39. Тяжелые времена Кастора Блэка
6 ноября 2023 г., 11:28
Айрис
Леди Блэк заботливо подтыкает мягкую подушку, набитую пухом, ей под поясницу и накрывает колени теплым пуховым платком, потом протягивает кусочки шоколада в мешочке. — Дорогая, если будет невыносимо укачивать, попробуйте сладкое: мне оно всегда помогало. Айрис, благодарно улыбнувшись, кладет мешочек возле себя. Внутри экипажа довольно уютно, и Кастор пообещал использовать заклинание теплоты, если, конечно, не выдумал его на ходу для красного словца. Он садится напротив Айрис и плотно сжимает губы. — Матушка, вы так переживаете, будто до поместья придется добираться неделю через снега и болота. От силы четыре часа ехать. Леди Блэк сердито блестит глазами. — Ты плохо представляешь, что такое любое путешествие для женщины в таком состоянии, особенно ослабшей после случившихся неприятностей, так что нечего ворчать. И потом: ты весь в себе, друг мой, пора бы уже прекратить страдать и начать возвращаться к реальности. Да, не только у тебя погиб брат: у меня погиб сын, но на моих женских руках также есть беременная невестка, и ее положение беспокоит меня на данную минуту не меньше. — Я попробую его немножко оживить, — обещает Айрис, с лукавой улыбкой глядя на мужа. Леди Блэк грозит ей пальцем. — И думать забудьте! Сон, прогулки, чтение, здоровая еда — все, чем вам следует заняться, дорогое дитя мое, и нечего потакать этому беспросветному трагизму. Кастор, ты меня вообще слышишь? Я запрещаю тебе оставлять Айрис в одиночестве. Вы нужны друг другу. Поллукс бы не желал для тебя... — Матушка! — Кастор демонстративно отворачивается к окну и подпирает голову рукой. — Все они, мужчины, дети. Все — до единого! — Леди Блэк захлопывает дверцу экипажа и кричит кучеру: — Джордж, трогай! Да смотри помягче на ухабах, слышишь? Не растряси мне юную леди, головой отвечаешь! Экипаж мягко трогается с места, увозя их обоих из Лондона в загородное поместье Блэков, расположенное неподалеку от городка Кэмберли. Кастор, сгоряча подавший в отставку и вызвавший этим бурю в доме и десяток скандалов, собирается провести там столько времени, сколько ему заблагорассудится. — Ты всегда поддерживаешь матушку, — вдруг замечает он обиженно, задергивая шторку окна со своей стороны. — И никогда — меня. Ты обязана меня поддерживать, Айрис. — С чего бы это? — Потому что так принято, мы — одна семья. Если ты боишься настроить матушку против себя тем, что хоть однажды поддержишь меня, то не беспокойся: она тебя боготворит и пылинки сдувает. Как же: хоть кто-то согласился выйти за ее непутевого сына! Она только и мечтает о продолжении рода Блэков: чем больше внуков, тем прекраснее. А то, что эти внуки отправятся на войну, как на бойню, в роли пушечного мяса, ее нисколько не волнует. Айрис переводит взгляд на город, неторопливо проплывающий по ту сторону стекла. Вот лавочник, складывающий оставшийся товар в лоток, вот мальчишка-посыльный с ворохом газет, снующий между прохожими, и ослик, упрямо отказывающийся везти тележку, а рядом — идущие рука об руку дамы в сопровождении слуги: жизнь Лондона по-прежнему кипит одним бурлящим котлом. Опустив глаза на перчатки из розового сукна, Айрис тихо замечает: — Честно говоря, Кастор, я совсем тебя не узнаю. Он с досадой проводит рукой по волосам. — Я весь мир не узнаю: он выглядит таким, словно с него сняли маски и сдернули покрывало. Женщины, которые играли мной ради любовных утех — не спорю, я сам наслаждался ими, но какими же лицемерными, с хищными оскалами они выглядят сейчас; сотрудники Министерства — тупицы, не умеющие просчитать и на шаг вперед; чертов барон, которому нестерпимо хочется свернуть шею; поблекшая позолота дворцов, мертвый брат — и ты, которая меня не любит. Всюду обман. Я устал от обманов. Я устал восторженно принимать все удары жизни. Айрис поднимает на него глаза: в его лице отражается неподдельная горечь. — Неправда, я... — Не желаю слышать эти нелепые оправдания и выдуманные тобой же чувства, которых нет и никогда не будет. Я удобен, я спаситель: ради этого ты отдаешься мне, когда я этого захочу — и ничего больше. Не стоит притворяться, правда, я не жду от тебя любви, хоть ты и говоришь о ней: эта мечта исчезла, уступая реальности. — Он скрещивает руки на груди и раздраженно откидывается на бархатные подушки. — Давай просто помолчим, бога ради. Айрис сдерживает слезы, до боли сжимая губы, и невольно поглаживает живот. Он уже виден, но еще не настолько большой, чтобы мешать ей ходить, он еще не превратил ее в важную гусыню, смешно переступающую лапками, но это время неумолимо приближается. Оставшуюся дорогу они не обмениваются ни словом: Кастор спит — или делает вид, что спит, Айрис с любопытством наблюдает за меняющимся пейзажем. Лондон остается позади, за ним тянется сперва небогатый пригород с приземистыми бедными домишками, а потом начинаются поля и леса. Она приподнимает окошко, чтобы вдохнуть густой, уже осенний воздух, полный тревоги перед наступающим увяданием. Экипаж проезжает буковую аллею, весьма заросшую по сторонам кустарником, и останавливается у широкого крыльца. — Комната готова, милорд, — произносит управляющий, поклонившись в знак приветствия. — В гостиной тоже затоплен камин, ужин подадут через полчаса. Айрис рассматривает увитый по бокам плющом дом — трехэтажный, выстроенный еще в тюдоровские времена из красного кирпича с остроугольными фронтонами, он выглядит нарядно среди обступающего его леса. — Дайте распоряжение подготовить для меня отдельную спальню, — Айрис поворачивается к управляющему, вежливо улыбаясь. — Я бы предпочла отдыхать отдельно. Кастор только усмехается и пропускает ее в дом первой. Внутри, несмотря на старания слуг, царит атмосфера заброшенности и некой затхлости. Уже потом, побродив внутри, Айрис находит множество переходов и залов, мебель внутри которых покрыта пылью, портретную галерею с потускневшим лаком на бледных застывших лицах, музыкальную комнату с расстроенным роялем — клавиши отзываются жалобным звуком, неохотно пробуждаясь к жизни. Леди Блэк говорила, что в поместье никто не жил после того, как ее муж вернулся с войны искалеченный и повредившийся умом, но когда Кастор еще сам был ребенком, они счастливо и шумно проводили здесь каждое Рождество. Выделенная ей спальня приходится Айрис по вкусу: светлая, просторная комната, обставленная в духе начала нынешнего столетия, с огромной кроватью под резным балдахином, картинами в золотых рамах с незнакомыми людьми, мягким ковром под ногами и светлыми жемчужными шторами, что перекликаются с золотым шитьем на обоях. Из окна виден нестриженый зеленый луг и старая каменная ограда, а за ними — озеро, наполовину заросшее тростником, и лес. Первые дней пять они с Кастором практически не встречаются и совсем не разговаривают: только на ужине, и то, попробовав все кушанья вроде запеченного мяса с картофелем и сельских закусок, Айрис торопливо уходит к себе читать у камина или вышивать. Кастор же с раннего утра уезжает на охоту — она видит его из окна, подбежав на цыпочках к подоконнику: он подгоняет хлыстом серого в яблоко коня, и рядом с ним бегут довольные английские гончие, подняв хвосты и заливаясь громким лаем. В солнечные дни — а их выдается два из пяти проведенных в поместье, — Айрис выходит в заросший сад, разбитый когда-то давно у южной части дома. В кустах роз видны засохшие и увядшие, будто ржавые цветки; хризантемы борются за свое место среди сорняков, дорожки заросли травой, а мраморные статуи потемнели от непогоды. Айрис долго вглядывается в некогда радостное лицо Афродиты; у ног ее расположился играющий со стрелами Амур. Так она бродит от статуи к статуе, всматриваясь в лица, пока спрятавшееся солнце не заставляет ее поежиться от холода и вернуться в дом. Да, возможно, всему виной дурной английский климат. Он делает людей замкнутыми, привыкшими терпеть то снег, то дождь, он немного огрубляет душу; с другой стороны — закаляет ее. В ночь на субботу она просыпается от жажды, положив сверху лишнее одеяло, и обнаруживает, что камеристка забыла наполнить кувшин водой. Взяв стакан, Айрис выходит в темную анфиладу комнат и замечает в дубовой гостиной красноватый свет от камина и слышит звуки падающих и бьющихся вещей. — Что здесь происходит? — Она останавливается в дверях, с изумлением глядя, как Кастор швыряет о пол старинный сервиз. — Ты с ума, что ли, сошел? Кастор едва поворачивается в ее сторону. — Уходи. — Мне нужна вода. — Айрис бесстрашно пересекает комнату и наливает стакан до краев из хрустального графина. — Боже милосердный, и чем провинился фарфор? — Видел слишком много хороших времен, которые превратились в прах. — В таком случае, разумеется, его необходимо как можно быстрее уничтожить. — Айрис касается носком туфельки крупного осколка. — Надо же, настоящий мейсенский, с клеймом. Правильно: мода устаревает, так что кто захочет пить чай из посуды с изображением китайских пагод? Кастор приподнимает брови. В его серых глазах бушует буря потерь. — Твой тон неуместен. — Начни учить меня, что говорить и как, ведь ты имеешь на это право, верно? — Айрис яростно раздувает ноздри. — Дай пройти, я не желаю участвовать в подобном безумии. Я полагаю, что разочаровала тебя и как жена, и как женщина — не волнуйся, я знаю, что из себя представляю, так что если ты пожелаешь развестись, то я нисколько не оскорблюсь. Руфус выдаст меня за кого-нибудь богатого, и я пойду — выхода у меня нет. А ты можешь продолжать навещать маркизу Солсбери по долгу службы. Она очень красива, а я скоро превращусь в неуклюжий бочонок. Кастор хмурится. Он, кажется, немного пьян и воспринимает ее сквозь призму сладкого вина из погребов, но ее слова заставляют его немного очнуться. — Ты говоришь глупости. Иди спать. Айрис пожимает плечами и, пройдя анфиладу и пролив немного воды на паркет, залпом выпивает стакан и забирается в постель. Слезы берут верх: она рыдает с каким-то наслаждением, прикрывая рот одеялом, чувствуя себя крошечной в огромном мире нависших над ней людей. Проснувшись, она долго лежит не двигаясь. Напольные старинные часы с помутневшим стеклом показывают семь: значит, Кастор скоро отправится на охоту, и она решает все же убедиться, что он уехал, чтобы выйти в столовую. На ее глазах серый жеребец, поскользнувшись на мокрой траве, падает на бок, увлекая за собой всадника и придавливая его к земле. Гончие оглушительно лают, и Айрис, схватив колокольчик, отчаянно звонит, призывая камеристку. Но слуги уже заметили происшествие — очевидно, тоже наблюдая за хозяином из окна дворницкой, и спустя две минуты уже бегут к нему втроем, криком отгоняя собак. Одевшись в свое любимое домашнее платье из розового шелка, Айрис, помедлив, все же решается пройти в гостиную, позавтракав у себя тем, что принесла с кухни камеристка. Кастор сидит у горящего камина с книгой охотничьих рисунков: его левая нога вытянута, перебинтована и опирается о невысокую подставку, возле него лежит его любимая гончая, Ада. При виде Айрис она лениво виляет хвостом. — Как ты себя чувствуешь? — Она садится напротив него. — Сносно. Нога не сломана, просто растяжение, так что быстро пройдет — тем более заживляющее заклинание я уже применил. Спина немного болит от падения, но это пустяки, и, слава Мерлину, Крокус тоже не повредил ничего, я попросил дать ему моркови. Так что не пиши об этом матушке, пожалуйста. Айрис невозмутимо отвечает: — Я и не собиралась ничего ей рассказывать, зачем же ее волновать. Кастор осторожно смотрит на нее искоса. — У тебя опухшее лицо. Ты плакала? — Да. — Из-за меня? — Из-за себя. — Айрис глубже усаживается в кресло и кладет ногу на ногу. — Знаешь, когда наивно полагаешь, что все уже так хорошо и ты счастлив, а потом цветное стекло иллюзии разбивается вдребезги. Тебя я ни в чем не виню. Я понимаю, что тебе сейчас тяжело, потому что твой мир тоже рассыпался на осколки. Я, наверное, пойду: не хочу мешать твоему уединению. Кастор меняет свое положение в кресле и поворачивает больную ногу вправо, морщась. — Айрис, я не езжу к маркизе. — Хорошо. Если ты так говоришь — значит, не ездишь. Между ними повисает тишина. Айрис стискивает руки и замечает: — Свет всегда был жестоким, и ты прекрасно знаешь, на что он способен. И в твоем отделе Министерства работают, возможно, не самые ответственные, честные и надежные люди, и так происходит во всех отделах, но это не должно стать преградой между тобой и твоим желанием искать справедливость и творить добрые дела для страны. У каждого человека есть свое дело, и он должен его выполнять несмотря ни на что, и именно об этом тебе говорит и твоя матушка, и я, а ты нас не слышишь. Кастор холодно отзывается: — Я всего лишь сплошное разочарование для нее. Айрис терпеливо замечает, наклонившись и погладив собаку: — Даже если это действительно так — тебе двадцать пять лет, Кастор. Почему тебя должно интересовать и обижать мнение твоей матери? Ты давно не ребенок. — Ты считаешь, я могу просто пропустить все, что она говорит, мимо ушей? — Разумеется. Выслушай — и не спорь, будь вежлив, но поступай так, как считаешь нужным. Думаешь, моим родителям нравился мой образ жизни? О нет, они жаждали поскорее выдать меня замуж, едва я вернулась из школы. Но я жила так, как считала правильным, и ничуть не жалею. — Гм. — Кастор задумчиво ворошит в камине угли длинной кочергой. — Не уходи, останься: поиграем в шахматы, если ты не против. Или я почитаю вслух ту балладу, о которой ты давно говорила: она точно найдется в здешней библиотеке. Айрис отрицательно качает головой. — Прости меня, ради Мерлина, но у меня нет сил ни для шахмат, ни для книг, ни для долгих разговоров. Я выпью настойку и немного посплю. И останусь сегодня у себя, попроси подать мне обед и ужин в спальню. Я чувствую себя... очень одинокой, знаешь. В глазах Кастора мелькает обеспокоенность. — Ты ведь не всерьез говорила о разводе? — Отчего же. — Я не собираюсь с тобой разводиться. — Очень зря. — Она поворачивается к нему спиной и направляется в свою спальню, придерживая подол платья. В груди ее что-то сжимается, но она запрещает себе жалеть себя. Плачь — но не жалей. — Айрис!.. Чертова нога... Айрис! — Кастор кричит ей что-то вслед, и Ада громко лает, подхватив его настроение. Слезы будто вымывают из нее всю боль, что накопилась внутри, все прошлые неудачи и потери, создавая углубление для новых, готовя ее к будущему, оставляя прошлое за спиной. Кастор стучится в ее дверь около восьми утра, когда Айрис, наведя утренний туалет, поправляет огненно-рыжие пряди прически. За окном серые тучи несутся по низкому небу, но дождя нет, и воздух довольно теплый, совсем летний. Кастор предлагает прогуляться до завтрака, Айрис не отказывается, уже полюбив мертвый молчаливый сад всем сердцем. — Я долго обдумывал твои слова и пришел к выводу, что матушке, отцу и сестре пора перебираться в отдельный особняк недалеко от Уайтхолла: он все равно принадлежит матери. Нам пора начинать жить отдельно от нее. И, полагаю, ты сможешь наконец полностью обустроить дом на свой вкус, не думая о ее предпочтениях. — Он останавливается напротив статуи Артемиды с бегущим волком и трогает каменный нос. — Что скажешь? Айрис неуверенно замечает: — Дом твой, ты наследник. Мое мнение здесь не играет роли. Лицо Кастора вдруг болезненно искажается: — Что я натворил, боже мой! Так сильно ушел в свое горе, что ранил тебя. Ты смотришь на меня так отчужденно, словно желаешь убежать за тысячу миль. Айрис сдержанно отзывается: — Нет, я бы осталась в этом саду: он похож на то, что я сама ощущаю сейчас, после всех твоих слов. Ты мой спаситель, и это правда, ты благороден, но благородство легко превращается в бремя и начинает тяготить. Как падшая женщина я, наверное, не имею прав на настоящие чувства... поэтому ты не веришь мне, но я люблю тебя — по-настоящему люблю. Кастор опускается на колени прямиком на мокрый гравий и обнимает ее, удерживая на месте. — Любимая, бесценная, дорогая, нежная... — его голос прерывается. — Айрис, я... Пожалуйста, не прогоняй меня. Ты все, что у меня есть. Айрис замирает, превращаясь в неподвижную статую. Возможно, слезы смыли боль ради нового сладостного чувства понимания — или пути к нему. — Если ты не веришь в мою любовь, я уеду, я немедленно уеду, — произносит она шепотом. — Я стерплю какие угодно слова, но я не вынесу то, что ты считаешь меня способной на удобную ложь, способной на удовлетворение твоих желаний в постели ради собственной выгоды, только потому, что мне некуда идти. О, поверь, я найду себе применение. Встань. Кастор поднимается, глядя на нее серьезно, потом берет ее лицо в ладони. — Повтори еще раз, прошу. — Я тебя люблю. — И хочешь быть со мной? — Да. — Всегда? — Пока не умру. — Я не разрешаю тебе умирать. Айрис отрешенно произносит: — Я лежала и думала, что если бы кантарелла меня убила, всем стало бы легче. Жаль, что у нее не хватило на это яда. Кастор горячо произносит: — Моя вина, только моя вина, что ты такое говоришь. Прошу тебя, пойдем в дом, я хочу обо всем на свете поговорить, как мы говорили раньше, а на улице зябко. Можно я расскажу тебе о брате? Айрис позволяет обнять себя за плечи и увести в столовую, расположенную на втором этаже. — Поллукс никогда здесь не был. — Кастор намазывает джем на подогретую булочку и протягивает ей. — Попробуй облепиховый, вкус моего беззаботного детства. Нравится? Айрис кивает. Пальцы у нее слегка дрожат. — Я и сам не появлялся в доме с тех пор, как уехал в Хогвартс, а на следующий год отец вернулся с войны неизлечимым калекой, и о поместье забыли. — Кастор с аппетитом принимается за овсянку с медом и ягодами. — Поллуксу тогда исполнился год. Мать еще несколько лет пыталась поддерживать здоровье отца, появилась Вероника, но затем все сильно ухудшилось, и уже через полгода после рождения сестры он перестал спускаться к ужину и узнавать нас. Вот тогда-то матушка и взялась за меня: я стал опорой, будущим семьи, наследником, ее честью. А мне нравились дуэли и одна рыжеволосая девочка с моего факультета, которая ни за что не хотела увидеть во мне мужчину. Айрис кротко улыбается и пожимает его запястье. — Теперь я вижу. Кастор перехватывает ее руку и целует ладонь. — С гибелью брата я со всей ясностью осознал, что будущее рода Блэков действительно зависит только от меня, и мне стало страшновато. Все, что матушка вдалбливала в меня годами, вдруг обрушилось водопадом, сдавило горло, и я остался наедине со своими предубеждениями. Одна женщина — из моих первых любовниц — однажды сказала, что я останусь восхитительным в постели, но никогда не получу сердце той, кого люблю. — И ты поверил? — В целом; она предсказывала и другие вещи, и вполне успешно. — Любовь невозможно предсказать, Кастор. — Айрис берет еще одну горячую булочку и намазывает сливочным маслом. — А я, полагаю, совершенно невосхитительна в постели. От ее внезапной откровенности Кастор давится чаем и долго откашливается, стуча по груди. — Что ты такое говоришь, — наконец произносит он на выдохе. — Нам просто следует быть осторожными из-за малыша. Но как только мы начнем творить следующего — о, все будет иначе. Оно и так иначе — для меня... Раньше во всех женщинах я видел тебя. Тело было чужое, но я воображал, будто я с тобой. Знаю, я был очень юн и чересчур впечатлителен, и потом бросил такие представления, но когда ты на самом деле оказалась в моей постели, я подумал, что вижу сон. Я уже и не помню никаких других женщин. Есть только ты. Айрис с облегчением улыбается, но улыбка быстро угасает. Сейчас решение сохранить дитя выглядит таким поспешным! Нет, она ни капли не жалеет, но как же ей хочется подольше распоряжаться собой... — Кастор, только давай немножко повременим с появлением наследников? Я хочу вернуться в свое прежнее тело, ездить с тобой на охоту, предаваться страстной любви, блистать на балах в мазурке... — Безусловно. А мы пока воспитаем то, что появится на свет. — Кастор допивает чай, блеснув глазами. Лакей вносит письмо на подносе, и Кастор машинально прячет его в карман, даже не взглянув на конверт. — Сегодня холодновато для долгих прогулок. Шахматы? Или, может быть, научишь меня играть в плюй-камни? У нас совершенно точно где-то хранятся наборы для игры. Айрис не возражает, считая, что любое занятие так или иначе отвлечет Кастора от тоски по брату, которая все равно будет еще возвращаться, но она чувствует, что точка невозврата пройдена, что они миновали ту опасную ступень, от которой лестницы расходятся в противоположные стороны. Но простить сразу его поведение ей нелегко, и в процессе игры она старается избегать прикосновений, что, безусловно, не ускользает от Кастора. После ужина они сперва расходятся по своим спальням: Айрис берет со столика любовный роман прошлого столетия и неторопливо проходит через анфиладу, а Кастор, свистом позвав собаку, дремлющую на ковре, удаляется к себе. Но спустя час ее дверь тихонечко приотворяется, и Кастор, уже переодевшись в ночное, заглядывает в комнату и ненавязчиво интересуется: — Я могу остаться у тебя? За эту неделю я порядком устал от одиночества. Обещаю, что лягу на самый краешек и не стану храпеть. Айрис откладывает книгу и молча похлопывает ладонью по одеялу, позволяя мужу лечь рядом с собой. Кастор устало растягивается во всю длину и разглядывает расписной потолок. — Знаешь, чем я на самом деле занимался на охоте? Я разговаривал с Поллуксом. Я ходил вокруг трясины и бесконечно разговаривал с ним. Я жаловался ему на мир и проклинал войны, и проклинал бога, который дозволяет им случаться, я ненавидел всех — и его в том числе, потому что он умер, а я остался. А потом упал Крокус, тем самым утром, после моего вопроса: "Что мне теперь делать, брат?". Брат словно сказал: останься с ней. Только понял я это не сразу. И я снова ощущаю себя живым. Айрис поворачивается к нему спиной и придвигается так близко, что касается его груди. — Обними меня, — шепчет она тихо. — Я хочу уснуть в твоих объятиях. Руки Кастора оплетают ее, прижимая к себе, нежно скользят по тонкой ткани рубашки, дерзко, без разрешения, задирают ее, горячие пальцы касаются обнаженной кожи бедер, талии, груди, а взволнованный шепот спрашивает: — Хочешь? Айрис мгновенно заражается его желанием: — Да. Только я немного устала. Он целует ее в шею, чуть прикусывает мочку уха. — О, просто чувствуй. В темноте догоревших свечей они не видят и лиц друг друга: Кастор не разворачивает ее к себе, оставаясь сзади и лаская ее грудь, и Айрис слегка подгибает ноги, учащенно дыша. Такое положение тел странным образом пробуждает в ней сильное желание, и она приглушенно стонет, когда возбужденная мужская плоть оказывается внутри нее и нежно толкается. — Нас не услышат, — шепчет Кастор, толкнувшись чуть сильнее и, видимо, задевая какую-то особо чувствительную точку внутри нее, потому что Айрис больше и не пытается сдерживаться. Темнота сужается до этих чертовски ритмичных движений — и через несколько минут Айрис, развернувшись, обнимает Кастора за шею, целуя и обмякая в его объятиях. Они так и засыпают в переплетении рук, и впервые за все время Айрис не просыпается на рассвете. Утром они обнаруживают, что письмо, что доставил лакей еще за вчерашним завтраком, от Филиппа Принца, в котором тот сообщает о том, что яд, подсыпанный Айрис в пирожные, принес Флавиан Малфой.Элизабет
Элизабет сосредоточенно покусывает кончик пера, перечитывая учебную программу. Пожалуй, истории нужно уделить чуть больше часов в сентябре, чтобы начать с самого начала, а вот математики довольно и трех уроков в неделю — во всяком случае, на первое время. Занятия начинаются уже через три дня, и классы практически готовы: стулья и парты расставлены, писчая бумага закуплена, дощечки, губки и грифели приготовлены, а самая большая доска по просьбе Элизабет прикреплена к стене. В начале первого урока приветственную речь скажет сам губернатор Томас и пожелает ученикам успехов и легкого обучения. — Все возитесь со своей саранчой? — Мракс тяжело дышит, с трудом повернувшись. — Хоть бы поближе устроились. Я вас плохо вижу. Элизабет бросает перо и садится на низенький табурет возле него, заботливо поправив сползшее одеяло. — Все удивляюсь, как это вы с вашим эгоизмом меня спасать полезли в самое пекло, — бормочет он. — И мысли не появилось от меня избавиться? — Нет, сэр. Хотите воды с лимоном? — Не откажусь. Элизабет подносит стакан к его губам, чуть придерживая его тяжелую косматую голову. Даже тяжело раненный, он представляет собой мощную силу: другой на его месте, скорее всего, и не выжил бы. Разумеется, мадам Лестрейндж в некотором роде помогла ей, подсказав несколько полезных заклинаний для лечения, но сама жажда жизни в Мраксе так сильна, что ее трудно погасить. — Завтра срок нашего договора истекает, пташка. — Я помню, сэр. — Так что, пойдете за меня? Оказался я вам полезен? — Он проводит ладонью по груди, нащупывая раны. — Вон как дурацкие ваши идеи образования превозносил: аж двоих губернаторов сюда привлек да полковников, слетелись все, как комары писклявые на свет. Что, довольны? Элизабет уверенно отвечает: — Пойду, сэр. — Не врете? — Нет, сэр. — Вам это зачем? — Мы с вами из одного теста слеплены, сэр. Я вас нисколько не боюсь, а вы, в свою очередь, понимаете, что я не чувственная романтическая особа, что любит серенады, а ее от них, наоборот, воротит. Наши отношения вполне взаимовыгодны. Мракс пытается засмеяться, но выходит только кривая ухмылка. — Верно. Вы пронырливая расчетливая лисица, вот вы кто. И мне это по нраву. А как обижать буду? — Попробуйте, сэр. Я на вас быстро управу найду. — Наивная вы пташка. Это же еще никому не удавалось. Впрочем, у вас, возможно, и получится, потому что любы вы моему сердцу чудовища... Куда это вы направились? Посидите еще, черт бы вас побрал! Элизабет оставляет его на попечение служанки, до ужаса его боящейся, и спускается в холл гостиницы. Франклин уже ждет ее, заложив руки за спину и расхаживая взад и вперед по узкому помещению. — Что-то случилось? — Элизабет подает ему руку, и тот ее крепко пожимает. — Девочка из племени Красного Волка не будет обучаться в школе. — Франклин потирает переносицу. — Не знаю, вы огорчитесь или, напротив, обрадуетесь. Но меня попросили включить в ваш класс двух других учениц из Южной Каролины: их прислала матушка-настоятельница. Им обеим одиннадцать лет. Элизабет коротко и с облегчением кивает: девочка из племени была единственной, кто не говорил на английском; следовательно, она долго ломала голову, думая, каким же образом станет обучать ее вместе с другими ученицами. Вот все и разрешилось — само собой. — Как самочувствие господина Мракса? — Франклин помогает ей сесть в двуколку и берется за вожжи. — Он жив чудесным образом, конечно. После индейских пыток еще никто не выживал. Элизабет неуверенно спрашивает: — Как вы думаете: индейцы настолько мстительны, что пойдут на нас войной? — С индейцами, мисс Уоррен, ни в чем нельзя быть уверенным. Они живут по своим древним и порой первобытным законам справедливости. Кровная месть у них довольно распространена. Но мадам Лестрейндж победила в честном сражении: опасаться нам пока что нечего. Но будьте осторожны с теми, кто занимается строительством школы. Они могут иметь свое мнение, отличное от мнения вождя. Они вместе еще раз проводят внимательную инспекцию классов. Элизабет находит, что писчая бумага довольно низкого качества, так что ее необходимо заменить, но на первое время сгодится. Шторы в одном из классов оказываются слишком тонкими: западное солнце будет проникать через них и бить ученицам в глаза. В остальном все подготовлено сносно, но Элизабет несколько волнуется. Она не должна провалиться! Первая неделя станет показательной и поэтому так важна и для нее, и для самой Филадельфии. Попрощавшись с Франклином, Элизабет направляется в новый чайный салон, открывшийся недавно на углу двух центральных улиц. Мадам Лестрейндж уже ждет ее там, читая утреннюю газету и заказав самый дорогой чай и пирожные. Элизабет снимает шляпку и плащ и, повесив их на крючок вешалки, садится напротив и произносит, выдохнув: — Мама, я прошу вас помочь мне в одной задачке. Чашка из грубоватого фарфора выскакивает из пальцев мадам Лестрейндж и звонко бьется, коснувшись каменных плит пола. Служанка, всплеснув руками и охая, бросается собирать осколки. — Включите в мой счет, душенька. — Мадам Лестрейндж смотрит на нее снисходительно и воодушевленно обращается к Элизабет: — Я внимательно слушаю тебя, дитя. — Я дала согласие на брак с господином Мраксом. — Дура! И что с того? — Я бы хотела, чтобы вы научили меня некоторым заклинаниям, что помогли бы мне справиться с ним в том случае, если его поведение выйдет за желаемые границы. Мадам Лестрейндж недовольно поджимает губы и берет новую чашечку с подноса. — Попробуй чай, дитя, очень хороший сорт; боюсь, даже его величество не пробовал такой отменный напиток. Что до твоей просьбы — я удовлетворю ее, тем более что ты не слишком сильна в магии, чтобы противостоять Корвину. Признаться, немногие одолеют его на дуэли, но тебе не следует с ним сражаться, лишь немного обхитрить. Ты уверена, что он твой спутник, Элизабет? Еще не поздно передумать. Данное слово — не первая брачная ночь, ты вольна забрать его назад. Элизабет встряхивает головой. — Уверена. Как бы то ни было, замужней женщине легче вращаться в обществе, а господин Мракс доказал мне свою преданность. — Она пробует чай и находит его приятным, но не более того: ей некогда разбираться в сортах, пусть этим занимаются праздные аристократы. — Но у меня еще есть время: не думаю, что мы поженимся раньше ноября. Мадам Лестрейндж точным движением разрезает персиковое пирожное, будто режет самого Мракса на неравные части. — Я научу тебя тем вещам, что удержат рядом любого мужчину и сделают из него послушного зверька, каким бы ненасытным он ни был. Но не позволяй ему быть с собой грубым. Страсть страсти рознь. Жена — не портовая шлюха, даже если превращается в нее ради разнообразия. Один раз позволишь ему обращаться с собой как с вещью — и уже не остановишь. Элизабет не обращает на слова матери должного внимания, мысленно перескакивая на школьные дела и размышляя, какой внешний вид окажется достаточно благопристойным для первого дня. Да, голубое платье определенно подойдет, и на шею хорошо ляжет белый шелковый платок. — Я останусь до конца ноября, — мадам Лестрейндж помешивает ложечкой остатки чая. — Но после мне придется тебя покинуть — на полгода или больше. Георг не станет ждать меня вечность, а юных вертихвосток вокруг него — тьма тьмущая. И я... рада, что ты наконец назвала меня матерью... Дитя, а что ты думаешь о сыне полковника Ли? Юноша явно неравнодушен к твоей персоне. Элизабет с досадой вздыхает. До чего она упрямая! — Сын полковника Ли уличен Фрэнком в контрабанде. — Следовательно, ты сразу убьешь двух зайцев: вытащишь его из гиблого дела, заслужив огромное доверие, и выйдешь за его громадное наследство. А что даст тебе Корвин, кроме бесконечной борьбы и насилия? — Мама, перестаньте. — Элизабет с силой трет виски. Для нее самой называть мадам Лестрейндж матерью все еще непривычно, но она сдается перед самой собой — кроме того, так проще направлять мадам Лестрейндж в необходимую ей сторону. — Сын полковника Ли выглядит рядом с господином Мраксом как цыпленок рядом с орлом. Так что я вас настоятельно прошу: оставим этот вопрос, это дело решенное. В первый учебный день Элизабет поднимается с первыми лучами осеннего солнца и нервно покусывает губы, мысленно прокручивая предстоящие события в деталях, и только потом начинает неспешно одеваться, любуясь блеском голубого атласа платья, тщательно разглаженного и подготовленного камеристкой. Но все тревоги Элизабет проходят, как только она входит в класс и останавливается напротив улыбающихся учениц. Их всего десять: они разного роста, с разным цветом любопытных взволнованных глаз, нарядно причесанные, прямые как струна, в одинаковых коричневых платьях, и невероятно радостные возможности учиться. Торжественная речь губернатора заканчивается аплодисментами присутствующих, среди которых находятся и посмеивающийся Франклин, и мадам Лестрейндж, и Гилберт, хлопающий громче всех, и члены колониального совета и управления, и две пожилых вдовы из попечительства. Они покидают класс — и Элизабет начинает знакомство со своими ученицами, ободряюще глядя на них и приветливо улыбаясь, а затем раздает дощечки для письма и приступает к первому уроку. Девочки оказываются довольно смышлеными, но плохо знающими самые основы. Элизабет терпеливо начинает с самого начала, и полдня занятий пролетает незаметно, с двумя небольшими перерывами на чай и прогулку в маленьком внутреннем саду. Под конец дня, отпустив девочек под присмотром специально нанятой служанки в повозке, что развезет их по домам, она заглядывает в соседние классы, чтобы проверить состояние дел у двух других дам, нанятых ею и строго проинспектированных на предмет методики и тактичного обращения с детьми. Дамы заверяют ее, что день прошел великолепно, но Элизабет мягко требует заполнения отчетного журнала, в котором могла бы раз в неделю отслеживать успехи учениц и объем пройденной программы. В двуколке вместо Франклина ее ждет Фрэнк, положив конец вожжей себе на колени. Элизабет пристально смотрит на него снизу вверх, придерживая шляпку. — Я никуда с тобой не поеду. Фрэнк насмешливо морщится: — Пешком пойдешь? Платье замараешь, а тебе не положено. — Я хоть и атлас ношу, да помню, что такое штопать и стирать. Я также помню, что с вершины горы лететь вниз больнее, чем с подножия. Если ты решил, что я зазналась, ты глубоко ошибаешься. А вот ты из мягкого добряка превратился в хищного коршуна. Долго же ты прятал настоящего себя, очень долго. Уж лучше за Мракса пойти, чем за тебя. Фрэнк крупно вздрагивает, как от удара. — Садись! — он понижает голос. — Есть разговор, и он прямиком касается тебя, Лиззи. Элизабет против воли забирается в двуколку, и Фрэнк ударяет вожжами по крупам мулов, громко поцокав языком. — Ты, наверное, не представляешь, что Корвин Мракс — государственный преступник. — Он даже не смотрит на Элизабет. — И за его выдачу полагается хорошая сумма, но вот до Пенсильвании эта информация еще не дошла. Будь уверена, она легко распространится здесь в течение хотя бы завтрашнего дня — с моей помощью. Элизабет нервно сглатывает. — И что ты хочешь от меня? — Чтобы ты бросила чертовы фантазии о замужестве с Мраксом и вышла за меня: ты ведь давала слово, Лиззи. — Я его забираю, вернее — давно забрала. Шантажируй меня сколько угодно: к тебе я не вернусь никогда. Фрэнк обнимает ее за плечи одной рукой, прижимая к себе, и Элизабет, задыхаясь от негодования, с трудом высвобождается и, спрыгнув с медленно едущей двуколки, направляется к мощенному булыжником тротуару. Правая лодыжка отзывается легкой болью, и когда Элизабет добирается до дома губернатора, на ногу становится все больнее и больнее опираться. В гостиной ее ожидает преподобный Уайтфилд, держащий на коленях раскрытую Библию. На носу у него сидит старенькое пенсне. — О! А вот и моя деятельная мадемуазель, — произносит он, воркуя, как нахохлившийся голубь. — Что, не надумали еще внедрить в вашу программу закон Божий? — Нет, ваше преподобие. — Элизабет в изнеможении садится на кушетку и просит лакея подать ей стакан лимонада. Лодыжка неприятно ноет. — Девочки толком не умеют ни писать, ни считать. Боюсь, Бог для них слишком сложен. Преподобный Уайтфилд добродушно посмеивается. — Боюсь, моя дорогая мисс Уоррен, сложен он для вас, но никак не для детей. Чистые сердцем все воспримут как следует, не переживайте, вольются слова в их жаждущие уши. Впрочем, мы позже вернемся к этому вопросу: я вас от души поздравляю с чудесным дебютом в роли учительницы в наших краях. Браво, браво! Элизабет устраивается на кушетке удобнее и замечает: — Я бы хотела, ваше преподобие, чтобы вы обвенчали нас с господином Мраксом. — Помилуйте, вас — с этим сквернословящим богохульником? — Верно, ваше преподобие. Священник молитвенно складывает руки и, воздев взор к небу, печально произносит: — Боже всемогущий, направь эту юную девушку на истинный путь, помоги ей прозреть и усмири ее гордыню... Хорошо, мисс Уоррен, если кому и случится вас венчать, так пусть этим бесстрашным человеком буду я. Когда вы желаете провести обряд? Элизабет неуверенно отзывается: — В ноябре, ваше преподобие. Мы обязательно напишем вам письмо, если вас не окажется поблизости. ...Мракс спит, когда она, хромая, тихонечко заходит в его спальню и устало опускается в широкое кресло у окна. К завтрашнему дню необходимо подготовить новые задания и слегка перераспределить материал занятий, но Элизабет только хочется лечь и хорошенько выспаться, чтобы никто не будил ее. И вспомнить подходящее заклинание, чтобы вылечить вывихнутую лодыжку. Мракс, уже стремительно идущий на поправку, тихо бурчит, видимо почувствовав ее присутствие: — Как там саранча ваша? — Хорошо, сэр, попискивает и скрипит лапками, записывая правила. — Ха! А вы будто устали. Как прошла торжественная речь перед вашими занятиями? Губернатор, небось, обделался от восторга? Элизабет бросает на него укоризненный взгляд. — Все прошло замечательно, сэр. Еще год назад я и думать не смела, что однажды окажусь на том месте, где стою сейчас. Мракс вприщур разглядывает ее. — Дьяволом клянусь, вы что-то недоговариваете, пташка. Что вас беспокоит? Кто вас обидел? Я ему шею сверну, только скажите. Элизабет, поколебавшись, решает не рассказывать ему об угрозе со стороны Фрэнка и только спрашивает, поспешно меняя тему: — Вам давали настойку, сэр? — На вкус она хуже свиного пойла. — Зато поможет вам выздороветь, — резонно произносит Элизабет, садясь совсем близко к Мраксу. Постель у него вся смята, одеяло откинуто до груди. — Хотите, я немного приглажу вам волосы? У вас совершенно звериный вид. Мракс терпеливо позволяет ей коснуться прядей его волос, лежа смирно и только шумно дыша. — Я попросила преподобного Уайтфилда нас обвенчать, сэр. Вы же не возражаете? — Против него? Отнюдь. Человек благородный, хоть и священник, такого редко встретишь. Не пройдоха, не содомит, не пьяница. Только вы погодите под венец-то лететь, устроить все сперва нужно. Как встану на ноги, землю прикуплю, что недалеко от плантации Уэверли, видели небось. Нравится вам, пташка? Элизабет вспоминает огромное цветное поле перед лесом в закатном свете солнца и согласно кивает. — Дом построим, чертежи какие вам угодно калякайте, да поле превратим в колыбель хлопка да табака. Работников наймем, лошадей хороших прикупим, сад какой хотите разобьем. Заживем! Будь проклят этот вонючий грязный Старый Свет с его напудренными париками, в которых прыгают чумные блохи! Элизабет наклоняется и целует его в лоб.Северус
Северус хорошо знает этот взгляд: он видел его тысячу раз на уроках в Хогвартсе и ни с чем не спутает: Гермиона намерена убедить его в правильности своего мнения и не отступит ни на дюйм. — Я не понимаю твою логику, Северус, — она в защитном жесте скрещивает руки на груди. — Ты считаешь, что слова, не подкрепленные никаким документом, выглядят весомее свидетельства священника? — Я убежден, что Министерству пока не стоит знать о нашем союзе. Гермиона приподнимает брови. — Вот как, значит. То есть я снова стану мисс Грейнджер, и мы будем играть в наставника и ученицу. Я абсолютно против, Северус: эта опасная и неприятная игра заведет нас в тупик. Северус невозмутимо постукивает пальцами по столу. — Я всего лишь предлагаю прощупать почву, а потом уже оповещать всех на свете, что мы нарушили контракт самым возмутительным образом. Гермиона холодно замечает: — Иными словами, ты не готов брать ответственность за свой поступок. Мы либо женаты — либо нет, я не собираюсь играть в тайных возлюбленных, бегать ночью из одной спальни в другую, а днем изображать усердную ученицу, избегать прикосновений и называть тебя "сэр". Это принципиально, Северус, и я с места не сдвинусь, пока ты не скажешь, что ты либо согласен получить официальный документ у преподобного Уайтфилда, либо мы возвращаемся к чисто деловым отношениям, и я немедленно попрошу камеристку выделить мне отдельную комнату. Северус недоверчиво усмехается. — Ты не выдержишь и недели. Гермиона тут же парирует: — Рискни и проверь. — Тебе не кажется, что ты слегка категорична? — Нисколько. Северус кладет ногу на ногу и продолжает постукивать пальцами по столу, наблюдая, как Гермиона, взяв щетку, принимается расчесывать блестящие каштановые волосы, уже такие длинные: спускаются ниже лопаток. Ему хочется прикоснуться к ним, зарыться в них лицом, вдыхая цветочный аромат, но он знает, что приближаться к Гермионе сейчас крайне бесполезно. Если он сам может вспылить и остыть буквально через несколько минут, то Гермиона отходит довольно долго. — Ты трус, вот ты кто, — она вдруг откладывает щетку, и щеки ее краснеют. — Ты безумно храбрый шпион, ты ради дела умрешь, но в отношении обычной семейной жизни ты трус. Сидишь за створками своей раковины, изредка показываясь наружу, и считаешь, что этого достаточно. Северус тяжело выдыхает, положив обе руки на стол. — Скажи: ты мне доверяешь? — Безусловно. — Тогда почему ты не доверишься мне и в этом случае? — Потому что этот случай относится не к политике и не к работе, Северус, — сердито произносит она, вновь взявшись за щетку. — Он относится к твоему личному страху публично сделаться женатым человеком. Северус отрицательно качает головой. — Ты ошибочно смешиваешь личное и рабочее. Просто услышь меня: я хочу понять, как Министерство отнесется к... Гермиона взмахивает рукой, резко его обрывая: — Предположим, что Министерство окажется против и за этим последуют определенные условия. Ты откажешься от меня? — Нет. — Тогда в чем дело? — Потому что одним из этих условий вполне может оказаться твое возвращение в будущее. Я все еще не готов тебя терять. Я хочу заранее продумать пути отступления. Гермиона направляет палочку на ворох одежды, и та, взмыв вверх, аккуратно развешивается сама собой в шкафу. — Северус, не будет никаких путей отступления. Он поднимается и подает ей ночную рубашку. Гермиона неохотно берет ее, раздраженно поджав губы. Северус небрежно замечает: — Если поразмыслить, то условие контракта очень здравое. Агенты, имеющие взаимные чувства, уязвимы и неэффективны, так как не способны пожертвовать собой или другим ради работы. — Если придется, я буду сражаться. Я сражалась в битве за Хогвартс, и меньше всего я хочу отсиживаться без дела за твоей спиной. Не думай, что у тебя получится мне это запретить. Северус настойчиво произносит: — Тогда я предлагаю провести несколько тренировок по защите от темных искусств: столько, сколько понадобится, пока я не решу, что ты легко справишься хотя бы с кем-нибудь уровня Мальсибера. Гермиона снисходительно фыркает. — Ты плохо знаешь мои способности. Я и второго мая девяносто восьмого могла справиться с Мальсибером. Северус язвительно отзывается: — Во-первых, ты шесть лет после сидела в самом бесполезном отделе, теряя все ценные навыки. Во-вторых, раз ты так в себе уверена, тогда мы сразу нацелимся на преодоление уровня "Беллатриса". Договорились? Гермиона смеривает его все еще пылающим от негодования взглядом. — Если ты согласишься получить свидетельство о браке прямо сейчас. Его преподобие у себя в кабинете, который ему выделил губернатор, так что никаких сложностей не возникнет. Что скажешь? Северус сдается. Он сдается, потому что понимает, что Гермиона одновременно права и неопытна в интригах, и как женщина, хоть и дотошная в области науки, время от времени поддается грызущим ее эмоциям. Его нежелание открыто заявлять о браке унижает и оскорбляет ее самолюбие, ее уважение к самой себе — он не настолько бесчувственный, чтобы не понимать этого. Но Мерлин, как он боится ее потерять! Нет, он не выдаст свой настоящий страх, но последние недели, проведенные вместе, почти превратили его в счастливого человека. Дни, проведенные рядом с ней, полные интересных разговоров, и ночи, полные одурманивающей страсти. Он чувствует себя полноценным мужчиной, а не тем спасителем и искупителем собственного предательства, в какого его искусно превратил Дамблдор. С другой стороны, с Диггори наверняка возможно договориться: переписку с отделом будущего ведет он — и Олливандер, и Диггори может не сообщать о браке некоторое время, сам будучи довольно лояльным по отношению к агентам. Пожалуй, Гермиона верно угадала его чувства: он пытается найти аргументы, чтобы дольше сохранить в маленькой раковине ту интимность, что может возникнуть только между двумя сердцами. — А, вы все-таки пришли, господин Снейп, — преподобный Уайтфилд смотрит на него поверх пенсне, пощипывая бороду и неприятно напоминая ему Дамблдора. В кабинете царит полумрак, бронзовые часы на каминной полке бьют десять вечера. — Я подозревал, что вы сомневаетесь, но уже подготовил документ; пожалуйста, возьмите. Все как положено — и в метрическую книгу, безусловно, внесено. А кольцо вы все-таки носите. Негоже женатому человеку свое положение прятать. Доброй ночи, господин Снейп. Боунс перехватывает его на лестнице, ведущей на второй этаж. — Я допросил капитана и помощника губернатора, — сообщает он глухо. — Ничего другого, кроме того, что нам рассказал покойный Бэгмен, не выяснилось. Боюсь, теперь я передаю эстафету вам, господин Снейп — до той поры, пока не присоединюсь к вам в Шотландии. Вы отплываете завтра, верно? — Около полудня. — Хорошо. Я передам вам письмо для Сибиллы. Навестите ее в Хогвартсе, как только найдете немного времени? — Разумеется. — Северус несколько секунд разглядывает его лицо. — Отпустите эту ситуацию, Боунс, не стоит испытывать судьбу и связываться с Мраксом. Вы нужны мне живым. Не позволяйте сердцу ожесточиться, хоть это и самый легкий путь. Я проходил его, и я знаю, как вам тяжело: видеть, как ваша любимая женщина идет под руку с мерзавцем и улыбается ему. Поверьте: это ее выбор — вашей вины здесь нет. В глубине глаз Боунса мелькает презрение, но он отворачивается к окну и ничего не отвечает. Гермиона уже лежит в постели, когда Северус заходит в спальню и демонстративно кладет бумагу на стол. — Надеюсь, теперь ты довольна, — ровным голосом произносит он и, задув свечи на канделябре, раздевается в темноте. Гермиона не отзывается, молча блестя глазами в полутьме, и Северус неторопливо ложится на спину рядом с ней. — Не стоит, — он уклоняется от ее примирительного поцелуя. — Просто спи, Гермиона. Завтра мы уже отплываем. Наконец! Мне порядком осточертели колонии. Люди здесь, конечно, другого сорта: большинство деятельные, умелые и смелые, а все же некоторые и с гнильцой внутри. Впрочем, ничего нового. Она касается его руки и нервно сжимает. — Я обидела тебя? — Нет. Меня сложно обидеть. Она взволнованно шепчет: — Ты же знаешь, что я на самом деле не считаю тебя трусом. Я вспылила. Я очень хочу ничего не бояться, не прятаться и просто быть твоей женой в собственных глазах и в глазах общества. — Я уже слышал это. — Северус! — Что? — Прости меня. — Мне нечего тебе прощать. Ты права: я трус в том, что касается чувств, и закончим на этом. Гермиона покорно закутывается в одеяло и поворачивается на другой бок. Северус долго лежит с открытыми глазами, думая, почему ее слова так задели его, пролезли внутрь выращенной за годы брони и больно впились в кожу. Наверное, ему кажется, будто он прилагает достаточно усилий, чтобы расплести паутину своего одинокого кокона, обматывая ей Гермиону и крепко приклеивая ее к себе. А она этих усилий будто и не замечает, подсознательно требуя от него большего. Наверное, ему неприятны не слова, а правда, в них заключенная, и этот диссонанс сердит его, вызывая желание еще сильнее отстраниться. Уже закрывая глаза, Северус слышит совсем тихий не то всхлип, не то вздох. — Что такое? — Он мягко, но настойчиво разворачивает к себе Гермиону. Ее щеки и губы мокрые от слез, и она чуть дрожит. — Я не хотела тебя задеть. — Она вытирает слезы ладонью и с шумом втягивает воздух разбухшим от плача носом. — Честное слово! Переборов обиду с усилием, будто она гарпия, выдирающая из него куски плоти, Северус обнимает ее и прижимает к себе. В конце концов, ему придется научиться прощать, хоть это и кажется непростым занятием. — Ты все сделала правильно. Нам действительно нужно это свидетельство, и теперь я правда вижу эту ситуацию твоими глазами. Пожалуй, я и сам не хочу играть в наставника и ученицу — кроме разве что постели... Но в следующий раз постарайся выражаться помягче, ладно? Я готов называться кем угодно, но только не трусом. Гермиона, успокоившись, засыпает, положив голову ему на грудь и сжимая его рубашку пальцами, будто боясь с него упасть, и Северус постепенно сам проваливается в обволакивающую темноту, медленно поглаживая ее по волосам. ...Розье в новенькой капитанской форме, аккуратно причесанный и выбритый, встречает их на борту "Персефоны", широко улыбаясь, и широким жестом обводит верхнюю палубу. — Только взгляните, как преобразилась наша красавица! Пушки заряжены, паруса сотканы новые, команда — безупречна, трюмы забиты до самого верха. Добро пожаловать на борт! Я выделил вам лучшую каюту, друзья мои, так что располагайтесь, и через полчаса мы ждем вас на обед в кают-компании. Гермиона заходит в помещение первая, с любопытством осматривает его и кладет свою розовую атласную шляпку и сумочку на широкий деревянный подоконник, покрытый лаком. — Предлагаю повторить наш прошлый опыт. — Северус скользит взглядом по ее тонкой талии, подталкивает ее к краю и сажает на гладкую поверхность, хитро улыбаясь. — Мне показалось, что тебе понравилось... От вчерашней обиды осталось лишь легкое пощипывание в глубине души, словно на рану щедро капнули бадьяном, и с утра они проснулись все теми же влюбленными, какими были раньше — только теперь их союз официально подтвержден рукой священника. Священника, живущего так далеко от Лондона. Гермиона смущенно краснеет, но охотно позволяет ему скользнуть рукой под тяжелую юбку платья, приподнять ее и прикоснуться к внутренней стороне бедра. — Чертов век, — шипит Северус, пытаясь добраться до заветной точки. — Нет, это совершенно невыносимо, никакого терпения не хватит, даже моего... — У тебя и нет никакого терпения в том, что касается близости, — Гермиона смеется, вдруг оказавшись обнаженной. — Вот, пожалуйста, о чем я и говорю... — Мисс Всезнайка снова с нами, — насмешливо отзывается Северус своим язвительным профессорским тоном. — Слава Мерлину, я отлично понимаю, как заставить ее издавать приятные мне звуки вместо произнесения вызубренных страниц учебников и умных речей. Гермиона запрокидывает голову, подставляя шею для поцелуя, и Северус жадно приникает к ямочке между ключицами. После всех мрачных лет одиночества то, что происходит с ними, напоминает ему наркотик, одурманивающее, опьяняющее зелье: и его неутолимое желание ее и ее гибкого, молодого, грациозного тела, и то, как она отзывается на его прикосновения, вспыхивая, отдаваясь ему самозабвенно и порой требовательно. — Сильнее, — шепчет она, часто дыша и цепляясь за его рубашку уже не отчаянно, как ночью, а с жаждой наслаждения, и Северус, не выдержав зрелища, овладевает ею прямо на краю подоконника, придерживая за бедра. Да, пожалуй, самый настоящий наркотик счастья. Такой нельзя давать человеку, большую часть жизни прожившему с укоренившимся убеждением, что он нужен только для выполнения определенной роли и совсем не заслуживает любви, более того — что его могут любить. Гермиона неустанно перечисляет все его достоинства, а он слушает так, будто говорят не о нем. Ему кажется, что если он поверит — мираж исчезнет. У него впереди еще долгий путь работы с самим собой. — Почему ты не разрешил мне поцеловать тебя вчера? — взволнованным шепотом спрашивает Гермиона позже, накрываясь пледом с вытканными на нем цветами. Северус подкладывает вторую подушку под голову. — Ты поэтому плакала? Решила, что мне не нужна твоя ласка? — Отчасти. Мама всегда говорила, что нельзя засыпать без примирения, и следовала этому принципу все время, что я жила с ними. Что бы ни случилось, необходимо помириться перед сном. — Гм. Я решил, что ты хочешь близости. А я считаю, что абсолютно неправильно примиряться подобным способом, потому что рано или поздно он перестанет работать... Послушай, вот к какому компромиссу я пришел: мы честно скажем о браке Диггори, но попросим его временно не сообщать об этом Министерству будущего. Мне не нравится политика, которую они ведут, и чем меньше они знают о нас, тем лучше. Гермиона, едва заметно хмурясь, кивает, о чем-то раздумывая. Она напрочь отказывается одеваться и идти обедать, сославшись на расслабленность и желание поспать, и Северус отправляется в кают-компанию один, пообещав принести ей что-нибудь вкусное. Розье взмахом руки указывает ему на место справа от себя за внушительного размера овальным столом, за которым располагаются остальные члены команды и пассажиры первого класса. Северус резонно замечает: — Я думал, вы предстанете скорее помощником капитана, чем получите должность так скоро. Морской департамент пересмотрел свое отношение к вам? Розье отрезает кусочек тушеной телятины. — У них не хватает кадров из-за войны. Несколько капитанов погибли вместе с судами, а товар и людей кто-то должен перевезти, так что они скорее пошли на попятный и предоставили мне второй шанс. Надеюсь, никаких происшествий за ближайшие три недели не случится. — Война идет не слишком хорошо для нас, — замечает один из пассажиров, пожилой плантатор из Вирджинии с пышными седыми усами. — Цены на товар начинают снижаться, поскольку правительство вкладывает много средств в военное дело. Если ситуация затянется — а подобные войны всегда затягиваются, пока кто-то один не останется загнанным в безвыходное положение, то мы окажемся между двух огней. Розье промакивает губы салфеткой. Сейчас, в роскошно обставленной кают-компании, он ничуть не меняет своего поведения, оставаясь все тем же уверенным в себе человеком, что вел в одиночку корабль через шторм, когда это же помещение было покрыто пылью, а мебель — чехлами. — У нас есть еще угрозы? — Разумеется. Юный претендент не дремлет и собирает силы, прячась в Риме. Год, два — и он начнет серьезную кампанию. За его спиной стоит Ватикан и Франция, два мощнейших врага. — Чарльз еще мальчишка, — замечает Северус вскользь. — На организацию вторжения уйдут годы: не так легко провернуть все под носом у его величества. Сосед пожилого человека снисходительно смеется. — Треть двора, если не больше, симпатизирует юному Чарльзу. Частично из-за иллюзии перемен, частично из-за религии. Некоторые кланы до сих пор поддерживают католическую веру. Так что его величеству есть чего опасаться, но думаю, дальше недолгой гражданской войны дело не продвинется. Чарльзу нечего особенно предложить нашей стране, разве что возвращение к католичеству и Риму, а это принесет множество проблем. Да и в торговле и отношениях с колониями он мало что смыслит. Пожилой плантатор согласно кивает: — Между тем спрос на рис и табак растет, а его выращивание зависит от погодных условий. В этом году весна и лето выдались более засушливыми, и вопрос оросительных систем стоит невероятно остро. Нужны специалисты, а их наши края не особенно привлекают. Северус, понюхав вишневый напиток, замечает: — Напишите Бенджамину Франклину: этот невероятно смышленый человек готовится открыть университет, чтобы создавать своих собственных специалистов. И тут же усмехается, вспомнив восхищенное выражение глаз Гермионы, когда ее только представили Франклину. Она потеряла дар речи, что для нее совсем несвойственно, и только пожала ему руку, удивляя его, и смотрела ему в рот весь вечер как завороженная, так что Северус даже начал неосознанно ревновать и сомневаться, кто для нее более авторитетен: чертов Франклин или он сам. Войдя в каюту, Северус ставит блюдо с мясом и картофелем, спрятанное под серебряной крышкой, на подоконник и властным тоном произносит: — Надевай рубашку и кюлоты, и начнем тренироваться. Гермиона сонно отзывается, потягиваясь в кровати: — Прямо сейчас? — Естественно. — Я немножко проголодалась. — Никто не тренируется после обеда, не выдумывай. Вставай. Гермиона, недовольно бурча себе под нос, голышом проходит к окну, берет сумочку и манящими чарами находит внутри нее необходимую одежду. Северус шумно сглатывает, подавив в себе порыв желания, и достает из кармана палочку, чтобы отодвинуть мебель к стенам и трансфигурировать ее в огромные мягкие матрасы. Гермиона даже не успевает среагировать, когда он обрушивает на нее первое заклинание. Отлетев прямиком на дальний полосатый матрас, она гневно восклицает: — Мы еще даже не договорились начинать! Северус приподнимает брови: — Что, кто-то будет приглашать тебя сражаться? Выпрямись и подними палочку. Нападай. Гермиона идет с козырей, но ее козыри слишком слабы, чтобы хоть как-то сработать, потому что разум ее раскрыт настолько сильно, что Северус считывает информацию без какого-либо труда. — Придется начинать с окклюменции, — мрачно выносит он вердикт. — Ты хуже Поттера. Ты будто хвастаешься противнику, какие заклинания выучила, как самая примерная ученица, и что конкретно сейчас используешь против него. Действительно, такое работает только с тупицами вроде Мальсибера. Лицо Гермионы заливается краской негодования. — Ты учил Гарри неправильно! — Интересная теория. Ты специалист в области окклюменции? — Я читала в одном уважаемом учебнике, что необходимо сосредоточиться, а не освобождать разум от эмоций. Северус морщится, вспоминая занятия с Поттером как ночной кошмар, умноженный втрое. — Чтобы Поттер смог сосредоточиться, ему необходимо было расслабиться. Все, что он делал, — кипел неприкрытой ненавистью, так что его разум остался открытым не только для меня, но и для Темного Лорда. Впрочем, в этом и заключался план Дамблдора. Гермиона недоверчиво произносит: — План Дамблдора? — Об этом поговорим позже, если захочешь. А сейчас сосредоточься и попробуй не впустить меня в сознание. — Каким образом? Северус тихо вздыхает. — При использовании противником вербальной или невербальной легилименции ты теряешь контроль над своим сознанием и подсознанием. Противник начинает перебирать события, чтобы добраться до нужной информации. Твоя задача — пресечь его попытку и закрыть для него доступ. Можешь воспользоваться щитовыми чарами на первом этапе или любыми другими. — Выходит, Воландеморт так и не смог проникнуть в твой разум? — О, он болтался там постоянно. Совершенство окклюменции заключается не в полном запрете на проникновение в сознание, а в том, чтобы показать только то, что ты хочешь, или подменить свои воспоминания и мысли. Но это дается, так скажем, только при прохождении расширенного курса, а ты еще не освоила и базовый. Готова? Раз, два, три... Легилименс! И Северус отчетливо видит сменяющие друг друга сцены ее детства: Гермионе пять или шесть, и мать убедительно рассказывает ей о том, что только усердные и настойчивые люди добиваются настоящего успеха и путь к нему непрост; Гермионе девять: она читает книгу с яркими иллюстрациями, в то время как ее сверстницы качаются на детских качелях и зовут ее к себе. "Я не хочу качаться! Я хочу быть умной", — отзывается она громко, и пожилая леди рядом с ней одобрительно кивает. Гермионе одиннадцать: Северус стоит над ее котлом и презрительно разглядывает сваренное зелье. "Мисс Всезнайка, вы слишком слепо верите учебникам, в вас нет тонкости"... Северус опускает палочку. Гермиона, тяжело дыша, опирается ладонью о матрас, закрыв глаза. — Ты даже не пытаешься меня вытолкнуть, — произносит он настороженно. — Я, честно говоря, даже не представляла, как действует легилименция, — замечает Гермиона в ответ, нервно проведя рукой по волосам. — Я не хотела тебя выталкивать, мне был интересен сам принцип проникновения в мысли. Я почти физически ощущала твое присутствие, и ты... Ты листал мои воспоминания, будто страницы книги, вынуждая меня показывать их тебе против воли. Ужасно. Бедный Гарри! Мне дурно. Дай мне воды, пожалуйста. Северус наливает стакан до краев и невозмутимо протягивает ей. Мерлин святой, есть хоть еще одна такая же женщина, которая разрешит копаться в своем мозгу ради изучения процесса? Нет, она неповторима. — Теперь, когда ты поняла принцип использования твоего сознания, предлагаю пытаться защититься от этого принципа. Готова попробовать? Отлично... Легилименс! В этот раз Гермиона пытается закрыться, но попытка выходит слабой. Северус видит ее сперва в Атриуме: она входит уверенной походкой, придерживая ремень тяжелой сумки-портфеля, и обсуждает со смеющимся Кингсли свой проект о правах домовых эльфов, потом сцена меняется: Гермиона жарко спорит с судьей о праве гоблинов на работу с волшебниками вне банковской сферы, размахивая руками, а потом — Северус специально ищет эту информацию — он видит ее стоящей у его собственной могилы на открытии памятника. И тогда Гермиона, мотнув головой, с усилием восклицает: — Протего! Картинка исчезает. Северус чуть пошатывается и опускает палочку, отразив ее щитовые чары в сторону. Гермиона сползает на пол и, прислонившись затылком к матрасу, разжимает кулак. На ладони от впившихся ногтей проступает кровь. — Неплохо. — Классический ответ. — Я не люблю врать. Неплохо для первого раза, у Поттера и того не вышло. Мало у кого выходит. — Северус берет ее ладонь и проводит по ней палочкой, заживляя ранки. — Памятник отвратительный, я совершенно на себя непохож. Полная безвкусица! Гермиона приоткрывает глаза, глядя на него устало. — Только ненормальный человек захочет посмотреть на свое надгробие. Я не хотела пускать тебя в это печальное воспоминание, но ты бесцеремонно в него вторгся. — Ненадолго. Заодно спровоцировал тебя на защиту. — Северус помогает ей подняться и взмахом палочки приводит комнату в прежнее состояние. — На сегодня довольно: начнем с коротких занятий, потом будем увеличивать время. Завтра у тебя день рождения, а послезавтра продолжим. Давно пора было взяться за окклюменцию, но я только сейчас понял, насколько она может тебе пригодиться. Он собирается добавить "если ты вернешься в будущее", но вовремя обрывает себя. — Есть элементы магии, которые даются мне труднее других. — Гермиона снимает крышку с блюда и придвигает еду поближе. — Например, заклинание Патронуса. Оно получается только со второй или третьей попытки. Не понимаю, с чем это связано. Как ты думаешь? Северус пожимает плечами, разливая по бокалам воду. — Возможно, ты слишком сосредоточена в момент вызова патронуса. Эта магия завязана на счастье, а счастье более расслабленно и требует отдаться мгновению, а не анализировать его. А ты, возможно, уходишь в анализ, какой же момент твоей жизни самый лучший. Не перебирай — подойдет любой. У тебя их много, слава богу. Уже обнимая Гермиону в темноте каюты под шелест небольших волн за окном, Северус мысленно возвращается к образу ее матери: у нее приятная внешность воспитанной, образованной и ухоженной женщины, что знает себе цену. — Ты похожа на нее. У вас одинаковый забавный нос и цвет волос. И теперь я начинаю понимать, откуда взялось твое стремление учиться и превзойти всех, чтобы добиться небывалых высот. — Оно больше от отца. Он гораздо амбициознее мамы. — Гермиона ласково трется виском о его плечо. — Но они оба очень много времени посвятили учебе: не так-то просто стать стоматологами, да еще востребованными. И у них не всегда было время для меня и моих бесконечных вопросов, так что долгое время моими единственными друзьями были книги. Сверстники меня не особенно любили. — Дети жестоки. Они не приемлют, когда кто-то отличается от них, — проговаривает Северус тихо. — И самое бесполезное и глупое — пытаться им понравиться, превращаясь в одного из них. Часы позади них переливчато сообщают о наступлении полуночи. — С днем рождения, — Северус приподнимает лицо Гермионы за подбородок и мягко целует в приоткрытые губы. — Пожалуй, я пожелаю тебе проводить все дни рождения в моем обществе: лучший подарок из возможных, верно? Она легонько шлепает его по груди. — Какой ты все-таки эгоист. — Хуже того, у меня нет для тебя никакого настоящего подарка. Как только мы доберемся домой, я все исправлю. Гермиона чересчур бесстрастным голосом произносит: — В конце концов, я же не ребенок. — Я могу порадовать тебя чем-нибудь иным.... Северус собирается потянуть за ленты на ее ночной рубашке, но Гермиона вдруг отчаянным шепотом замечает: — Больше всего на свете я бы хотела сейчас услышать мамин радостный голос в телефонной трубке. Северус опускает руку. У всего в мире есть своя цена. И особенно — у любви. ...Аппер-Фледжи неприветливо встречает их пронизывающим ледяным ветром и моросящим октябрьским дождем. Розье, решивший переночевать у них, чтобы сразу не отправляться к родственникам жены, взявшим на воспитание его ребенка, снимает шляпу, чтобы она не улетела в злое серое небо. Колокольчик аптеки звякает так знакомо, что Северус вздрагивает от странного ощущения, будто он наконец возвращается домой: это чувство охватывало его только в Хогвартсе, но никогда — в Паучьем тупике. — Что вам угодно? Северус молча разглядывает Филиппа, вышедшего навстречу посетителю. Черты лица юноши изменились, взгляд стал более жестким, но в то же время чуть потерянным. Филипп сперва бледнеет, потом приближается порывистым шагом и обнимает его так сильно, что у Северуса перехватывает дыхание. И он неловко похлопывает Филиппа по спине. — Довольно, довольно, вы меня задушите, — наигранно ворчливо произносит он, впервые растерявшись. — Я тоже весьма рад вас видеть, рад, что вы отвернулись от ваших святош и взялись за ум. Познакомьтесь: капитан Гилберт Розье. — Честь имею, — Розье с удовольствием пожимает руку Филиппа. — Чем вы занимаетесь? — Поступил на старшие курсы медицинского университета. — Филипп переводит гордый взгляд на Северуса. — Собираюсь стать хирургом. — Уважаю! Врач — чрезвычайно нужная в наши опасные времена профессия для сильных духом. — Пойдемте, — Филипп нетерпеливым жестом приглашает их за собой. — Констанция испекла ваш любимый пирог, сэр: у нас в гостях Мэри... Джемма, конечно, не в восторге, но Мэри уже собирается домой, я завернул ей несколько полезных ингредиентов и вашу книгу о травах, сэр, она обещала принести ее обратно на следующей неделе. Констанция обрушивает на них столько эмоций, что у Северуса начинается приступ тошноты. На мгновение он встречается взглядом с Джеммой, и та в ответ лишь неоднозначно приподнимает плечо. Что у них здесь происходит? — Хозяин! А загорели немного на тамошних морях, вам к лицу... не то были вечно как поганка бледная... Мисс! Моя обожаемая мисс! Как я счастлива вас видеть целой и невредимой! Гермиона берет на руки мурчащего Фобоса и смущенно произносит, гладя его: — Мы обвенчались, Конни. Та всплескивает руками: — Неужто хозяин-то наш бестолковый решился на этот шаг? Розье громко смеется, украдкой посматривая в сторону Мэри, которая скромно стоит в стороне, явно чувствуя себя лишней на неожиданном празднике. — Я, пожалуй, пойду, — решительно произносит она, взяв черный шерстяной плащ со спинки кресла и накинув его поверх своего простого синего платья. — Благодарю за гостеприимство, но мне пора домой. — Не пойдете же вы одна? — вежливо интересуется Розье, водружая шляпу на место и не слушая робкие возражения Мэри. — Нет, нет, исключено: час уже поздний, а в этих краях полно всякого сброда. В вечерних дилижансах чего только не случается! Я вас провожу. И Розье, взяв два свертка под мышку, направляется в холл своей пружинистой капитанской походкой, предусмотрительно пропустив даму вперед. Оставшийся вечер Гермиона увлеченно рассказывает о кораблях и океанах, штормах и Ямайке, и Северус, позволив себе не участвовать в оживленном обсуждении, коротко выдыхает, на мгновение прикрыв глаза и наслаждаясь теплом натопленной столовой. Они дома.
