон. Черт возьми, как они мне надоели! Гермиона делает шаг вперед и сердито произносит: — Господин капитан, вы не имеете права вешать людей без суда и следствия. И слышит позади себя отчетливый тяжелый вздох Северуса. Розье, напротив, издает веселый короткий смешок. Капитан стремительно оказывается возле нее и гневно восклицает: — Повторите, что вы сказали, наглый юнец... А, бог мой, да вы женщина! То-то мне показалось, что для юноши у вас слишком странный облик, да еще эта копна вьющихся волос... Что, захотелось поиграть в королеву пиратов, юная мисс? Гермиона молча протягивает ему бумагу с гербом мадам Лестрейндж, предусмотрительно вытащенную из сумочки. — Вопросы, капитан? — напористо интересуется она, глядя на него по-прежнему сердито. Розье издает еще один смешок и громким шепотом замечает: — Мне срочно нужна такая женщина. Северуса отвечает ему шепотом: — Добудьте ее сами. Редкий экземпляр, чрезвычайно редкий. Свою я вам не уступлю. Сжав губы, Гермиона оборачивается и шикает на них обоих. Мужчины! Вечно они болтают глупости в самые неподходящие моменты. — Прошу прощения, мисс Грейнджер, — капитан внимательно просматривает документ и возвращает его Гермионе. — В здешних водах приличных людей давно не встретишь. Я предоставлю вам и вашим спутникам отдельную каюту... Ба! Да никак ты, Розье! Черт ты невезучий, я и не признал тебя в штатском. Твой корабль болтается за двумя украденными? А где команда? Ты ведь разжалован. Розье хитро улыбается и, видимо быстро сообразив, как выкрутиться из неловкой ситуации, подмигивает старому знакомому: — Нам с господином королевским аптекарем, — Розье делает небрежный акцент на слове "королевский", — пришлось ненадолго одолжить корвет, чтобы спасти жизнь мисс Грейнджер. Ты же понимаешь, Робинсон, мы не могли потерять мисс Грейнджер, она протеже мадам Лестрейндж и самого его величества. А эти мерзавцы пираты продают девушек направо и налево. Робинсон закатывает глаза и машет на него рукой. — Черт с тобой, Розье. Но предстать перед департаменте с ответом, пусть и формальным, придется. Пока что вы трое свободны, можете располагаться. Учтиво поклонившись Гермионе и скользнув взглядом по фигуре Северуса, капитан Робинсон возвращается к первому помощнику и продолжает раздавать указания относительно мародеров и пиратов, ожидающих своей нелегкой участи. Северус же вдруг мягко обнимает Гермиону за талию и поворачивается вместе с ней к Розье. — Капитан корабля имеет право заключать брак между влюбленными, верно? Розье щурится — то ли от удовольствия, то ли от яркого солнца, выглянувшего из утренней дымки. — Допустим. — Обвенчайте нас прямо сейчас — и ни часом позже. И к дьяволу все остальные условности. — Гм! А ваша мадемуазель согласна? Гермиона отчаянно краснеет, глядя в вопрошающие черные глаза Северуса. Они действительно лишь вопрошают, не настаивая и не убеждая. На мгновение ее охватывает паника: она не готова, она в мятой рубашке в пятнах крови и кюлотах, без фаты и платья, они не в церкви у алтаря, а посреди сапфирового океана у фальшборта — но спустя мгновение внутренняя, истинно гриффиндорская решимость и бесстрашие одерживают верх над всеми сомнениями, и дрожь утихает: — Да, господин Розье. — Дай мне свое кольцо, — Северус протягивает ей раскрытую ладонь, и Гермиона с бьющимся сердцем снимает украшение с пальца и отдает ему. Оглядевшись по сторонам, он торопливо достает палочку и что-то выводит на внутренней поверхности кольца, а затем сжимает его в ладони. — Начинайте, Розье. И поменьше торжественных слов. Капитан прокашливается, закладывает руки за спину и торжественно произносит: — Господин Северус Снейп, согласны ли вы взять в жены мисс Гермиону Грейнджер? — Абсолютно. Бесспорно. Да. — Мисс Грейнджер, согласны ли вы взять господина Снейпа в законные мужья и любить его в горе и радости, в болезни и здравии, в богатстве и бедности, пока старуха-смерть не разлучит вас? Перед глазами Гермионы проносится все время, что она провела рядом с Северусом, с самого первого мгновения в Визжащей хижине, когда она склонилась к нему, хрипящему на полу в луже собственной крови, до поцелуя на борту корабля, полного звона шпаг. Все эти месяцы она сама превращалась из женщины, что сбежала от мужчины, в женщину, что готова остаться с мужчиной, несмотря на все трудности. И Гермиона тихо отвечает, размыкая губы: — Согласна. Розье театрально взмахивает треуголкой, молчаливо призывая завершить импровизированную церемонию. Северус возвращает кольцо на его законное место на пальчике и, наклонившись, властно целует Гермиону. Ветер, играя волосами, на мгновение переплетает каштановые и иссиня-черные пряди, скрывая их лица от посторонних глаз. — Что ты на нем написал? — тихо интересуется она, пытаясь перестать думать о том, что несколько секунд назад вышла замуж за самого удивительного человека, что встречался на ее пути, что она без оглядки шагнула вперед, доверив ему свое сердце. — Ab ovo: от начала до конца, — отвечает Северус спокойно, но в его взгляде читается то же затаенное ошеломление, что дрожит внутри Гермионы. — И никак иначе. Лейтенант проводит их двоих в каюту, Розье же остается на палубе среди команды. По его словам, до Вирджинии остается совсем немного: около полутора суток пути при сильном попутном ветре. Северус закрывает за ними дверь и, отстегнув шпагу, кладет ее на кресло. Гермиона выглядывает в широкое окно: их все так же окружает бесконечный океан, временно тихий и невозмутимый, но готовый взыграть в любую минуту, как норовистая лошадь. Повернувшись к Северусу, она опирается ладонями о подоконник и с улыбкой произносит: — И все же ты невероятно коварный хитрец. — Мне по жизненному опыту положено таким быть, — Северус касается ее растрепанных волос. — Подумай только: ты моя жена. Вопреки всему. — В самом деле — вопреки, — Гермиона хмыкает, подаваясь ему навстречу всем телом. — И, честно говоря, меня терзают сомнения, что контракт запрещает всяческие романтические отношения между агентами, что вполне логично. В твоем разве не было такого пункта? Его пальцы ловко тянут за шелковые ленты ее рубашки. — Контракт — последнее, что меня сейчас интересует, — ворчливо отзывается Северус, спуская ее рубашку с плеча и жадно целуя его. По ее телу бегут мурашки предвкушаемого наслаждения, и Гермиона лишь мельком успевает подумать, что совсем не знает, что написано в документах Северуса. Тот только горячо шепчет: — Мерлин святой, никогда бы не подумал, что женщина может быть так притягательна в мужском костюме. Вся эта сумасшедшая история началась с того, что тебе вздумалось научиться фехтовать. И он подхватывает ее под бедра и сажает на подоконник, затем разводит ее ноги и встает между ними, лишая ее возможности ускользнуть. — Что ты делаешь? — интересуется Гермиона, чуть отклоняясь назад, чтобы ему было удобнее целовать ее шею. — Пользуюсь тем, что твоя голова занята всякой министерской чушью, — отзывается Северус, скользя ладонью вниз от ее груди. — Но она занята ненадолго, поверь мне. После деликатного сумрака домика на побережье сейчас, в ярком солнечном свете, отражающемся от воды, Гермиона чувствует себя настолько обнаженной, что это становится почти болезненным ощущением незащищенности. Рон никогда не рассматривал ее так, как Северус сейчас. Но смущение быстро уступает место страсти, отражающейся и в темных глазах Северуса. — Ты моя, и я могу делать все, что захочу, на законных основаниях, — произносит он негромко, коснувшись пальцем ее чувствительного бугорка. — Например, если захочу узнать, как быстро ты сдашься под моими ласками. Гермиона стонет и закусывает губу, стоит ему чуть усилить прикосновение, а затем незаметно скользнуть вглубь ее влажного лона и найти ту самую точку, от ласк которой она совершенно теряет голову. И, разумеется, взгляд Северуса, полный наслаждения своей властью над ней, приводит к тому, что сдается Гермиона чересчур быстро и, запрокинув голову, инстинктивно сжимает ноги, касаясь его бедер. Но Северус не дает ей опомниться и тут же относит в постель, и его горячее дыхание обжигает Гермиону, и возбужденные, жаркие, неистовые поцелуи покрывают ее тело, пока она тщетно пытается поймать его, обнять за шею и прильнуть губами к его губам. А потом он оказывается внутри нее — нежно и медленно, и каюта кружится перед ее глазами, и ей кажется, что она еще никогда не позволяла себе быть такой громкой, и Северус наконец целует ее сам, пытаясь заглушить стоны, потому что о заклинании, мешающем всей верхней палубе их услышать, они оба совершенно забыли. — Меня все еще интересует, как ты оказалась на палубе среди пиратов. — Северус лениво целует ее в висок, вырывая их из дремоты, захватившей обоих после пережитых эмоций. — А фехтованию, я так понимаю, тебя научила мадам Лестрейндж. Убийца становится учителем — любопытный поворот. Но практики у тебя маловато: я попрошу Розье потренировать тебя и понаблюдаю со стороны. Гермиона обнимает его и, потянувшись, нежно целует. Поцелуи после близости такие благодарные и чувственные, и совсем не жадные и требовательные, и ей нравится эта блаженная нега, наступающая после всплеска страсти. — Один из охранников в спешке выронил ключи, и я решила воспользоваться моментом. И только когда я оказалась на верхней палубе посреди сражения, я поняла, что магия перестала работать: очевидно, пираты использовали какое-то заклинание, чтобы пересечь попытку бегства и грабежа. А потом появился ты. Поднявшись с постели, Северус накидывает рубашку, прикрывающую бедра, и, подойдя к окну, негромко произносит: — Думаю, ты рано или поздно узнаешь об этом, поэтому, пожалуй, лучше, если лично я скажу тебе, что пункт в контракте действительно существует, и согласно ему я не имею право заключать с тобой брак. Наши отношения должны оставаться исключительно рабочими. Гермиона на мгновение прикрывает глаза. — Северус! Его голос становится жестким: — Теперь скажи, что ты не вышла бы за меня, узнай правду еще на Ямайке. — Не говори глупости. — В таком случае не вижу смысла это обсуждать, — он невозмутимого разливает лимонад по бокалам и придирчиво нюхает напиток. — Я урегулирую проблему с Диггори самостоятельно, тебя это никак не коснется. — Ошибаешься. — Гермиона тянет вверх тонкое одеяло, прикрывая обнаженную грудь. — У нас совершенно противоположные условия контракта, Северус. И еще неизвестно, что произойдет, когда я сообщу Министерству, что собираюсь остаться с тобой навсегда. Северус садится на кровать и протягивает ей бокал. После близости он некоторое время выглядит чуть более энергичным, чем обычно. — Я проделал весь этот путь борьбы со своими предубеждениями не для того, чтобы, только начав шагать по новой для себя дороге, позволить хоть самому дьяволу забрать тебя. Гермиона с сомнением качает головой, пробуя напиток, и находит его приятным и освежающим, особенно после вкуса затхлой воды на мародерском корабле. — Знаешь, я начинаю потихонечку полагать, что в Министерстве появился кто-то страшнее дьявола. — Именно поэтому я не желаю отпускать тебя в будущее. Во-первых, там некому тебя защитить... — Между прочим, Гарри закончил курсы мракоборца. — Но до сих пор использует Экспеллиармус? — Прекрати издеваться! — Во-вторых, — Северус забирает у нее пустой бокал и убирает на столик позади кровати, — я практически абсолютно уверен, что само Министерство совершенно не подозревает о том, что происходит у него под самым носом. Тебя не просто так отправили в прошлое — именно тебя, Гермиона. В вашей божественной троице ты отвечала за логику и знания, значит, непосредственно влияла на ход событий. Поттер и Уизли без тебя — беспомощные дети, ты и сама прекрасно это знаешь. Следовательно, либо на тебя рассчитывали, что ты, как послушная девочка, выполнишь все их идиотские задания, либо рассчитывали от тебя избавиться. А возможно — и этот вариант наиболее вероятен — от тебя хотят избавиться после выполнения последней задачи. А потом возьмутся за меня. Гермиона обнимает колени и задумчиво интересуется: — С чего начнем, когда вернемся? С убийством девушек мы загадку разгадали: слава Мерлину, братья Пембруки за решеткой. Конфликт с гоблинами урегулирован, верно? Монтегю найден, но мы упустили его память: следовательно, предатель не найден; Сивый на свободе, Наземникус и Бэгмен по-прежнему занимаются нелегальными делами, диадема у мадам Лестрейндж, хорошо, что мантия и чаша у нас, но необходимо отдать чашу Веронике Блэк, как только мы окажемся дома. Остаются Поттеры... Северус мрачно замечает: — Чашу пришлось отдать Наземникусу взамен на медальон Ланселота. Гермиона с досадой ударяет ладонью по одеялу. — Мерлиновы кальсоны! — Гермиона, другого способа вызволить тебя из Лощины Ведьм не оказалось. Учитывая, что ты никакая не обещанная, вампиры попросту убили бы тебя. Мы вернем чашу, обещаю. Гермиона растерянно взбивает волосы, запустив в них пальцы. — Хуже всего то, что мы не знаем, на чьей стороне действительно играет Наземникус. — Нет, ты не видишь реальную угрозу. — Северус ложится на кровать и закладывает руку за голову. — Наземникус всегда был чьей-то пешкой, неважно — восемнадцатый век или двадцатый. А вот настоящая угроза исходит от Селвинов. София, конечно, игрушка в его руках, но он умело и опытно манипулирует окружающими. У него действительно огромная власть, но если мы не разберемся с ним, то пострадаем гораздо сильнее. Если подумать — а у меня было для этого предостаточно времени, — все ниточки сводятся именно к барону. Гермиона небрежно произносит: — София больше тебя не беспокоит. Мадам Лестрейндж по моей просьбе отправила ее восвояси, во Францию, ко двору короля Людовика. Северус громко смеется, проведя рукой по ее обнаженной спине. — Ты умеешь красиво убрать соперницу со сцены. — В то мгновение, когда ты признался мне в любви, я знала, что готова на что угодно, лишь бы не потерять тебя, бестолкового и ужасно самонадеянного. — Гермиона прижимается к нему, положив голову на плечо. — И вот, не успела оглянуться, а тебя уже отправили на войну — утром, тем самым утром, когда я наконец рассчитывала остаться в твоей постели подольше. — А я собирался сделать тебе предложение. И, между прочим, у меня есть свадебный подарок, — Северус высвобождается из ее объятий и, потянувшись и взяв уже потрепанный от непогоды и сражений камзол, достает из кармана маленький мешочек и протягивает ей с видом, показывающим, насколько он доволен собой. Гермиона с любопытством вынимает золотой браслет с розовыми камнями и радостно улыбается. — Какая прелестная вещица, Северус! И, надев украшение на запястье, вскакивает с кровати и страстно обнимает его, едва не сбив с ног. — Женщины все же чертовски непонятные существа, — усмехается он самодовольно. — Но я рад, что наши вкусы совпадают. К вечеру следующего, пасмурного и ветреного, дня они прибывают в порт Вирджинии, где капитан Робинсон передает их и еще пятерых связанных пиратов в департамент морского управления, отдает честь и возвращается на борт фрегата. "Персефона"капитана Розье мирно покачивается рядом, и тот, с сожалением и тоской взглянув на нее, шагает рядом с Северусом, грустно опустив голову. Помощник начальника департамента отводит их в небольшую комнату, где Гермиона с удивлением замечает журналиста Фрэнка, сосредоточенно перебирающего папку документов на огромном столе с резными ножками. Тот узнает их мгновенно и, выступив навстречу вошедшему в комнату начальнику, коротко заявляет, показав удостоверение: — МАКУСА, отдел опасных преступлений. Этих троих я забираю себе. Гермиона удивленно приподнимает брови, капитан Розье тихо присвистывает, и только Северус насмешливо кривит губы, будто, в отличие от них, именно это и ожидал услышать. — Помилуйте, голубчик Боунс, — начальник разводит руками, жуя полноватыми губами. — Разве ж ваша организация имеет право... — Имеет, имеет, — поспешно перебивает его Боунс, раздраженно хмурясь. — Вы мне еще документы о перевозке редких животных не предоставили. Жду их к следующему четвергу, Ренли. Господа и дама, следуйте за мной. Боунс пропускает их вперед себя в соседнее помещение и, закрыв дверь, опирается о нее спиной, обводя компанию лукавым взглядом. — Капитан Розье, к вашим услугам. Мы, кажется, не имели чести быть знакомы, но вы мне уже нравитесь, — Розье энергично пожимает руку Боунса. — Вы здесь самый главный? — Отнюдь. Я здесь самый пронырливый. — Вы нравитесь мне все больше. Боунс расправляет плечи и отталкивается от дверей. — Послушайте, господин Снейп, раз уж вы попались на моем пути, то я воспользуюсь своими полномочиями и задержу вас и вашу спутницу ненадолго ради одного важного дела. Мне нужен человек, которому я могу всецело доверять. Если вы помните, я отправился сюда оградить мою потерянную Лиззи от влияния Корвина Мракса... Розье нетерпеливо перебивает его: — Лиззи? Не о мисс Элизабет Уоррен ли, случаем, идет речь? Боунс неохотно и досадливо переводит на него глаза. — Верно. Вы с ней знакомы? — Я ее брат. Видите ли, дорогой мракоборец, Элизабет никакая не несчастная сиротка Уоррен, какой вы ее наверняка знаете, а дочь мадам Лестрейндж, а я — сын данной дамочки от другого мужчины, потерявшей всякую совесть и утратившей последние моральные ценности. Боунс, кажется, теряет дар речи и, несмотря на свою профессию, не сразу находится с ответом, но в конце концов через силу выдавливает: — То, что Элизабет — Лестрейндж, многое объясняет. Я теперь... Я начинаю понимать... Простите, пожалуйста, я... Все это несколько внезапно. Он берет со столика кувшин с водой и залпом выпивает два бокала подряд. — Ваша сводная сестра изволила покинуть господина Боунса сразу после помолвки, — негромко поясняет Северус, заметив замешательство в глазах Розье. — Боюсь, это оставило неприятный след на сердце господина журналиста. Розье понимающе склоняет голову. — Женщины! Вам имя — коварство! Гермиона тут же фыркает. — А вот мужчины, господин Розье, напротив — все до единого ангелы с белоснежными крыльями. Боунс, шумно выдохнув, произносит: — Так или иначе, дела не ждут, господа. У меня есть набросок портрета контрабандиста, что способствует перевозке редких видов животных и магических существ, взгляните внимательно: вы его не узнаете? Его зовут якобы Оттон Бауэр. Гермиона вглядывается в полноватое лицо человека на портрете, и в воспоминаниях вдруг всплывает Чемпионат мира по Квиддичу, рев толпы и огромная черная метка. — Я знаю этого человека под другим именем, — произносит она уверенно. — Отто Бэгмен. Он брат контрабандиста Людо Бэгмена, следовательно, они действуют сообща и тоже связаны с бароном Селвином. Боунс горячо подхватывает: — Селвины! К ним ведут все дорожки. Мы ведь говорили с вами, господин Снейп, что барон представляет собой большую опасность. Я так понимаю, что вы и на войну попали благодаря его заботам. Северус невозмутимо спрашивает: — Откуда вы знаете, что я был на войне? — Во-первых, с вами мисс Грейнджер, и держится она за вас так, будто все еще не верит, что вы рядом. Во-вторых, у вас на шее едва заметный, но еще не исчезнувший след от ранения картечью. Розье недоумевающе разводит руками: — Вы что, все принадлежите к какой-то секретной организации? — И вам придется держать язык за зубами, господин капитан, если хотите восстановить свое доброе имя. — Боунс разворачивает на столе карту и жестом приглашает их подойти поближе. — На рассвете отправимся в Филадельфию. Дорога безопасная, но займет примерно двое суток. По пути обсудим линию поведения, потому что пойманный Элизабет контрабандист явно имеет сообщников в соседних колониях. И подумайте над объяснением, господин Снейп, с чего это вы с мисс Грейнджер вдруг решили составить компанию нам с капитаном Розье. Боунс устраивает их в ближайшей гостинице при таверне и, разделив с ними довольно скудный ужин, сухо прощается до утра. Новость об Элизабет, очевидно, неприятно поразила его, и он торопится остаться наедине со своими мыслями. Надев ночную рубашку, Гермиона освежает лицо и грудь в широком, но старом глиняном тазу с трещинками, обмакнув в кувшин с теплой водой жесткую губу. — Ужасно не хватает простого горячего душа, — жалуется она, вытираясь пахнущим дешевым мылом полотенцем. — И ради тебя я, между прочим, добровольно отказываюсь от всех благ цивилизации... Северус! Не вздумай ложиться в постель в таком виде! Иди приведи себя в порядок и возьми из моей сумочки чистую рубашку и белье. Не говоря ни слова, Северус трансфигурирует таз в ванну на бронзовых ножках и придвигает ее к маленькому камину. Затем наполняет ее водой с помощью заклинания Агуаменти Максима, а следующим взмахом заставляет воду нагреться до нужной температуры. — Я не собираюсь принимать ванну в одиночку, — насмешливо произносит Северус, бросая одежду на спинку кресла. — Присоединишься? Гермиона возмущенно скрещивает руки на груди и с издевкой замечает: — Разумеется. "Ты волшебница или нет?!" — Прошу прощения? — Брось. Я разговариваю сама с собой. — Она собирает волосы в высокий пучок и залезает в воду, устроившись напротив Северуса. — Ты мог бы предложить устроить ванну до того, как я намучилась с кувшином. — Но ты не просила. — До чего же ты вредный тип, до невозможности вредный. — Неправда. Я никогда не жил с женщиной и понятия не имею, какие у вас потребности, — Северус кладет руки на бортики и прикрывает глаза. От воды идет едва заметный пар. — Если ты что-то хочешь, просто скажи мне. Я сделаю все, что в моих силах. Гермиона слабо улыбается, глядя на его непривычно расслабленное выражение лица. — Северус. — М-м-м? — Я ведь твоя жена. — Согласен: это поразительно. Дерзкая всезнайка, которая неимоверно раздражала меня на уроках шесть лет подряд, теперь носит мою фамилию. Гермиона резко выпрямляется, устраивая в ванне маленькие волны, и осознание его слов заставляет ее сглотнуть от нахлынувшего волнения. Она больше не Грейнджер! На Ямайке она совершенно не думала о том, что станет миссис Снейп, а потом ей не некогда было морально подготовиться к переменам, и все произошло невероятно быстро. Стремительно! Ей всегда было сложно прощаться с прошлым — и с прошлой собой. Лежа в холодной палатке во время их скитаний в поисках крестражей, она часто тосковала по жизни в Хогвартсе, понимая, что те годы растаяли в воздухе навсегда. Северус довольно смеется, наблюдая за ее реакцией. — Я тебя люблю, — произносит Гермиона обессиленно, бросив всякую попытку справиться с охватившими ее эмоциями и просто отдавшись им целиком. Северус тихо отзывается: — И это не менее поразительно.Элизабет
Мракс отступает на шаг назад, и Элизабет долго — с головы до ног — рассматривает мадам Лестрейндж, что нервно крутит хлыст в руках, убрав пистолет в красную бархатную сумочку. — Так это не идиотский бабский юмор, — произносит Мракс сквозь зубы. — Она и вправду ваша мать, и теперь я явственно вижу ваше сходство. Обе — норовистые лошадки с непомерным аппетитом и крепкими зубами. Элизабет бросает свой хлыстик ему в руки и демонстративно проходит в дом, не сказав мадам Лестрейндж ни слова, но та невозмутимо и настояйчиво следует за ней вверх по лестнице в спальню и входит в комнату без всякого приглашения. — Я не позволяла вам вторгаться в мою обитель, — насмешливо произносит Элизабет, развязывая ленты шляпки, но голос слегка дрожит. И от внезапной обрушившейся правды, и от поднявшегося из глубины ликования: она не приютское ничтожество, она — законная часть общества, что годами презирало ее. — Вы забыли о светских манерах, мадам? — Я хочу оценить то, что стало результатом союза одной влюбленной дуры и ее бессердечного предателя, — та обходит ее по кругу, придирчиво разглядывая, совсем как Элизабет несколькими минутами ранее. — Да, хороша. Не красавица, но приятна и свежа, волосами и ростом в отца непутевого пошла, а глаза и фигура — мои, и характер, бесспорно, тоже. Одета только безвкусно, но я охотно это исправлю. Элизабет кладет шляпку на полку возле кровати и ледяным тоном замечает: — Оставьте свои деньги при себе, мадам. Мне от вас ничего не нужно. Вы спохватились слишком поздно. — Иного ответа я и не ждала, не имела права ждать. Но я спасла тебе жизнь, отдав в приют. — Мадам Лестрейндж понижает голос. — Мой муж расправился бы с тобой не раздумывая: чужих бастардов он ненавидел больше, чем собственных. — Кто мой отец? — Лорд Уильям Певерелл. Он мертв: я убила его собственными руками за то, что он предал нас обеих. — Хорошо. — Хорошо? Тебя не трогает смерть отца? Элизабет равнодушно поводит плечом. — Меня не тронула бы и ваша смерть: ни отца, ни матери я никогда не знала, равно как и любви, ласки и заботы. Меня воспитала ненависть начальницы и классной дамы, жесткая холодная постель, невкусная еда, зачастую несъедобная, бесконечные учебники и молитвы — и надежда, что я вырвусь оттуда. Надежда и вера в себя слепили из меня образцовую модель. И я знаю, что в жизни необходимо идти по головам и выгрызать себе место собственными зубами, чтобы тебя заметили такие, как вы. К удивлению Элизабет, мадам Лестрейндж согласно и понимающе кивает. — Все верно, дитя. Ты ведь не думаешь, что я стала властной фавориткой его величества исключительно потому, что прекрасна телом и умна — о нет, я уничтожала соперниц и подливала им яд в вино, при этом улыбаясь, либо колола отравленной шпилькой; я отправила на тот свет парочку неугодных министров и придворных. Я выгрызла себе место ценой убийства своей души, и ее почти ничто не трогает, как и смерть отца не тронула твое ожесточившееся сердце. Но в ней еще есть крошечное место для любви к дочери, хотя я не умею любить — не стану притворяться, — но я бы хотела научиться этому. В конце концов, мне нечего терять: я имею все, но это перестало приносить мне удовлетворение. Элизабет морщит нос: — И вы нашли новое развлечение — меня. — Скорее захотела решиться на уязвимость. Любовь опасна тем, что взращивает у нас целые поля уязвимости, в них легко бить и легко попасть, — мадам Лестрейндж грустно улыбается. — Я не требую от вас ничего, кроме разрешения остаться. Нет ничего ужаснее, чем осознавать, что твое собственное дитя желает плюнуть тебе в лицо. Элизабет жестко возражает: — Вы это заслужили. — Не отрицаю. Элизабет отворачивается к камину, на полке которого стоят всякие безделушки вроде фарфоровой дамы с красными щеками. Мадам Лестрейндж, какие бы личные цели ни преследовала, все равно займет ее сторону и постарается сделать что угодно, чтобы возместить все упущенные годы. Сестра Бекки не раз рассказывала историю покаяний. Люди готовы были отдать последнее, лишь бы им отпустили грехи. Это ей на руку не меньше, чем ухаживания Мракса. — Оставайтесь, мадам, — произносит Элизабет бесстрастно, топча внутренние сомнения об эгоистичности своего поведения. Ее детские страдания с лихвой восполняют и оправдывают ее желание использовать людей в своих интересах. Она страдала, не они. Мадам Лестрейндж берет ее руку в свои ладони и крепко сжимает. — Дитя, мы с тобой можем стать если не друзьями, то великолепными союзницами. Прощать сложнее, чем любить, и еще сложнее, чем презирать. Не требуй от себя невозможного. Элизабет вежливо, но настойчиво отнимает руку и делает шаг назад. Прикосновение матери смущает ее, рождая в душе странные чувства. Нет, нет, ни к кому и никогда нельзя привыкать и привязываться! — Я бы попросила вас не прикасаться ко мне, — негромко заявляет она. — Во всяком случае, пока я не разрешу. — Острые зубки, — мадам Лестрейндж усмехается. — Послушай, необходимо избавиться от гувернантки не только изнутри, но и снаружи. Корвин, скотина, разумеется, уже совращал тебя золотом и драгоценностями? — Я отказалась от них. — И совершенно правильно поступила. Чем меньше ты зависишь от мужчины и принимаешь от него подарков, тем слабее его власть. — Мадам Лестрейндж окидывает комнату скучающим взглядом. — И слава богу, губернаторский дом более-менее прилично обустроен. Но ты в нем смотришься как серая приютская мышь. Я видела по дороге неплохую лавку тканей: пойдем, я выберу тебе то, в чем ты останешься скромна, но прелестна. Положим начало нашим отношениям. Элизабет неуверенно отвечает: — У вас не получится меня купить. Еще никому не удавалось. Мадам Лестрейндж громко смеется. — Дитя, у меня нет цели тебя покупать. Я слишком умна, чтобы выбрать этот тупиковый путь. Я хочу научить тебя, как легко обвести общество вокруг пальца, а оно и глазом не моргнет. Идем, идем, дитя. Элизабет выбирает голубой атлас и изумрудную парчу, наотрез отказавшись от пурпурного и красного и посчитав нежный розовый слишком несоответствующим своей волевой натуре. Но мадам Лестрейндж настаивает еще и на отрезе фиолетового атласа, и Элизабет, поколебавшись, соглашается. Уже недалеко от губернаторского дома они встречаются с Мраксом: он возвращается от ратуши, окончательно уладив дела с перевозкой готовой мебели для занятий, которые начинаются уже на второй неделе осени. — Ах вы плутовка! — восклицает он яростно, остановившись и широко расставив ноги. — Мне сказали, будто вам на шелка плевать, а сами накупили добра, стоило этой постасканной шлюхе появиться в вашей жизни. Элизабет пытается его приструнить, пока мадам Лестрейндж с любопытством наблюдает за их взаимодействием. — Угомонитесь, сэр, и будьте повежливее. — Что, ваше сердце так сразу и растаяло? — Нет, сэр. Однако я бы не хотела, чтобы вы называли даму подобными именами: мне неприятно их слышать. Мракс поправляет воротник камзола. — Гм! Правда ваша, мисс Уоррен. Или называть вас теперь как-нибудь иначе? — Не стоит. Мракс вприщур смотрит на мадам Лестрейндж, высокомерно ухмыляясь. — Думаешь, купишь девчонку? Э! Не на ту напала! Я ради шлюх продажных океаны не пересекаю. Мисс твоя нос утрет кому захочет — сама независимость, потому и нравится она мне, моей женой будет. Мадам Лестрейндж живо возражает: — А как надоест, так ты ей шею свернешь да новую независимость искать примешься. Дитя, ты хоть знаешь, что он собственного сына убил, а потом уже океаны пересекал ради тебя? Мракс с готовностью заявляет: — Морис потерял всякое человеческое обличье. Если бы его прикончил не я, то виселица суда. Он спятил, ежеминутно мечтая расправиться со мной, изнасиловал Айрис Пруэтт и всячески унижал свою дорогую беззащитную сестру. Такому чудовищу не место среди людей. Элизабет крепче обхватывает сверток с голубым атласным отрезом, сперва ничего не отвечая, а затем тихо, но решительно произносит: — Я бы предпочла остаться наедине с самой собой. Но в холле ее ждет сотрудник МАКУСА по фамилию Миллер, и Элизабет, выдохнув, скрепя сердце проходит вслед за ним в гостиную. Человек, которого связал Мракс во время охоты, заключен в городской тюрьме, но мракоборцы продолжают расследование, и скоро в Филадельфию прибудет один из глав организации, опытный сотрудник. Он поможет Миллеру разобраться с деталями и установить возможных сообщников господина Бауэра, как тот себя называет. — Вам необходимо присутствовать при допросе и попытаться вспомнить всех, кого вы видели в то утро у реки. Говорите, среди них был и помощник губернатора? — Да, сэр. — Никаких больше улик на него нет. Сывороткой правды, что ли, напоить? — Миллер озадаченно почесывает залысину. — Черт с ним, начальник приедет — все решит сам, я-то много полномочий не имею еще — так, первый год в этом варюсь. А нюансов огромное множество. Элизабет наконец поднимается к себе и, бросив сверток на кресло, садится на край кровати и закрывает лицо руками, раскачиваясь вперед и назад. Человек, убивший своего ребенка, добивается ее руки. Женщина, отказавшаяся от своего ребенка, называет себя ее матерью. Тяжесть бытия словно припечатывает Элизабет к земле, ложась на плечи плащом — но лишь на мгновение. Никто и ничто не помешает ей прийти к своей цели! Зло сбросив невидимый плащ, Элизабет поднимается, выпрямляется и садится за письменный стол, на котором стопкой лежат учебные планы. Одной ей со всеми классами не справиться, следовательно, нужна еще одна учительница, а лучше — две, но на объявление в газете откликнулась лишь весьма пожилая леди и очень юная леди, моложе ее самой: обе кандидатуры Элизабет не нравятся, но если других не найдется, придется побеседовать с каждой обратившейся. Камеристка вежливо стучится и тут же заглядывает в комнату, держа в руках оставшуюся у мадам Лестрейндж ткань. — Мисс, к дочерям губернатора пожаловала модистка, а у вас как раз отрезы куплены новенькие — пригласить ее? И вот вам письмо от господина Франклина, мисс. — Зовите модистку, Клэр, благодарю вас. — Элизабет торопливо вскрывает конверт длинным ножичком. — А! Вот и долгожданные списки. Посмотрим... Очень хорошо! Итого сорок учениц... Больше, чем я рассчитывала. Видимо, новость о школе разлетелась по соседним городам. Боже мой, да еще и возраст такой разный! И Элизабет увлеченно принимается распределять учениц по году рождения, разделив листок бумаги на несколько частей: у нее получается четыре группы — от шести до пятнадцати лет. Ей больше нравится работать с детьми постарше, а совсем малышей можно будет передать одной из других учительниц. Замечательно! И Элизабет с удовольствием впускает к себе модистку: они выбирают скромный фасон и для повседневного, и для бального платьев, решив лишь украсить один из корсажей шитьем. Модистка забирает ткани и, раскланявшись, оставляет Элизабет один на один со своими мыслями. Взглянув в зеркало, Элизабет понимает, о чем говорит и мадам Лестрейндж, и Мракс: в скучном сером она выглядит неуверенно и сиротливо. Таким цветом не завоюешь сердца губернаторов и вельмож. А меж тем ей нужны большие средства на устройство школы изнутри, и деньги эти немалые. Три этажа — шутка ли? Спустившись вечером в холл, Элизабет отправляется на ежевечернюю прогулку с Мраксом, слыша из гостиной звонкий голос мадам Лестрейндж. Говорить ни о чем не хочется, но свежий прохладный воздух действует на нее успокаивающе после изнурительной дневной жары, что стоит в их местах уже третью неделю. — Что язычок-то прикусили? — наконец угрюмо осведомляется Мракс, поглядывая на нее исподлобья. — Вы и сами догадываетесь, сэр. — Я вам так скажу: лучше уж знать, в чью ты породу, а следовательно — на что способен, так и жить проще. Моя прабабка могла на месте не то что домового эльфа пришибить за провинность, а самому королю пощечин надавать. Правда, плохо она кончила: домовые эльфы во сне зверски зарезали, вот до чего довела. Значит, вывод какой — круши, бей, но аккуратно, да думай, кого бьешь. Ваша мать женщина сильная, волевая, хлесткая — вот вы в нее и уродились, слава богу. Пусть шлюха, но боевая. Куда хуже вышло бы, роди вас какая-нибудь мямлящая потаскуха, верно? — Сэр! — Помню, помню. — А вы полагаете, я могу впустить ее в свою жизнь? Мракс фыркает, как большая лошадь. — Ни в коем случае. Но она и так туда без мыла влезет, не переживайте и не боритесь с этим. Только помалкивайте да душу не обнажайте: как вы со мной себя ведете, так и с ней сгодится. К бабке не ходи, отговаривать вас от отношений со мной начнет, выждет немного да начнет зудеть надоедливым комаром над ухом. Пожалуй, еще и отравить меня вздумает. Элизабет останавливается и поднимает на него вопрошающие глаза. — Сэр, а вы меня любите? Адские огоньки в его глазах словно приходят в движение. — Какой удивительно идиотский вопрос, пташка. Очевидно, что нет. Я чудовище, а чудовища только пожирают, развращают и ломают. Мы не способны на светлые чувства. Но у каждого чудовища есть свой заклинатель, мисс Уоррен. Элизабет выдавливает из себя подобие улыбки. Смерть Мориса тоже мало трогает ее: тот всегда презирал ее и не считал за живое существо, так что скатертью ему дорожка прямиком в преисподнюю с чертями. Если мадам Лестрейндж рассчитывала, что подобная новость отвернет Элизабет от Мракса, то она просчиталась. Сложно отвернуть человека, не имеющего никаких иллюзий. — В пятницу у губернатора бал, притащится вся округа; ваша модистка справится? Элизабет считает в уме оставшиеся дни. — Полагаю, что да, сэр, она весьма расторопна, по словам камеристки. Вот сестра Бекки будет раздосадована моим внешним видом! Мракс с раздражением отзывается: — Ваша сестра Бекки спит и видит, чтобы ее кто-нибудь трахнул да еще и денег за это дал, за пользование телом святоши. Все монашки такие. Порой у них мысли грязнее чем у нас с вами, только личики ангельские. Поменьше слушайте ее религиозный лепет, он вам ни к чему. В шахматы хотите сыграть? Элизабет не отказывается от предложения, и они с Мраксом, вернувшись в дом, располагаются в гостиной за старинной шахматной доской. Мадам Лестрейндж, сидящая на кушетке рядом с женой губернатора, изредка посматривает на них, делясь самыми пикантными столичными сплетнями. — Слава богу, мои девочки далеки от ваших придворных интриг, — леди Томас краснеет и обмахивается веером. — У нас здесь все совершенно провинциально и по-приятельски, что ли, очень душевно и открыто. Взаимопомощь и дружеская поддержка — а иначе и выжить в этих краях невозможно, знаете ли: то засухи, то индейцы, то шайки разбойничьи... Вы не устали с дороги, мадам? Я вас утомила расспросами. Мадам Лестрейндж откидывается на спинку кушетки. — С ног валюсь. Благодарю за гостеприимство, леди Томас. Еще немного посижу с вами да отправлюсь в царство Морфея. Не возражаете, если я останусь вашим гостем на некоторое время? Мисс Уоррен — моя протеже по просьбе его величества. Видите ли, его всерьез беспокоит вопрос образованности населения... — Она заговаривает вам зубы, — скалится Мракс, отрываясь от партии. Его черные пешки уже активно атакуют белых сородичей. — Ничто так не выгодно власти, как тупой безграмотный скот, что верит в божественное происхождение короля. Что ни скажи — во все поверят. Школа — обитель зла и создатель угрозы для королей, а потому и строят их так редко и долго, а бордели — быстро и всюду, потому что у скота есть своя естественная нужда и необходимо ее утолять. Леди Томас продолжает обмахиваться веером, делая вид, что не слышит Мракса, но Франклин, сидящий до того молча с развернутым выпуском вечерней газеты, спокойно отзывается: — Вы несколько преувеличиваете. Если население представляет собой лишь безграмотный скот, а скот — всегда ведомый элемент, то его может повести за собой кто-нибудь вроде Савонаролы, а королям подобное совершенно невыгодно. Вспомните, что случилось с нашим беднягой Карлом. — Да пусть хоть десять Савонарол поведут ваш скот против власти, все на виселице закончат. Ни одна революция не возымела длительного успеха. Карл помер, да Георг жив. А вы говорите — образование. А с другой стороны, сто школ настройте, а посадите в них идиотов преподавать — итог закономерен. Франклин покачивает ногой. — Вот это вы верно говорите. Нам сперва необходимо выстроить обучение самих преподавателей и воспитателей, чтобы знания да навыки имели, а этому много внимания не уделяется. А между прочим, не каждому дан особый дар обучать других. Мадам Лестрейндж подхватывает: — И мы с вами и с мисс Уоррен, господин Франклин, способны расшевелить здешнее общество, чтобы в будущем университете создали особую программу подготовки учителей. Представьте себе: Пенсильванский университет первым в мире открывает подобный факультет! Мракс мрачно заявляет, поворачиваясь обратно к Элизабет: — Вот павлиньи перья-то распушила! Но ничего, это вам на пользу только... Вы посылаете против меня ладью? Смело! Но опрометчиво. Элизабет проигрывает и вторую партию, рассеивая свое внимание между шахматами и наблюдением за мадам Лестрейндж. Та ведет себя настолько уверенно, насколько это позволительно в маленькой гостиной губернаторского дома. У них в жилах — одна кровь. Если мадам Лестрейндж забралась так высоко, то и Элизабет сможет забраться на ту же вершину, пусть она и называется иначе, чем "постель короля". ...Мадам Лестрейндж со следующего же дня принимается ненавязчиво участвовать в ее жизни, как и предупреждал Мракс, однако ее деликатная, но вместе с тем напористая манера общения и ее статус фаворитки открывают перед ней любые двери — даже те, в которые Элизабет никак не удавалось войти. И это только укрепляет в ней уверенность, что блудная мать ей пригодится. Мадам Лестрейндж заглядывает к ней накануне приема; Элизабет стоит босиком перед зеркалом, в одной рубашке, расчесывая волосы щеткой. Увидев мать вместо ожидаемой камеристки, что должна принести теплую воду для умывания, Элизабет откладывает щетку и устало забирается в постель. Мадам Лестрейндж проходится вдоль кровати и останавливается у письменного стола, мельком взглянув на разложенные бумаги. — На завтрашний вечер приглашены все, кто может быть тебе полезен, включая губернатора Мэриленда и двух старух из какого-то общества с огромными деньгами. Дамочки весьма сердобольны — дави на их сердце, и получишь все, что захочешь. — Благодарю. Мадам Лестрейндж садится напротив нее в кресло и небрежно замечает, потерев кулон на груди: — Ты ведь не всерьез собираешься выйти за свинью Корвина? — Очень даже всерьез. Мы с ним два сапога пара, — отзывается Элизабет почти сонно. — Если вы думаете, что отговорите меня от союза, то зря потратите время. Я уже все решила. Мадам Лестрейндж тяжело вздыхает. — Я понимаю, что мои слова для тебя, дитя, не имеют никакой цены. И ты полагаешь, что я совершенно тебя не знаю. Допустим, все правда. Однако я очень хорошо знаю Корвина: этот человек бессердечнее всех чудовищ... — Бессердечнее матери, что отказалась от своего дитя? Мадам Лестрейндж слегка бледнеет — то ли от боли, то ли от гнева — и несколько минут молчит. Камеристка наконец приносит воду и, поклонившись, торопливо уходит. — Ты, верно, меня искренне ненавидишь. — О нет. — Элизабет промакивает влажное лицо и шею полотенцем. — Я страшно боюсь к вам привязаться. Я столько лет жила без вас, и осознание одиночества придавало мне сил: у меня есть только я, никого другого. Господина Мракса я не боюсь так, как вас: он зверь, но зверя возможно укротить. — Ты не укротишь его, это опасная иллюзия, — напористо возражает мадам Лестрейндж, глядя на нее убеждающе. — Корвин сломал много жизней, сломает и твою. Элизабет вешает полотенце на крючок и возвращается в постель. — Я устала, честное слово; отложим разговор до следующего раза. — Сколько времени осталось до конца вашей сделки? — Полторы недели. После господин Мракс официально назовет меня своей невестой и начнется подготовка к свадьбе. Мадам Лестрейндж недовольно закатывает глаза, не спеша уходить. — Такая же самонадеянная дура, какой я однажды была. Будешь продолжать — поплатишься за свои ошибки. Отговаривать я тебя ни от чего не стану, только предупрежу. Имей в виду, что в ваших распрекрасных колониях действуют законы Англии, а следовательно, упорхнуть из клетки Корвина станет невозможно с той секунды, как он назовет тебя женой. Общество осудит тебя и низвергнет одним коллективным пинком. Элизабет пожимает плечами. — Вы плохо знакомы со здешним обществом. — Вы плохо знакомы с поведением людей в нем, дитя мое. Ничем ваше общество не отличается от лондонского, разве что пошлой любовью к рису и табаку да большей привязанностью к земле. Скажете, ваш Франклин вырос из ничтожества во влиятельного человека, которого все слушают? Ну так он мужчина — за ум ему простят все. А шлюх, милая, даже бывших, презирают все. Для приема Элизабет выбирает фиолетовое платье — без декольте и прочих вольностей, но украшенное золотыми цветами на корсаже. Мадам Лестрейндж помогает ей уложить волосы так, как носят в Лондоне, и когда Элизабет входит с Мраксом в залу с блестящим начищенным паркетом, все взоры устремляются к ней. — Мисс Элизабет Уоррен и господин Корвин Мракс, — представляет их дворецкий, чье лицо, как и лица другой прислуги, спрятано под маской для создания праздничной атмосферы, и тогда из толпы гостей вдруг выходит один человек и будто бы нервно поправляет воротник камзола. Элизабет немедленно узнает в нем Фрэнка Боунса и инстинктивно хватается за руку Мракса, чтобы не пошатнуться от нахлынувшей слабости. — Добрый вечер, мисс Уоррен, наслышан о вас, — произносит он с саркастическими нотками в голосе. — Позвольте поцеловать вашу руку? — Уберите ваш слюнявый рот от мисс Уоррен, — угрожающе замечает Мракс, нарочно приобнимая Элизабет, и лицо Фрэнка сразу опасно розовеет, а костяшки сжатой в кулак руки белеют. Элизабет только раз видела его а таком состоянии и знает, чем оно может закончиться, а потому поспешно замечает: — Я рада вас видеть, господин Боунс, — и подает Фрэнку руку в кружевной перчатке. Тот едва касается ее губами и, выпрямившись, на некоторое время задерживает ее ладонь в своей. Но Мракс уже настойчиво ведет ее вперед, ко всем титулованным гостям вроде трех пожилых вдов с седыми буклями и трясущимися головами, губернаторов соседних колоний, полковника Ли, леди Берд с дочерьми и даже нескольких плантаторов, включая молодого Сэмюэля Регга с прелестной женой Агатой. И, оставив ее перед этой разноцветной толпой, отходит в сторону к сыну полковника поговорить о только что ощенившейся охотничьей суке. — Я ознакомился с вашим предложением о строительстве школы и программы обучения и нашел их весьма разумным. — Губернатор Мэриленда берет с подноса бокал вина, и остальные следуют его примеру. — Однако здесь возникает вопрос о том, где вы возьмете такое количество учительниц. Именно учительниц, раз вы собираетесь открывать школы для девочек. — Здесь есть два решения, — Элизабет набирает воздух в легкие, поймав ободряющий взгляд мадам Лестрейндж. — Нет, пожалуй, даже три: мы либо ищем учительниц среди местных жителей, либо размещаем объявление в международной газете, либо я открою специальные курсы для обучения учителей. А школы можно разделить на женскую половину и мужскую. Голова одной из пожилых дам яростно качается. — Какая оригинальная и дерзкая идея, мисс Уоррен, эти ваши курсы. Почему бы нам не попробовать их организовать? — Очень увлекательная идея, правда, Сэмюэль? — поддерживает Агата Рэгг, очаровательно улыбаясь. И Элизабет немедленно завидует ее врожденному изяществу и умению быть естественно прелестной. — Думаю, я могу назвать двоих или троих желающих отправиться на подобные курсы, — произносит тот уверенно. — Так что мы все единогласно поддерживаем ваш третий вариант, мисс Уоррен, а после его осуществления вернемся к проектам новых школ. — Сколько времени займет подобный курс, мисс? — полковник Ли достает сигару. — Ведь если говорить о новых школах, то древесину придется заготавливать заранее. — Положим, три месяца. — Тогда имеет смысл сразу утвердить проект школ. — Губернатор Томас почесывает прыщ на носу. — Вернемся к вопросу попозже, а сейчас я предлагаю танцевать, дамы и господа. Оцените наших приглашенных музыкантов: выше всяких похвал, не так ли? Из самого Парижа! Фрэнк успевает пригласить ее на танец раньше, чем Мракс, все еще разговаривающий с сыном полковника Ли, и Элизабет соглашается, сжав бледные губы. Фрэнк застал ее врасплох: она не знает, что должна ему сказать и чего он сам ждет от нее. — Я хотел поговорить с тобой лично, потому что дело не терпит отлагательств, — произносит он холодно, и его тон неприятен Элизабет. — Но мне сказали, что ты сегодня занята на приеме, и я пришел сюда. — Какое дело? — О продаже животных. — Мерлин, так ты и есть тот начальник отдела МАКУСА? — Точно. Вероятно, ты бы не сбежала от меня, знай об этом? — Фрэнк язвительно кривится. — Впрочем, подозреваю, ничто не удержало бы тебя от побега. Только посмотри на себя: разодетая в атлас деловая мадемуазель, с мнением которой считаются самые влиятельные люди колоний. Как ты далека от той милой Лиззи, которую я однажды любил. Элизабет возмущенно произносит: — Так говоришь, Фрэнк, будто это плохо. Я наконец не мышка-гувернантка, я на своем положенном месте. Но я искренне не понимаю: почему ты так долго скрывал от меня правду? — Почему ты скрывала от меня свою? — сурово спрашивает он, кружась в мазурке. — Ты поступила отвратительно, Лиззи. И Сибилла едва не умерла от оспы после твоего исчезновения, а я едва не умер от разбитого сердца. Знаешь, что чувствует человек, от которого сбежала любимая невеста? Элизабет жестко произносит: — Я не любила тебя, Фрэнк, и не люблю. Ты хороший человек, и Сибилла умница; я рада, что она одолела болезнь. Ты мне приятен как собеседник, друг или партнер по делам, но ты совершенно не привлекаешь меня как мужчина. И тем более теперь: вся эта мракоборческая возня под прикрытием меня изрядно утомляет. Брови Фрэнка ползут вверх. — Вот это действительно преображение, Лиззи, и я явственно вижу в тебе черты мадам Лестрейндж. Какой тон! Какие слова! Даже твой брат не так похож на нее, как ты. Элизабет сбивается с ритма танца и едва не наступает Фрэнку на ногу. — Мой брат? — Капитан Розье. Неужели мадам Лестрейндж не упомянула его? — спрашивает он удивленно. — В таком случае тебе непременно стоит с ним поговорить: вон он, в конце залы, только что вошел и пристально смотрит на тебя. Его знатно потрепало на Ямайке, его жена умерла, но здесь он оказался ради тебя. Иди. Мы поговорим о преступниках через полчаса, а я пока подробно расспрошу помощника губернатора. Но капитан Розье не успевает подойти к Элизабет: в толпе гостей вдруг поднимается шум, одна из дам визгливо вскрикивает, мужчины хватаются за пистолеты — переодетый лакеем индеец по имени Красный Волк, сорвав маску, и его двое сородичей окружают Корвина Мракса и, одновременно ударив длинными широкими кинжалами, исчезают в облаке дыма. Среди наступившего хаоса Элизабет отчетливо видит ядовитую улыбку на губах мадам Лестрейндж.
