Когда приближается гроза

Филипп

      Университет действительно отнимает у него практически все свободное время, как и предполагалось. Занятия начинаются рано и длятся до вечера с двумя или тремя перерывами, в которые Филипп успевает наспех поесть и немного отдохнуть в библиотеке, сидя подремав десять минут над раскрытым учебником.       Объем заданий и материала настолько огромен, что Филипп теряется в нем, первую неделю даже не представляя, за что хвататься. В более свободные дни — по вторникам и четвергам — после университета Филипп немного помогает Джемме с аптекой: посетителей постепенно становится все больше, и иногда Джемма задерживается до восьми или девяти вечера, а несколько раз их будили даже ночью, чтобы помочь заболевшему ребенку. Слухи о том, что Филипп оказывает медицинскую помощь, будучи студентом старших курсов университета, разносятся быстро, хотя он сам их категорически не поощряет.       Джемма тем временем то читает книги, чтобы помочь ему с учебой, то хлопочет по хозяйству, задавая вопросы, какого цвета обои ему бы хотелось увидеть или удобно ли ему будет заниматься, если она развернет письменный стол в противоположную сторону.       — Оставь мой стол в покое, ради бога. — Филипп зевает, усаживаясь за него и придвигая к себе сегодняшние конспекты, чтобы еще раз перечитать записанное. — Мы с ним прошли долгие тяжелые годы, и я знаю, что лучше его нынешнего расположения ничего нет. А что у нас на ужин? Я умираю с голоду, честное слово.       — Идем на кухню, я разогрела жаркое с овощами, которые приготовила Конни. — Джемма нежно берет его за руку. — Насколько ужасным будет признание, что я сама совершенно не умею готовить?       Филипп отзывается:       — Я бы удивился обратному. Твое положение в обществе и не подразумевало подобных умений. Я и сам, признаться, готовил не слишком вкусно, но выбора не было: приходилось выживать любым способом.       Они принимаются за еду, и Филипп размышляет, насколько уместным будет нанять служанку в помощь Джемме, но потом решает отложить эту мысль до того времени, как вернутся мисс Грейнджер и господин Снейп. Констанции доставляет удовольствие готовить ради них, и не стоит пока что лишать ее этих приятных хлопот.       Джемма же заботится о нем с излишней напористостью, но Филипп понимает, почему она так усердно пытается помочь ему во всем: для нее это — долгожданное искупление, которого он от нее не ждет и не просит.       — Я прочла сегодня статью в медицинском вестнике о кровоснабжении мозга, — Джемма протыкает старой кривоватой вилкой горячее мясо. — Невероятно познавательно! Думаю, если ты с ней ознакомишься и расскажешь о ней профессору...       — Сэндли...       — Профессору Сэндли, — подхватывает Джемма вдохновенно. Глаза ее блестят от воодушевления. — Если ты расскажешь ему, он наверняка сочтет тебя интересующимся областью мозга и пригласит на практику...       — Дорогая, мы пока что не изучаем этот раздел медицины.       — Разве?       — Да. Этому посвящен второй семестр, насколько я помню программу.       — Но ты можешь сказать профессору о своих предпочтениях уже сейчас, — настаивает Джемма, дорезая последний кусочек мяса. — Что в этом плохого?       Филипп отодвигает тарелку и трет виски, пытаясь унять головную боль, начавшуюся еще на последнем занятии в университете.       — Сейчас мне необходимо повторить то, что мы изучили сегодня, Джемма, — твердо произносит он и встает из-за стола. — Прости, любимая, но никакая дополнительная информация просто не влезет в мою голову.       Буквы рябят в глазах, строчки сливаются, но Филипп заставляет себя дочитать все конспекты и подчеркнуть особенно важные моменты, что встретятся на экзамене или устном опросе. Трудностей с пониманием той или иной темы пока не возникает, но только благодаря тому, что они с господином Снейпом изучали несколько углубленный курс и химии, и анатомии, и биологии.       — Я могу переписать конспекты, если хочешь. — Джемма откладывает в сторону книгу об устройстве человеческого организма, когда Филипп почти ползком добирается до постели. — Твой почерк безусловно красив, но вы все так торопитесь на лекциях, что выходит совсем неразборчиво.       — Я все понимаю в своих записях, поверь мне. — Филипп забирается в кровать. — Пожалуйста, не трогай их, иначе нарушится порядок... Что ты делаешь?       Джемма лукаво улыбается, стягивая с себя тонкую ночную рубашку с вышитыми на ней голубыми тюльпанами; она купила ее на прошлой неделе, сказав, что не смогла удержаться, и заодно порадовала их обоих. Филипп был слишком уставшим, чтобы выразить свое недовольство ее расточительством. Она и так уже приобрела ему пять новых рубашек и кюлот, сапоги, и новую фарфоровую посуду.       — Тебе нужно немного отвлечься и отдохнуть. — Джемма прижимается к нему всем телом и проводит ладонью по груди. — Не все же заниматься одной медициной.       Филипп обнимает ее, закрыв глаза, и утыкается лицом в ее иссиня-черные волосы, пахнущие ромашкой. Через минуту он уже безмятежно спит, даже не успев посмеяться, что любовник из него сегодня никудышный.       Понемногу жизнь возвращается в привычное русло, но захватывает его слишком сильно, чтобы оставить время на размышления, и Филиппу кажется, что вся учебная суматоха просто создает для него своего рода ширму, за которую он прячется. Ему просто нужно время, много времени, и Джемма рядом. Как он и говорил сразу после свадьбы, им двоим сейчас непросто, но желание Джеммы превратиться в некую наседку вместо жены пугает его. Некоторые ее слова и поступки напоминают помешательство, и Филипп понимает, что должен говорить с ней, чтобы дать понять: он справится сам, ему лишь нужна поддержка, но университет отнимает все силы, чтобы собраться с мыслями.       — Что пишет Блэк? — Джемма заглядывает через плечо, когда Филипп следующим утром разрезает конверт ножом и разворачивает пергаментный лист.       — Что ему весьма интересно мое предположение. Однако они с миссис Айрис находятся в далеком поместье и не имеют никакого желания возвращаться ни в Йорк, ни в Лондон по двум причинам: Блэк подал в отставку в Министерстве, а миссис Айрис слишком слаба после ужасного происшествия. Я уже боялся, что он вообще мне не ответит: прошло больше недели с тех пор, как я ему написал.       Джемма недовольно хмурится.       — Блэк бросил свою секретную и такую важную должность? И чем он собирается заниматься? Сельским хозяйством?       Филипп сворачивает письмо, ощущая некоторую тревогу. Блэк — весьма сильный и опытный союзник, имевший достаточно полномочий, чтобы арестовать Малфоя, и Филипп мысленно рассчитывал на его помощь при угрозе шантажа. Верить в то, что Малфой оставит их в покое, — своего рода витать в облаках, и Чарльз еще не раз может возникнуть в их жизни и бросить на нее свою тень. О дополнительном условии в оправдательном приговоре Филипп так и не рассказал, посчитав нужным временно умолчать об этом обстоятельстве.       — Выходит, каждый мужчина должен иметь важную должность? — интересуется он, садясь за стол. — И какая предназначена мне?       — О, ты обязательно станешь передовым хирургом, — Джемма мечтательно прикрывает глаза. — У тебя будут сотни пациентов, а твое имя станет известным не только в Англии, но и в остальных странах мира.       Филипп озабоченно трет переносицу и осторожно спрашивает:       — Джемма, а что, если я стану обычным хирургом, каких десятки? И мы навсегда останемся жить в этом старом доме, а среди пациентов моих окажутся лишь жители ближайших деревень. Ты разочаруешься во мне и разлюбишь меня?       Джемма смотрит на него непонимающе. Она еще не полностью насладилась собственным видением и теперь неохотно возвращается из него обратно в серую реальность.       — Я уверена, что ты слишком талантлив, чтобы остаться "обычным". Ты достоин самых высот, Филипп, и я помогу тебе их достичь.       Филипп не сдерживается:       — Ты мне уже очень помогла, переложив все мои конспекты так, что теперь я не понимаю, где искать прошлую лекцию по ботанике.       — Я хотела...       — Понимаю. Пожалуйста, не трогай конспекты, — для убедительности он чуть понижает голос, и Джемма сразу обиженно поджимает губы. Она все воспринимает так болезненно и остро, что Филипп вынужденно молчит и сдерживается, но его терпение не вечно. — Малфой больше не появлялся в аптеке?       Джемма сразу передумывает обижаться и вдруг щелкает пальцами, будто вспомнив что-то важное.       — Нет. Но он действует через посыльного. Уже дважды приходил мальчишка с тем же списком ингредиентов, что требовал от меня Малфой.       — Ты продала их?       — Сперва я отказала, но мальчик заявил, что не уйдет, пока я не удовлетворю просьбу его хозяина — якобы лондонского врача. Я подумала, что если я окончательно откажу ему, то мы потеряем контроль над тем, что приобретает Малфой, а так мы хотя бы будем иметь некоторые доказательства его причастности к ядам. Все записки я сохранила, почерк там Флавиана — в этом нет сомнений.       Филипп с сомнением замечает:       — Малфой совершенно не боится играть так открыто только потому, что у него против тебя есть веские улики, Джемма. Ты не выиграешь, а проиграешь при любом исходе. Если Малфой отправится в тюрьму, он потянет тебя за собой. Нам необходимо найти выход, сработать на опережение.       Джемма приподнимает тонкие брови:       — Каким образом? Предлагаешь прийти к его величеству и чистосердечно признаться в содеянном, а потом заверить его, что я на его стороне?       — Рискованно. Но король милосерден, и — шутки шутками, Джемма, а то, что ты говоришь, может стать единственным решением, что спасет тебе жизнь.       Она уязвленно вспыхивает:       — Я не собираюсь присягать ему в верности. То, что я порвала всяческие отношения с Чарльзом, совсем не значит, что я готова отдать свою жизнь за короля. Я считаю его узурпатором.       Филипп сердито отзывается:       — Тогда мы с тобой снова оказываемся по разные стороны. Лично я публично присягнул его величеству, стоя на эшафоте, и я готов умереть ради него, нравится тебе это или нет.       При слове "эшафот" Джемма крупно вздрагивает и хватается за край стола, удерживая равновесие. Лицо ее бледнеет, и Филипп примирительно произносит, пытаясь сгладить ситуацию:       — Любимая, все образуется, обещаю. Нам просто необходимо продумать все возможные ходы и возможности отступления, необходимо быть готовыми к любым трудностям. И в какой-то степени поступиться принципами... хотя бы для вида.       Джемма несогласно встряхивает головой:       — Если я поступлюсь своими принципами, то в кого я превращусь? В незнакомого мне человека, готового удобно врать, лишь бы выжить. Есть то, чем можно поступиться, и то — чем немыслимо. Нет, любимый, и не проси меня идти против самой себя: я этого себе не прощу.       Филипп оставляет ее замечание без ответа, углубляясь в учебник по ботанике, и Джемма, постояв возле него, огорченно уходит на кухню. Филипп неожиданно ударяет кулаком по странице, потеряв контроль над эмоциями. Мерлин, ситуация совершенно безвыходная! Без Блэка они остались незащищенными, и это глупо отрицать. У него самого руки связаны, чтобы предпринимать какие-либо политические игры, а Джемма совсем не соображает, что делает. Нет, определенно, ее надо бы чем-то отвлечь, иначе она сведет с ума их обоих.       — А как твои занятия лепкой? — робко спрашивает Филипп уже поздно вечером, когда Джемма, все еще обиженно, разливает чай по новым фарфоровым чашкам, хотя они прекрасно обошлись бы и простенькими глиняными кружками. — Ты не хотела бы их возобновить? Твои статуэтки чудесные — ты знаешь, я не стал бы лгать.       Джемма прожигает его взглядом.       — Чтобы лепить, необходимо купить инструменты и материал, а ты сердишься на меня при любом новом приобретении.       — Я не стану сердиться, если ты приобретешь то, что отвлечет тебя от переживаний.       — Как показала жизнь, мои статуэтки оцениваются в гроши. Они не стоят тех затрат, которые я в них вложу, это пустая трата денег... Только если... Только если получить особый заказ. Знаешь, как заказывали Айрис — для выставки. Мои работы тогда тоже купили, и довольно охотно. Что, если я напишу Айрис — это покажется не слишком унизительно?       Филипп кладет в чашку ложку меда и аккуратно размешивает.       — Разумеется, нет, дорогая. Уверен, Айрис с удовольствием поможет тебе, вы же такие давние и хорошие подруги, вы еще в Хогвартсе были очень близки.       Джемма немного веселеет, но затем почтальон приносит коротенькую записку от Мэри Уилкс, и она снова становится мрачнее грозовой тучи. Да, ее моральное здоровье так расшатано, что любой пустяк вызывает то гнев, то слезы.       — И чего надобно этой девице?       — Мэри просит помощи по нескольким вопросам, — Филипп пробегает записку глазами. — И заодно хотела бы обсудить мои занятия в университете относительно возвращения на работу в их больницу.       Джемма ревностно возражает:       — Пусть не мечтает снова крутиться возле тебя. Ты женатый человек, и кроме того, работа в той богом забытой глуши не представляет для тебя никакого интереса.       Филипп спокойно убирает записку в карман.       — Я сам решу, Джемма, где работать и каким образом получать важный опыт. Больница принесла мне много полезных мелких навыков, так что не торопись отзываться о ней с презрением. И Мэри совсем не такая, какой ты себе ее представляешь: она очень благовоспитанная и скромная девушка.       Джемма криво усмехается.       — Бесспорно.       — Я не желаю слышать о ней ничего плохого. Если ты позволяешь себе опускаться до ревности, то это твой личный выбор. Я считаю ее своим другом и приглашу ее завтра вечером в дом аптекаря, — произносит Филипп тоном, не терпящим возражений. — Пожалуйста, держи себя в руках.       Но Джемма, разумеется, совершенно разучилась прилично вести себя в обществе: она встречает смутившуюся Мэри с напряженной и даже неприязненной улыбкой и не пожимает ее протянутую руку, но все же с видимой неохотой оставляет их с Филиппом наедине в аптеке, чтобы помочь Констанции с чаем и пирогом.       — Я вас поздравляю с женитьбой и возвращением в университет. — Мэри с облегчением выдыхает, когда за Джеммой закрывается дверь. — Я совсем ненадолго. Хотела бы узнать, не помогут ли мне в лечении больных некоторые травы: я нашла книгу бабушки о лекарственных травах, там что-то говорится о зельях... Я, разумеется, трижды перекрестилась, но читать не бросила, уж очень ценными показались свойства. Взгляните.       Филипп сразу же узнает справочник по зельеварению для студентов пятого курса и не видит смысла скрывать правду.       — Ваша бабушка была волшебницей, Мэри. У вас есть братья или сестры?       — Да. Младший брат с одиннадцати лет учился в интернате в Шотландии — так говорила мама — и только недавно его закончил, а сестре в августе пришло письмо о приглашении в какую-то далекую школу...       — Сколько детей в семье?       — Пятеро. Так, значит, это правда, и магия существует...       — Верно. Тот справочник, что у вас, не совсем полный. Я дам вам расширенную версию, и вы смело можете использовать свойства растений в дополнительном лечении пациентов. Я так и делал, только вы не обращали внимания.       Мэри задумчиво произносит:       — Теперь мне многое становится понятным: и почему родные прятали от меня правду, и почему я много раз замечала необычные вещи, касающиеся моей семьи. Выходит, мне магии не досталось — но знаете, я не огорчена. Мне бы хотелось быть хорошей ассистенткой для доктора, только и всего.       Филипп одобряюще произносит, глядя в ее чистые голубые глаза:       — Вы очень умная девушка, Мэри. Если у вас будут вопросы — приходите или напишите мне, я помогу вам чем смогу. Есть ли у вас сейчас тяжелые пациенты?       Мэри с готовностью отвечает:       — Да, миссис Хаксли. У нее воспаление раны, и доктор говорит, что придется резать, но боится, что она потеряет много крови... Но я прочла о травах, что могут снять воспаление, и думаю попробовать их использовать.       — Внутри раны гной?       — И много.       — Тогда попробуйте вот такой рецепт, я вам сейчас напишу... — Филипп вырывает листок из расчетной книги и наспех пишет состав специальной кашицы. — Накладывать утром и вечером под повязку; если в течение пяти дней воспаление не пройдет, значит, случай совсем запущенный. А ингредиенты для кашицы я вам сейчас заверну с собой абсолютно бесплатно.       Мэри слабо улыбается, наблюдая за его торопливыми движениями.       — Вы в своей стихии. И думаю, она подходит вам куда больше монастырской. Я вам желаю счастья и удачи.       За столом они разговаривают о новых веяниях в медицине, а Констанция вяжет у камина теплую накидку из пряжи, и у ног ее на коврике лежит Фобос.       — У вас получился замечательный пирог, — Мэри благодарит Констанцию, — я могу поделиться с вами замечательным рецептом пирога с яблоками и грушей. Правда, груш уже не купить, да и они нынче дороги, мы редко их себе позволяем.       — Вы умеете печь? — в голосе Джеммы слышится холодок.       Мэри некоторое время изучает ее лицо, прежде чем негромко ответить:       — Порядочная девушка моего круга обязана уметь готовить: без этого не выйти замуж, — она разводит руками и добавляет: — Вам не стоит беспокоиться, эти заботы не коснутся вас, миссис Принц.       Джемма отклоняется на спинку стула.       — Почему же? Чем я от вас отличаюсь?       — Джемма, прекрати немедленно, — произносит Филипп рассерженно. — Мы с Мэри друзья, верно?       — Конечно. Вам не о чем беспокоиться, миссис Принц, — повторяет Мэри твердо, вдруг уловив всю суть неприязни к ней со стороны другой женщины. — Я очень благодарна за помощь с травами.       Джемма, покраснев от замечания, уже собирается что-то резко возразить, как колокольчик в аптеке звякает.       — Я посмотрю, кто там и что понадобилось, — Филипп торопливо поднимается. — А вы берите еще кусочек пирога, Мэри, не стесняйтесь.       Господь наконец внял всем его ночным молитвам: в аптеке стоит господин Снейп. Презрев все правила приличия, Филипп поддается душевному порыву и горячо обнимает его. Человек, который так невероятно сильно нужен ему сейчас, снова рядом. Хвала ангелам господним!       И мир мгновенно приобретает краски, и дышать становится намного легче.       Капитан Розье, проводив Мэри, присоединяется к рассказам о кораблях и штормах, но Филипп, хоть и участвуя в беседе, не сводит глаз с аптекаря: тот кажется задумчивым и ушедшим глубоко внутрь себя.       — Не хотите немного пройтись? Дождь уже закончился, — Филипп кивает в сторону двери. — Оставим капитана развлекать дам историями: Джемма, по-моему, в диком восторге от морей и русалок.       Они накидывают плащи и выходят в сад; небо, до этого покрытое свинцовыми тучами, ясно, и ледяная луна заливает все бледным светом.       — Вы плохо выглядите, юноша, — Снейп скользит по нему взглядом, а потом придирчиво осматривает сад. — Что у вас происходит?       — Университет, который отнимает все право на семейную жизнь. — Филипп понимает, что его вопрос открывает ворота в бездну. — И Джемма нездорова. И я не чувствую никакой опоры под ногами. И денег нет никаких, кроме тех, что дал нам архиепископ. И чертова политика снова грозит разрушить все мое счастье.       Снейп плотнее запахивает плащ.       — Давайте-ка по порядку, юноша. Что с вашей женой? И на кой черт вы так рано женились? Стоило подождать хотя бы полгода или год, лучше два, чтобы, как вы говорите, обрести почву под ногами, которой нет. Я бы выделил вам комнату в доме, занимались бы себе спокойно и в ус не дули. Что, кровь взыграла?       — Именно. — Филипп на секунду опускает голову. — Не мог же я оставить девушку обесчещенной, потому что поддался зову сердца.       — Вы поддались зову, но отнюдь не сердца, — скептически произносит Снейп, глядя на него насмешливо. — Бросьте, тут назад не воротишь, раз так вышло — вы правильно сделали, что женились. Я предполагал другое, но вы, оказывается, тот еще нетерпеливый герой-любовник. А жена ваша ведет себя крайне нервно и явно недовольна происходящим. Вы поссорились?       Филипп проводит рукой по лицу. Наконец он может высказаться!       — Понимаете, все как раз наоборот. Мы ссоримся не потому, что Джемма мне мешает учиться — напротив, она пытается втолкнуть меня в любые мероприятия, связанные с медициной. Читает статьи, переписывает и перебирает мои конспекты, пытается познакомиться с преподавателями...       — Другими словами, она вами одержима.       — Верно. И я понимаю, что она все делает ради любви и из-за любви, но она меня незаметно душит. Мы женаты только около месяца, а я иногда уже думаю о том, что хотел бы побыть в одиночестве. Я боюсь, что она тронулась умом.       — Вполне возможно. И неудивительно после случившегося. Мы попробуем сперва успокоить ее нервы, а там уже картина станет четче. — Снейп оглядывается на горящие окна столовой. — Остальное расскажете завтра, но вы меня порядком встревожили.       Филипп чистосердечно признается:       — А мне стало гораздо спокойнее, сэр, потому что я знаю, что могу рассчитывать на вашу поддержку.       — Безусловно, юноша. Вы хотя бы помните, что за зелье надо пить вашей жене, чтобы вы еще и не произвели на свет с десяток симпатичных детишек? Это было бы прекрасным дополнением ко всем вашим проблемам.       Филипп густо краснеет и коротко кивает. Снейп посмеивается, похлопывая его плечу.       — Ничего, ничего, юноша. Все образуется, только запаситесь терпением. Эта та добродетель, что необходима каждому мужчине в его попытке стать хорошим отцом и мужем или добиться успехов в любой области. Я сам не слишком в ней преуспел, но вам необязательно повторять чужие ошибки. Когда я могу увидеть вас завтра?       Филипп перебирает расписание занятий в голове:       — В час дня: у нас будет перерыв между ботаникой и анатомией.       — Замечательно: я встречу вас у ворот университета. Расскажете мне все остальное где-нибудь в таверне неподалеку, заодно и пообедаете. Вы совсем исхудали, юноша, а вам нужны силы для учебы и жизни. Чем вас только кормили ваши чертовы праведники...       Капитан Розье с определенно мужским любопытством расспрашивает его о Мэри и, удовлетворившись ответами, заявляет, что навестит ее завтра, чтобы убедиться, что она не подхватила простуду в холодном дилижансе.       К изумлению Филиппа, после возвращения домой Джемма не сердится на него за замечание, сделанное перед Мэри, а садится на кровать и, закрыв лицо руками, разражается слезами.       — Какая я жалкая! Никогда не думала, что я стану такой жалкой...       Филипп опускается на колени возле нее:       — Джемма, успокойся, ты просто очень зря меня ревнуешь: я готов на что угодно, чтобы быть с тобой...       — Вот именно! А я — я стала жалкой. Все пытаюсь прежней стать, сильной, смелой, но не могу...       — Господин Снейп приготовит тебе настойку с успокаивающим эффектом. Ты просто очень много страдала, много пережила, едва не потеряла меня, но потеряла мать, а Альберт от тебя отказался — любой бы на твоем месте сломался. Помнишь, у его преосвященства перестали ходить часы, когда мы еще были детьми? Звякнули — и замерли. Механизм повредился.       Джемма обнимает его за шею, прижимаясь мокрой щекой к щеке.       — Господин Снейп будто мне в душу заглянул. Посмотрел так пронзительно — и усмехнулся. И я себя мгновенно презирать начала...       Филипп утешает ее как может. Рано или поздно темная полоса закончится, и за ней наступит солнечный рассвет, и у них обоих душа обретет гармонию, пусть и самую обычную мирскую, а не ту божественную, к которой он однажды стремился.       На назначенную встречу возле университета Снейп приходит не один: рядом с ним, недовольно хмурясь, стоит Кастор Блэк, положив ладонь на блестящий эфес шпаги. Он выглядит несколько жизнерадостнее, чем тогда, в особняке, и Филипп надеется, что боль утраты понемногу отпускает его.       — Здесь недалеко есть таверна "У гусыни", — произносит Блэк мрачно, кивнув в сторону старого рынка. — Там можно переговорить без опасения быть подслушанными.       Они располагаются за дальним столиком; служанка приносит им кувшин медового напитка и мясные закуски, Филипп же отдельно заказывает горячую похлебку и несколько ломтей серого хлеба на те несколько грошей, которые остались от его стипендии за прошедший месяц.       — За Поллукса, — Кастор поднимает кружку и выпивает ее залпом. — И за ваше счастливое возвращение, господин Снейп, вопреки всем козням судьбы. А то, что вы обвенчались без меня дьявол знает где, я вам никогда не прощу.       Снейп хмыкает, но после серьезно замечает:       — Ваш брат спас мне жизнь. Я никогда не забуду его благородный жест, хотя обычно на людей мне плевать. И я понимаю, что вы потеряли. Но черт возьми, зачем вы бросили Министерство? Очень, очень недальновидно.       — Они все до единого лицемеры.       — Весь мир лицемерен. Весь мир воняет гнильцой. Это не повод закрываться в глуши и заставлять жену любоваться капустными всходами, когда она мечтает о балах, господин Блэк.       Кастор смотрит на него исподлобья.       — Самое смешное, господин Снейп, что они предложили мне новую должность. Начальник отдела мракоборцев, шутка ли? Уж не знают, как еще привлечь мое внимание.       Снейп приподнимает брови и переглядывается с Филиппом, который только успевает попробовать первую ложку похлебки и обжигает рот.       — Вы будете самым большим идиотом в Лондоне, господин Блэк, если не согласитесь на данное предложение.       Кастор вдруг широко улыбается и хитро блестит глазами.       — Вот и я так подумал. И согласился. Чертов барон расхаживает по столице как ни в чем не бывало, и, между прочим, готовит на меня покушение с помощью оборотня, который ускользнул из наших рук. И возможно — на вас, Филипп.       Филипп от неожиданности давится похлебкой.       — Позвольте, но я не переходил барону дорогу. Я ему и представлен никогда не был.       — Вы лично — нет, но вы на стороне господина аптекаря. Этого достаточно, чтобы сделать вас своим злейшим врагом. Будьте вдвое осторожнее. И, разумеется, у нас остается прекрасный белокурый Флавиан Малфой — знаток лошадей и женщин, похожих на лошадей...       Снейп приглушенно смеется.       — Узнаю вас прежнего.       — Это заслуга Айрис. — Кастор встряхивает волосами, отгоняя лишние мысли. — Мою жену отравили кантареллой, и яд был изготовлен или самим бароном, или Малфоем и его приспешниками. Я очень хочу с ними поквитаться.       Снейп спокойно заявляет:       — Кантарелла смертельна. От нее нет противоядия.       — Но мы поставили именно на кантареллу — и выиграли жизнь. Я выиграл. — Филипп опускает ложку в суп и наспех пересказывает все ингредиенты, вошедшие в состав зелья. — Они никак бы не смягчили действие ни ртути, ни свинца, ни мышьяка. Следовательно, мы предположили верно.       Снейп достает из кармана камзола карандаш и листок бумаги.       — Повторите.       Филипп точь-в-точь воспроизводит рецепт и отстраненно думает, что в ту ночь на него нашло какое-то удивительное озарение.       Снейп долго разглядывает список ингредиентов, способ нарезки, порядок приготовления и наконец изрекает:       — Браво. Еще раз посмеете усомниться в своем таланте, получите хорошенький выговор.       Филипп смущенно принимается за еду.       — Нет никаких сомнений, что Малфой действует в интересах барона Селвина, — Снейп все еще недоверчиво разглядывает рецепт. — Вопрос в другом: зачем ему яд? Судя по расчетной книге, он произвел его уже в достаточном количестве. Как часто приходит мальчишка-посыльный?       — Раз в неделю. Иногда — два.       — И каждый раз покупает ингредиенты для ядов?       — Или их заменители. Я уже говорил про венерин башмачок. — Филипп разламывает кусочек хлеба пополам. — Они с бароном готовят что-то серьезное. Я бы хотел разобраться с ними до того, как они донесут на Джемму, ведь тогда беда неминуема. Что позволяет ваша новая должность, господин Блэк?       Кастор лукаво щурится.       — Арестовывать без особого разрешения. Очень упрощает любую ситуацию. У вас уже есть план, господин Снейп?       Тот согласно склоняет голову.       — В первую очередь мы проследим за посыльным, посмотрим, куда он нас приведет: в дом Малфоев или Селвинов — или совершенно в другое место. И оценим существующую там обстановку. Кто знает, какие твари там водятся. И на вашем месте, юноша, я бы срочно отправил жену в поместье господина Блэка, если тот не против. Осторожность никому не повредит.       Кастор поддерживает идею, заметив:       — Айрис будет несомненно рада гостям, поскольку мне необходимо остаться в Лондоне на неопределенное время, а трансгрессировать напрямую из особняка невозможно: на него наложены защитные чары. Мне пришлось около мили идти по лесу, чтобы после воспользоваться трансгрессией и добраться до вас.       Филипп уходит со встречи первым, чтобы не опоздать на практическое занятие по анатомии, и с сожалением думает о том, что Джемма ни за что не согласится уехать.

Гилберт

      В деревеньке на берегу реки, где проживает Мэри с семьей, не больше тридцати домов. Идя по мощенной булыжником улице, Гилберт ловит удивленные взгляды пробегающих мимо чумазых детей, одетых в простую поношенную одежду. Две ковыляющие старухи рассматривают его так, будто он свалился с другой планеты и внезапно попал прямиком в их края.       Дом Уилксов Гилберт узнает сразу, хоть и видел его в кромешной темноте дождливого вечера: двухэтажный, неказистый, с покосившимся крыльцом, но еще достаточно крепкий, чтобы вмещать большую шумную семью. Перед домом разбит яблоневый сад, уже давно облетевший из-за частых ветров и непогоды. Чуть поодаль бежит шумная река, через которую перекинулся старинный каменный мост, такой горбатый, что взойти на него зимой, при обледенении, наверное, не представляется возможным.       Гилберт подходит к окну передней и стучится и, не дождавшись ответа, заглядывает внутрь: Мэри, с распущенными золотисто-русыми волосами, что-то торопливо объясняет младшей сестре, прыгающей на месте.       Увидев Гилберта, она краснеет как мак и, схватив первую попавшуюся на глаза шляпку, надевает поверх вьющегося золота волос.       Гилберт с сожалением выдыхает, но знаком дает понять, что не осмелится войти в дом и будет ждать ее в саду.       — Зачем вы пришли, сэр? — Прямолинейность ее вопроса приходится ему по нраву.       — Убедиться, что вы не простудились вчера.       Мэри сердито поправляет старенькую шляпку. Волосы она заплела совсем просто, но со вкусом, и теперь они убраны в строгий низкий пучок.       — Я не первый раз езжу в холодном дилижансе в октябре, сэр.       — Простите мне мое беспокойство, — Гилберт внимательно ее разглядывает. При тусклом осеннем свете она кажется ему еще красивее, чем в сумраке. — Я не задумал ничего дурного. Вы заняты?       — Через полчаса отходит дилижанс до больницы. — Мэри достает из кармана старые часы и открывает крышку. — До того момента я свободна, сэр. Дождя нет; если желаете, можем прогуляться вон до того старого вяза по ту сторону реки.       Они неторопливо идут по дорожке, чуть размытой вчерашним ливнем: Мэри смотрит перед собой, не мешая Гилберту время от времени бросать на нее заинтересованный взгляд. Они поднимаются на каменный мостик и некоторое время любуются пейзажем: над бегущей рекой, мельницей и над лугом, что вдали, висит рассеянный молочный туман. На горизонте виднеется рыжий поблекший лес. Где-то среди ветвей надрывно кричит сойка. Пегие и черные коровы, мыча, слоняются по лугу, топча копытами пожухлую, но еще зеленую траву.       — Красиво, — негромко произносит Гилберт. — Я только сейчас осознал, как сильно скучал по Англии и ее беспросветной осенней тоске. Ведь на самом деле тоска эта — родная, она будто с детства живет в нас, и мы принимаем ее не с печалью, как иностранец, приехавший с солнечного юга, но с умиротворением и гордостью.       Мэри тихо отзывается:       — Я всем сердцем люблю свои родные места: и луг, и старый вяз, и этот мост. Правда, я нигде не бывала, кроме Лондона и городка с больницей, но я не очень-то и хочу. Говорят, где-то есть жаркие страны с ослепляющим солнцем, люди с раскосыми глазами, а у других кожа желтая или красная, а некоторые рисуют на своем теле узоры и ездят на слонах...       — Все так.       — Вы их видели? — она поворачивается к нему. — И они вас не убили?       — Они такие же люди, как и мы. Им незачем никого убивать.       — В таком случае я бы предпочла остаться дома, чем глазеть на странных людей, раз они из плоти и крови, а вовсе не страшные чудовища, угрожающие миру.       Гилберт опирается локтями о холодные камни.       — Так ведь это замечательно — дом. Я бы хотел, чтобы кто-нибудь верно ждал меня дома и бежал мне навстречу.       — А вы, наверное, видели уже сотню стран?       — В этом нет никакого толку. Нравы хоть и различаются, но суть людей одна: все хотят денег и славы. Я больше люблю океан, волны и ветер — они дарят свободу, они лучшие друзья, и даже в шторм с ними можно договориться.       Мэри впервые слабо улыбается:       — Вы умеете укрощать волны?       — Пожалуй, что так. — Гилберт щелкает часами на золотой цепочке. — Вы опоздаете на дилижанс, а мы так и не дошли до вашего вяза. Что же, попытаем удачи в следующий раз.       Мэри отводит взгляд. Ветер играет золотистыми прядями, выбившимися из прически, скрывая лицо.       — Вы, пожалуйста, больше не приходите, сэр.       Разумеется, она влюблена в этого студента, Принца, иначе и быть и не могло. Вечно он не успевает вовремя!       Гилберт понимающе отзывается:       — Ваше сердце отдано другому — я понимаю. Прошу прощения за мою назойливость, я не хотел вам надоесть или навязать свое общество даже ради пустого разговора. Вы не подумайте дурного, мисс Уилкс.       Тон Мэри смягчается, но в нем звучит укоризна:       — Нет, вы не правы. Но вы ведь женатый человек, сэр.       Гилберт опускает взгляд на собственную руку: на безымянном пальце невинно блестит обручальное кольцо. Он тут же снимает его и лихорадочно сует в карман.       — Я и забыл о нем. Как нелепо! Моя жена умерла три месяца назад, и я остался вдовцом с двумя детьми на руках. Вы простите, что я ввел вас в заблуждение, мне правда неловко.       Мэри как будто тихонечко выдыхает.       — Соболезную, сэр. Сколько лет вашим детям?       — Сыну, Роберту, шесть, а дочке, Ирэн, два.       — Сложный возраст. Я люблю детей: возня с ними придает моей жизни какой-то смысл, даже придает сил, а иногда и отнимает все силы... Вот и мой дилижанс, сэр. Из-за вас я могла опоздать, а ведь мне надобно сменить повязку миссис Хаксли, да и другие пациенты ждут. — Мэри энергично машет кучеру, чтобы тот остановился на краю дороги. — Вы все же больше не приходите. Ни к чему это, сэр. Как говорится, каждый сверчок знай свой шесток.       Гилберт категорически не согласен с этой несправедливой пословицей. Более того, он намерен презреть ее мудрость, потому что золотистые волосы Мэри слишком глубоко запали в его закаленную женским вниманием душу.       Студент Принц настолько погружен в себя и свои конспекты, что не догадывается, что же можно преподнести мисс Уилкс в качестве подарка, и только Констанция сразу со знанием дела заявляет, что мисс говорила о грушах.       — Я вам самые лучшие куплю, погодите только, — она снимает передник и кидает на стул. — Мужчинам ничего поручать нельзя, у вас глаза будто на затылок перескакивают, как только на рынок зайдете. Сидите тут смирно, я скоро вернусь.       Но Мэри не оказывается дома, когда Гилберт с корзинкой ароматных груш вновь трансгрессирует в деревеньку. Ее младшая сестра застенчиво и едва разборчиво лопочет, что у Мэри, мол, сегодня ночное дежурство, так что вернется она только утренним дилижансом.       Узнав адрес больницы, Гилберт оставляет девчушке груши и решительно перемещается в соседний городок. Он значительно больше деревеньки, и Гилберт сперва уходит не в ту сторону, теряясь в лабиринте улиц, но в конце концов уже в наступивших сумерках находит неприметное двухэтажное здание больницы.       Усевшись на жесткую скамью, Гилберт терпеливо дожидается своей очереди среди самого разного люда, размышляя о том, как резко повернулась его жизнь с обретением настоящей матери и сводной сестры, готовой на все ради своей цели.       Жену он особенно не любил: привлекательная и умная, превосходно воспитанная и образованная, она была выбором матери и не разделяла ни его интересов, ни желания проводить вместе досуг. Гилберту всегда было тесно в светских гостиных: взращенный ветрами и ливнями, он и сейчас предпочитает балам долгие прогулки в любую непогоду. И слова господина Снейпа о том, что рано или поздно ему захочется вернуться домой к любимой женщине, никак не отстают от него, мерцая в голове.       Гилберт до сих пор не навестил детей, потому что ему страшно. Что он скажет им? Он и помнит-то плохо, как они выглядят. И абсолютно не знает, как себя с ними вести, о чем говорить, какой подарок принести. Никудышный отец.       — Я ведь просила вас не приходить. — Мэри возмущенно указывает на стул, и Гилберт послушно садится. — Что у вас болит?       — Сердце.       На ней испачканный кровью и гноем передник, лицо бледное, волосы убраны под плотно завязанный синий платок, но даже такая одежда нисколько не портит ее очарования.       — Вы паясничаете, сэр, у меня нет на это времени.       Гилберт пытливо смотрит на нее.       — Вы ведь не на меня сердитесь, а на себя. Я угадал?       Мэри недовольно краснеет.       — Вы, сэр, слишком много себе позволяете.       — Какая вы суровая. Виноват, виноват, но ничего не могу с собой поделать. Хотите, чтобы я ушел, мисс Уилкс?       — Да.       — Мое общество вам ни капли не нравится?       — Нет, сэр. Идите домой. И прошу вас, оставьте меня.       Гилберт досадливо выдыхает. Вот же не девушка-цветок, а крепкий орешек! Тут любой мужчина с ума сойдет от таких решительных отказов.       В дверь громко стучат, и грубые мужские голоса требуют Мэри открыть им. Она только поводит плечом и не реагирует на оскорбительные выкрики.       — Это что за безобразие? — Гилберт хмурится. — И вы им это позволяете?       Мэри устало переставляет склянки на полке, проверяя содержимое.       — Это сыновья миссис Чен. Доктор сделал ей операцию, но не очень успешно, и теперь она практически не ходит, а этим мужланам такое совсем не по нраву. Они вынуждены обслуживать себя сами. Вот и вымещают свой гнев на мне уже вторую неделю, потому что доктора боятся.       Гилберт рывком распахивает дверь: перед ним стоят трое крепких парней, явно не слишком трезвых. Увидев его, они выпучивают глаза и ухмыляются.       — Какие-то проблемы, господа? — холодно спрашивает Гилберт, невзначай положив ладонь на эфес шпаги. — Сами пойдете вон или мне спустить вас с лестницы? Сами? Великолепно. Еще раз явитесь сюда и попробуете повторить ваши дрянные слова — я воткну шпагу вам в глотки, клянусь Посейдоном.       Он захлопывает дверь и прислоняется к ней спиной.       Мэри, подойдя к окну, провожает парней взглядом, в котором светится искреннее облегчение, а потом с полуулыбкой переспрашивает:       — Посейдоном?       — Считаю его своим покровителем.       — Скромно. — Мэри с мгновение колеблется, потом произносит: — Раз уж вы здесь, сэр, помогите мне с перевязкой миссис Хаксли. У нее так дрожит нога, что я не могу сосредоточиться при накладывании повязки. Только переоденьтесь, иначе испачкаете вашу форму, а я пока подготовлю лекарство.       Миссис Хаксли, вся дрожа от озноба, лежит в соседней комнате, обустроенной под палату. Мэри ловко откладывает одеяло в сторону и поднимает ночную рубашку, обнажая скверную рану чуть ниже колена. Она сильно отекла и неприятно пахнет гноем.       — Придержите за лодыжку. — Мэри кладет миску с зеленоватой кашицей на столик возле больной и берет с него скальпель и губку, смоченную в уксусе. — Миссис Хаксли, придется снова потерпеть. Готовы?       Пожилая женщина обреченно кивает, крупно дрожа.       Без каких-либо сомнений Мэри делает прокол и надрез, выпуская гной; стерев его губкой, кладет поверх раны кашицу и крепко обматывает повязкой.       — Вам легче?       — Не... немного.       — Отдыхайте. — Мэри моет губку и скальпель, а потом протирает последний раствором. — Благодарю вас за помощь, сэр, и не смею больше задерживать.       Гилберт бросает взгляд на часы: стрелка неумолимо движется к полуночи. Еще один день, в который он не решился навестить детей. Отвратительное, жалкое зрелище.       — Что-то еще, сэр? — Мэри вытирает руки, быстро взглянув на него.       — Я могу показать вам шрам от нападения кракена.       — Бросьте выдумывать-то, сэр, кракена не существует, это все детские сказки, чтобы ребятишки вели себя смирно. Господь с вами, идите домой.       — Не хочется что-то.       — Почему?       — Я прибыл в страну позавчера, а до сих пор не навестил детей. Просто не представляю, что я им скажу! — Гилберт болезненно морщится. — Вы всего не знаете, думаете, я вам про сердце вру, лишь бы покрасивее за вами поухаживать. А ведь на самом деле болит. Жену я никогда не любил, и презираю себя, потому что нисколько не скорблю по ее смерти, детей я толком не знаю: я был в море, когда они родились, был в море, пока они подрастали. Я слишком много отдал морю и ничего не оставил себе. Возможно, поэтому я и разучился жить на суше.       Мэри ворошит угли в печи и ставит на огонь маленький чайник.       — Давайте договоримся: вы завтра навестите детей, а после придете прогуляться до старого вяза и расскажете мне, как справились. А сейчас я вам заварю мятный чай, достану шоколадные печенья и угощусь сама: это мои маленькие радости и мой маленький грех.       — Что грешного в печенье? — Гилберт садится на скрипучий стул.       — Я не делюсь им с моей семьей. Понимаете, в большой семье все мгновенно исчезает — и бровью повести не успеваешь. А я люблю выпить чай в тишине, никуда не торопясь, и немножко помечтать.       — О чем?       — О работе в лондонской больнице. Рано или поздно я выйду замуж, — Мэри произносит это с невозмутимостью человека, который смирился со своей участью. — Нет, вы не подумайте, пожалуйста, будто это для меня каторга какая-то. Напротив: я ребятишек люблю. Я бы хотела большую семью, как у моих родителей. Но мне также хочется помогать людям. А мой муж, разумеется, откажет мне в этом желании. У женщины моего круга слишком много иных забот. Но мне приятны такие заботы.       Гилберт берет кружку из ее рук.       — Если бы я был вашим мужем, я бы предоставил вам возможность выбирать любое занятие на ваш вкус.       — Приятно, наверное, быть в таком положении. — Мэри прислушивается к шуршанию закипающего чайника. — Но я свой шесток знаю, а о вас практически ничего не ведаю, так что вы меня, сэр, заманчивыми рассуждениями не соблазняйте. Я на деньги и титулы не падка, не нужны они мне.       Гилберт на мгновение закусывает губу, потом произносит:       — Я вам груши принес, мисс Уилкс.       — Откуда вы узнали про груши?       — Констанция рассказала. Я хотел вас порадовать.       — Спасибо, сэр. — Выражение глаз Мэри неуловимо меняется. — Есть у меня одна слабость — сладости. Вы ее нечаянно угадали. А что нравится вам?       Гилберт решает не врать. В конце концов, вранье — страшный грех.       — Вы, мисс Уилкс. И клюква в сахаре.       От неожиданного сочетания она смеется и тут же одергивает себя, оглянувшись на палату со спящими пациентами.       — Меня мало кто умеет рассмешить. В семье мне дали прозвище "Невозмутимая Мэри".       Гилберт довольно хмыкает.       — Сочту это своей личной победой.       Мэри насмешливо отзывается:       — Вы не очень-то задавайтесь, сэр. Моего отношения к вам это все равно ни капельки изменит, мы с вами разного поля ягоды.       Гилберт пропускает ее слова мимо ушей.       — Я воображал, будто мне непременно нужна женщина с мечом наперевес, этакая Жанна д'Арк, бросающаяся в гущу сражений плечом к плечу со мной. А потом я понял, что ужасно ошибался: после всех штормов нужна тихая гавань. А вы — самая прелестная гавань, мисс Уилкс. С голубой водой ваших глаз и солнцем ваших волос.       — Это заманчивая новизна, сэр. Вот только она исчезнет, и я стану скучной, серой и глупенькой, Шекспиров ваших не читавшей. Не растрачивайте на меня ваши комплименты, только расскажите мне о дальних странах.       Гилберт охотно пускается в красочные воспоминания, увлеченно погружается в сапфировые пучины, скользит по белым гребешкам волн, лихо крутит штурвал, сражается пиратами и слушает сирен.       Мэри внимает ему, затаив дыхание, блестя вдохновленными глазами и подперев щеку рукой.       — Какой же вы смелый человек, сэр, — произносит она негромко. — Бесстрашный, я бы сказала. И как вы хорошо говорите! Вы меня заворожили, а ведь мне необходимо совершить ночной обход. Возьмите подсвечник позади вас и посветите мне, будьте моим помощником.       Мэри едва успевает подняться со стула, как за входной дверью раздаются шаги.       — Помогите! — отчаянный женский голос вспарывает ночную тишину. — Он истечет кровью!       Гилберт в одну секунду преодолевает двадцать ступеней, подхватывает раненого ребенка на руки и бежит наверх. Алая кровь заливает его капитанскую форму, в которую он уже успел переодеться. Мать мальчика, немолодая женщина, плача, с трудом поднимается следом, прихрамывая.       — Кладите сюда, — Мэри стремительно расстилает простынь на кушетку. — Что случилось?       — Говорила я своему: дрова наколол — топор убери! Малец схватил — да по ноге себе... Мисс, ангел, вы спасите сынишку, умоляю, я себе не прощу...       — И правильно сделаете. — Мэри одним движением разрывает ткань детских штанишек, мельком осматривая рану. Кровь продолжает бурно течь, заливая кушетку и пол. — Отойдите! И перестаньте рыдать. Сэр, инструменты позади вас — быстро.       Гилберт давно не видел врача, который бы работал так быстро — а Мэри всего лишь обычная помощница. Через десять минут уверенных действий ей удается остановить кровотечение и наложить специальную повязку.       — Оставьте ребенка здесь до утра. — Мэри снимает окровавленный передник и берет из шкафчика запасной. — Ничего его жизни уже не угрожает. Но впредь будьте внимательны. Дети в таком возрасте очень любопытны.       Женщина, причитая, уходит и Гилберт, повернувшись к Мэри, тихо замечает:       — Вы говорили, что я бесстрашный человек. Нет, мисс Уилкс, вы гораздо храбрее меня.       Мэри устало опускается на стул и молча допивает остывший чай.       — Если бы родители чуть больше времени уделяли своим детям, таких трагедий стало бы намного меньше. Отнесете ребенка в палату? Благодарю. А потом я совершу обход и немного подремлю. Вы не хотите спать? Уже около четырех.       Гилберт мягко качает головой.       — Я привык к ночным бдениям, мисс Уилкс, не беспокойтесь. Если нужно, я вас разбужу в нужное время.       — Да, пожалуйста, как только часы пробьют пять. В шесть придет доктор, я должна подготовить для него все бумаги о состоянии пациентов и особенно миссис Хаксли и мальчика.       Мэри засыпает так же быстро, как матросы, валящиеся без ног от усталости после трудового дня, и совершенно его не стесняется. Не раздеваясь, она ложится на низенькой кушетке у печи, подложив ладони под голову и чуть приоткрыв розовые губы.       Гилберт думает, что сам Господь познакомил его с этой девушкой, и встреча случилась совсем не зря, вот только не все в жизни легко получить сразу, как он к этому привык. Он всегда влюблялся сразу, вдруг, и так же быстро гас, как уголек, брошенный в темную морскую воду — но в этот раз чувство иное. Он и сам еще не осознает его до конца, только понимает, что Мэри — тот самый заветный образ, который он пытался разглядеть в женщинах долгие годы. Лиззи сперва казалась похожим на него, но ее невероятные амбиции, скачущие, как стадо диких мустангов, замечательны для наблюдения со стороны, но иметь такую женщину возле себя он остерегается, считая, что в основе счастья лежит баланс. Его носит по волнам — значит, жена должна, как бухта, укрыть его от ветра.       Попрощавшись с Мэри у порога ее дома, Гилберт обводит взглядом сад с бегающими и кудахчущими в нем курами и трансгрессирует в Эдинбург в старинный особняк Фосеттов, где живут родители его покойной жены Джорджианы.       Лакей проводит его в мрачноватую гостиную, обитую красным шелком и обставленную мебелью из черного дерева. На стене у окон прикреплены оленьи рога, в дальнем углу стоят рыцарские доспехи, в которых предок нынешнего хозяина дома сражался при Босворте на стороне Генриха Тюдора.       Господин Фосетт, импозантный мужчина с завитыми седыми усами, усаживается в кресло напротив и достает сигару. Он никогда не одобрял брак своей любимой дочери с человеком, который большую часть своего времени проводит черт знает где, но лучшей партии на тот момент не представилось, а Гилберт имел тринадцать тысяч в год. Вполне приятная сумма, чтобы содержать хоть ораву детей. И как бы господин Фосетт ни любил дочь, возможность выдать ее замуж за перспективного молодого человека с прекрасным доходом эту любовь перевешивала.       — Надолго к нам? — Он вальяжно кладет ногу на ногу. — Слышал, вас наконец восстановили в должности. Приятная весть.       — После трех месяцев беспробудного пьянства и черной работы очень вдохновляет, не стану спорить, — вызывающе отзывается Гилберт. — Я могу увидеть детей?       — Безусловно. Они сейчас в детской, только что переоделись к завтраку. Присоединитесь к трапезе?       — Не откажусь.       — У меня есть к вам деловое предложение. — Свекр кладет сигару на поднос и выразительно смотрит на Гилберта. — Детям нужна мать. Няньки и гувернантки, бесспорно, необходимы, но мать — та фигура, которую сложно заменить, пусть даже это не родная мать. Моя младшая дочь Джулия начинает выезжать в этом году, с племянниками она проводит достаточно времени каждый день и прекрасно ладит. Она не так хороша собой как Джорджиана, но вам и на нее было плевать, так какая разница, как будет выглядеть ваша вторая жена? Я дам за нее хорошее приданое: большой дом в Девоншире, лошадей и прислугу.       Гилберт дергает уголком губ. Фосетты крайне плодовиты: помимо дочери остается еще трое сыновей, ведь потомки великих рыцарей не должны иссякнуть.       — Боюсь, мои планы несколько изменились. Во-первых, я сделался наследником маркиза Лестрейнджа: его единственный сын мертв, а моя мать находится с ним в непосредственном родстве, так что мои дети получат его имя и титул. А следовательно, мой доход скоро составит примерно двадцать тысяч с небольшим, не учитывая тех десяти, что сейчас назначил мне морской департамент. Ваш дом в девонширской глуши меня не интересует. Кроме того, я не собираюсь проводить в море больше шести или семи месяцев в году, так что мне пришлось бы лицезреть вашу дочь добрых полгода, а я не имею на это никакого желания. Второй раз я намерен жениться по любви.       На скулах господина Фосетта ходят желваки.       — Познакомьтесь с Джулией — она умна и изумительно образованна.       — Помилуйте, ей шестнадцать.       — Что с того?       — Я намерен сам устроить свою личную жизнь, господин Фосетт, и уж явно не с девицей шестнадцати лет, только вылезшей из-под юбки гувернантки. Благодарю вас за неудивительное рвение, но составлять счастье вашей Джулии я предоставлю кому-нибудь другому.       Фосетт поднимается и смотрит на Гилберта сверху вниз.       — Вы дерзкий мальчишка, господин Розье.       — Не то что ваши предки, согласен. Доспехи впечатляют меня: не могу представить, что я бы добровольно влез в это громоздкое железо, а ведь люди еще умудрялись убивать друг друга, держа латной рукавицей меч или копье.       — Мои предки вершили историю Англии и вели ее к новым высотам! А ваши небось поддерживали узурпатора и содомита Ричарда, что делил постель с со своей племянницей!       — Понятия не имею: история семьи никогда не была мне интересна. — Гилберт демонстративно зевает.       Господин Фосетт мрачно и угрожающе изрекает:       — Я вам детей не отдам, если вы посмеете отказать в моем великолепном предложении. Моим внукам нужна мать с безупречной родословной и репутацией. Подумайте, господин Розье, не горячитесь, я не прошу вас давать ответ немедленно.       Пожав плечами, Гилберт заглядывает в детскую: младшая дочь родилась в его отсутствие, и он совсем ее не помнит. Она похожа на Джорджиану: те же болотного цвета глаза, то же выражение насупленного личика, и только подбородок у нее волевой, как у него самого.       — Папа! — кричит Роберт, бросая лошадку и подбегая к нему. — Папа приехал!       Гилберт радостно подхватывает его на руки, улыбаясь. Страх оказаться чужаком для своего собственного сына немного отступает.       — Как твои дела, приятель? Покажи мне все свои игрушки... Ого, какой у тебя огромный солдатик! Как его зовут? Он, наверное, защищает тебя ночью? Я, приятель, без подарка, ты уж прости. Но после завтрака мы отправимся в лавку и купим тебе все, что захочешь, договорились?       День с сыном пролетает довольно быстро, хоть и утомительно с непривычки: угождать шестилетнему ребенку оказывается сложнее, чем командовать целым экипажем. Наспех пообедав и расставшись с Робертом, Гилберт трансгрессирует в деревеньку, где расположен дом Уилксов.       Мэри уже ожидает его на горбатом мостике, кутаясь в черный шерстяной плащ. Ее тоненькая фигурка то появляется, то исчезает в вечернем тумане, и Гилберт почти бегом взлетает по скользким булыжникам, боясь, что видение исчезнет.       — Очень вкусные груши. Я бы принесла вам кусочек пирога, сэр, но мои родные уже все съели. — Мэри смотрит на него изучающе. — Вы повидались с детьми?       — Да. Все вышло даже удачнее, чем я предполагал. Малец меня помнит, и на том спасибо господу. Вы мне здорово помогли, мисс Уилкс.       — Я рада. — Мэри с минуту молчит, потом убедительно произносит: — Не оставляйте их надолго, и вы станете друзьями. Дети всегда чувствуют настоящее отношение к ним, вы от них не спрячетесь.       Она — ожидаемо — едва заметно дрожит: ледяной туман пробирается сквозь одежду, сковывает движения, поднявшийся ветер кружит мертвую листву.       — Господин Розье, — Мэри кладет руки на каменные перила. — Пожалуйста, не приходите больше. Это наша последняя встреча — обещайте мне.       — Невозможно.       — Обещайте, сэр.       — Только если вы дадите мне честный ответ, мисс Уилкс. Я вам неприятен? Если да, если я вас отталкиваю — я навсегда исчезну.       Мэри опускает глаза, явно борясь с собой. Ложь ей противоестественна, но и правду открывать непросто. Гилберт ее не винит: ей есть что терять.       — Совсем напротив, сэр, — мучительным шепотом сообщает она. — Вы мне приятны, ваша улыбка словно немного рассеивает мрак, и больше всего мне любы ваша искренность и ваша готовность помочь тому, кто слабее вас. Это показывает благородство вашей души. Вот только человек вашего положения не женится на таких, как я. Вы не подумайте, что я принижаю себя, сэр; о нет, я знаю себе цену, я знаю, что ничем не хуже девушек вашего круга, но тем не менее женятся именно на них, а с такими, как я, лишь приятно проводят время. Возможно, я ошибаюсь в ваших намерениях, сэр, но я не хочу испытывать судьбу, так что вы не серчайте, коли я не права, но нам обоим правильнее забыть друг о друге. Я вам желаю только добра — и прощайте.       И она, не взглянув на него, решительным шагом направляется к дому.       Постояв в промозглой темноте, Гилберт возвращается в Аппер-Фледжи и впервые за последние два дня засыпает счастливым мертвецким сном, немножко опьянев от счастья. Ему снится Мэри в розовом платье, смотрящая в воду с горбатого мостика, окутанного туманом.

Северус

      Когда Джемма появляется в саду, Северус заканчивает вскапывать грядку, вытирая со лба пот рукавом рубашки. На улице так холодно, что изо рта идет пар, но от физического труда ему жарко, так что плащ и камзол валяются неподалеку, скинутые в порыве раздражения.       — Вы разучились пользоваться магией? — Джемма приподнимает брови, насмешливо глядя на его страдания.       Северус зло щурится, выпрямившись.       — Видите ли, моя жена считает, что таким образом семена взойдут лучше. Пожалуй, мне проще вскопать чертову землю, чем попробовать ее переубедить. Дайте мне десять минут, и я покончу с этим. Чтобы еще раз я соглашался на подобную чепуху!       Джемма терпеливо наблюдает за его стараниями. Воткнув лопату в дальний край грядки, Северус поднимает одежду с земли и, накинув плащ, переводит на нее испытующий взгляд:       — Что вы хотели?       — Понимаете, я думаю, что Филиппу стоит поехать на медицинскую конференцию в Лондон. Он наотрез отказывается, убеждая меня, что пропустит лекции. Не могли бы вы подтолкнуть его к правильному решению? Очевидно, что конференция по значимости не сравнится с лекциями...       Северус устало выдыхает. Он весь взмок и желает только горячего чая. Странным образом идея Джеммы об участии в конференции не вызывает у него отторжения.       — Я подумаю, что могу сделать. Миссис Принц, вы выглядите чересчур встревоженной. Как вы спите?       — Ужасно. Иногда я ворочаюсь до рассвета. — Джемма переступает с ноги на ногу. — Я все время боюсь, что что-то случится. Филипп говорит: уезжай! Никуда я не поеду, потому что бесполезно бежать, я только поставлю под угрозу безопасность Айрис. Еще одного покушения ее нерожденное дитя не выдержит.       Северус проводит пальцем по губам, размышляя над ее словам. Доля правды в них есть: при желании сторонники Чарльза достанут ее хоть из-под земли, а ребенок Айрис непременно должен появиться на свет, хочет этого Министерство или нет.       — Я сейчас вам приготовлю зелье, оно усыпляет довольно крепко и помимо этого имеет расслабляющий эффект. Вам необходимо успокоить нервы, миссис Принц. Худшее давно позади.       Джемма следует за ним в дом.       — Я приношу Филиппу одни несчастья. Он часто недоволен мной, но я же вижу, как ему сейчас непросто, и жажду помочь. А он сердится! Что плохого в том, что я пыталась связаться с профессором Сэндли насчет статьи?       Северус пропускает ее в помещение аптеки и прикрывает дверь. Из кухни раздаются приглушенные голоса Гермионы и Констанции, обсуждающих, сколько рядов базилика им понадобится в следующем году.       — Во-первых, я позволю несвойственное себе замечание: мне понравилось, как вы расположили ингредиенты на полках. Намного удобнее, чем до этого — признаться, я всегда полагал, что вербена и жимолость хорошо соседствуют. Только ни слова моей жене, договорились? Во-вторых: дайте Филиппу ошибаться самостоятельно. Я попробую поговорить с ним, но не буду настаивать в случае отказа и вам не советую. Ему необходимо — подчеркиваю: необходимо — найти свой путь самому, осознать, кто он такой — после всех событий.       Джемма слушает его внимательно, но вряд ли пока что слышит. Она исхудала и совершенно бледна, и только большие глаза по-прежнему красивы. Они снова отдаленно напоминают ему глаза его матери, и когда Гермиона окончательно разбирается с посадкой семян, едва не выведя его из себя просьбой прокопать еще на пол-ярда шире, Северус просит:       — Ты не могла бы показать мне свой справочник магических родов?       Гермиона сдувает прядь волос с раскрасневшейся от холодного воздуха щеки. Она наконец добилась завершения посадки всех растений, которые возможно посадить осенью, и теперь готова заниматься остальными делами.       Северус разочарованно обнаруживает, что один из его предков женился на итальянке в начале девятнадцатого века, и захлопывает книгу.       — Учитывая, сколько ошибок делают в учебниках зельеварения, не удивлюсь, если и в справочнике полно фактических неточностей.       Гермиона поджимает губы, пряча книгу обратно в шкафчик.       — Справочник пишут по архивным документам, Северус.       — Как раз об этом я и говорю. — Северус обнимает ее за талию и сажает к себе на колени. — Побудь со мной хотя бы несколько минут. С тех пор как мы приехали, ты бесконечно чем-то занята. Или мы оба чем-то заняты — но совершенно не тем, чем бы мне хотелось.       Гермиона обнимает его за шею и нежно целует. И на короткое время в спальне наступает восхитительная тишина.       — Возьми палочку, — Северус неохотно отстраняется от ее губ. — Пока не явился Блэк, есть время потренироваться в окклюменции.       Окклюменция Гермионе дается тяжело, но ее удивительное стремление преуспеть во всех сферах магии несколько упрощает ситуацию, и в конце концов усердие начинает давать некоторые результаты, так что Северус считает, что базовый уровень они изучили.       — Усложним задачу. До сегодняшнего дня я пытался получить доступ к воспоминаниям, которые не особенно тебе ценны. Но представим, что в твою голову решил забраться тот, кому нужна информация о твоих личностных отношениях, целях или переживаниях, чтобы проверить, на чьей ты стороне. Он попробует тебя раскачать — выбить из колеи, а потом получить желаемое. Чем больше ты будешь нервничать, тем легче ему выполнить задачу. Самое главное условие — оставаться спокойной. Раз, два, три... Легилименс!       Северус знает, что делает. Он получал информацию подобным способом множество раз и абсолютно не заботился ни о совести, ни о морали. И он готов к тому, что Гермиона, с яростью вытолкнув его из воспоминаний после нескольких секунд борьбы, за которые ему удалось увидеть нужное, воскликнет:       — Это переходит всякие границы, Северус!       Он цинично усмехается.       — Все верно. Никто не станет с тобой церемониться.       В ее глазах пылает негодование. Ожидаемо: он приоткрыл ту часть, что касалась ее любовных отношений с Уизли, и сам абсолютно не рад увиденному, но их эмоции сейчас неважны. Важно ее умение сосредоточиться.       — Вот видишь, как легко вывести тебя из равновесия.       Гермиона открывает рот, собираясь высказать все, что о нем думает, и тут же закрывает, осознавая, что он прав. И еще яростнее сжимает палочку.       — Похоже на психологическое насилие.       — Это и есть психологическое насилие. Попробуй еще раз.       В этот раз Северус не дает ей сосредоточиться и не произносит заклинание вербально, отчего Гермиона теряет драгоценное время, и только спустя минуту или две ей удается отразить его вторжение, тяжело дыша. Северус успевает увидеть все, что намеревался.       — Не получается. — Левая рука у нее снова в кровоточащих ранках. — Ты даже не предупредил, что меняешь тактику. Нельзя так подходить к обучению, Северус. Ты слишком жестокий.       — Ты почти справилась.       — Почти! И открыла тебе нараспашку то, что сама не хочу вспоминать. — Глаза ее блестят от выступивших слез. — Я чувствую себя так, будто меня... Будто меня заставили заниматься этим на глазах у зрителей, как шлюху в борделе.       Северус выдыхает. Ему неприятно причинять ей боль, но иного выхода нет.       — Представь, что они будут видеть те же сцены, только с моим участием. И смаковать их. О, среди сильных легилиментов немало извращенцев, поверь.       Гермиона смотрит на него с неподдельным ужасом.       — Даже не хочу знать подробности.       — Попробуем еще раз?       — Нет. Я не могу. Пожалуйста, на сегодня хватит, Северус.       Он убирает палочку в карман.       — Как скажешь. Иди ко мне. — Он пытается ее обнять, чтобы успокоить, но Гермиона делает резкий шаг назад, предупреждающе выставляя раненую руку. — Что случилось?       — Мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Я не могу так... Все мои личные, сокровенные границы просто уничтожаются этими занятиями. Мне физически плохо, честное слово, меня даже подташнивает.       Северус бесстрастно поводит плечом.       — Типичные побочные эффекты легилименции. По-другому не выйдет. Но я уверен, что она тебе пригодится, а интуиция меня редко подводит.       Гермиона категорично замечает:       — Если ты продолжишь использовать мою интимную жизнь как упражнения в магии, то я через неделю переберусь обратно в свою старую спальню. Есть некий предел того, что я морально готова терпеть.       — Тогда в следующий раз мы попробуем другое воспоминание после того, как ты попробуешь обмануть меня, подсунув мне вместо Уизли кого-нибудь другого на твой выбор. Представь, что у тебя была связь с Макклаггеном.       Гермиона ожидаемо краснеет, как пион.       — Мерлин святой, Северус! Почему обязательно Макклагген? И откуда ты знаешь, что он мне нравился?       — Из твоей головы. Просто попробуй.       — Тогда прямо сейчас, — она негодующе поднимает палочку. — Начинай!       Северус снова без предупреждения вторгается в ее разум, но Гермиона, не закрываясь, послушно выполняет его задание, и цвет волос Уизли становится из огненного каштановым, и черты лица отдаленно напоминают самовлюбленного гриффиндорца.       — Подозрительно быстро получилось, — ворчливо произносит он, когда Гермиона победоносно смотрит на него. — В это время я успел получить информацию о крестраже, что осталась неприкрытой. Нельзя чересчур сосредотачиваться на одном воспоминании — упустишь другие.       Гермиона бессильно топает ногой. Пожалуй, на сегодня действительно хватит, да и внизу, в холле, уже раздается веселый голос Блэка, приветствующего Констанцию и Розье.       — Я не понимаю, почему вы не хотите арестовать оборотня в доме барона. — Блэк хмурится, слушая план Северуса по поимке Сивого. — Сразу обоих и схватим, и дело с концом.       Северус отрицательно качает головой.       — Оставьте барона мне: с ним необходимо действовать стремительно, но ситуация еще неподходящая. Он легко из нее выкрутится. Кроме того, он еще нужен мне на свободе. Мы узнаем место и время покушения, и вы приведете с собой Олливандера с маховиком времени. Вы способны такое провернуть?       Кастор задумчиво запускает пальцы в волосы и отзывается:       — Думаю, что сложностей не возникнет. Я сегодня подписал контракт о вступлении в должность, и скажу вам, друзья, что мои полномочия воистину безграничны. Но каким образом вы собираетесь добыть информацию о покушении, господин аптекарь?       — Это уже не ваша забота, господин Блэк. Однако поздравляю вас с возвращением. Как поживает ваша матушка?       Блэк резко мрачнеет.       — Страшно на меня обижена. Матушка свято уверена, что ее отсутствие в особняке приведет его в хаос, ведь мы с Айрис слишком неопытны, чтобы управлять домом. Я же убежден в обратном: Айрис чудесно справится с ролью единоличной хозяйки, а я наконец перестану чувствовать себя десятилетним ребенком.       Тем же вечером Северус с Гермионой в мантии-невидимке трансгрессируют к особняку барона. Ворота действительно находятся под защитой, как и говорил Блэк, передавая слова Беаты Мракс, но Северус справляется с ней ленивым взмахом палочки.       — Держись возле меня, — обращается он к невидимой Гермионе, вступая внутрь сада и на ходу накладывая на швейцаров Конфундус. — И помни: твое дело — бумаги.       Ее шепот едва слышен в холодном вечернем воздухе:       — Я все равно не понимаю, с чего ты взял, будто Сивый живет у барона. Неужели тот стал бы держать так близко опасного оборотня?       Северус воздерживается от ответа, находя его очевидным. Барону необходим контроль над Сивым и его сородичами, а такое возможно только при условии частого и близкого контакта.       И, как практически всегда случается, Северус оказывается прав. Дверь, запечатанная охранным заклинанием, ведет из подвального помещения в небольшой подземный ход, заканчивающийся полукруглым помещением. В нем находятся трое оборотней: двоих Северус связывает и накладывает Силенцио, третьего — Сивого, обездвижив, отрывает от земли, заставляя зависнуть над полом. Легилименция отчего-то не работает: в голове у Сивого лишь обрывки сцен и бессвязных воспоминаний, и барона Селвина там и в помине нет. Сивый только мычит и мотает головой из стороны в сторону.       А барон изумительно хорошо играет. Только кто его такому научил? Даже Темный Лорд не был настолько осторожен в отношении своих двойных шпионов.       И тогда Северус, потерев запястье и будто разминая его, коротко вдыхает влажный земляной запах подземелья. Ничего не остается, как использовать старые методы. Мракоборцам этого столетия они еще разрешены.       — Круцио! — произносит Северус без особенного труда, потому что Сивый вызывает у него лишь отвращение. Тот только яростнее мотает головой и протяжно не то воет, не то стонет. — Когда назначено нападение на Блэка? Говори!       И дает ему небольшую передышку. Сивый смотрит на него не с мольбой, но с дикой ненавистью.       И молчит.       — Круцио! — спокойно продолжает Северус. У него довольно терпения в пытках. Он в них преуспел — разумеется, не по своей воле. — Мы можем играть в эту игру до тех пор, пока ты не сойдешь с ума. Если расскажешь правду быстрее — Министерство сделает ради тебя исключение.       И снова опускает палочку.       Сивый жадно ловит воздух ртом. Глаза его налиты кровью, лицо бледное и бескровное, будто он на грани потери сознания.       — В следующую пятницу в девять вечера, в парке у Уайтхолла: Блэка выманят приманкой. Его дружка Леннокса тоже велено убрать.       — Ты будешь один?       — Втроем.       — Что за приманка?       Тишина.       Северус снова поднимает палочку, но Сивый, измученно моргнув, хрипло выговаривает:       — Письмо от барона с просьбой о встрече.       — Великолепно, — произносит Северус удовлетворенно и холодно добавляет: — Обливиэйт!       В свете догорающего камина он наблюдает, как Гермиона медленно раздевается и вешает платье на край ширмы. Красноватые отблески скользят по ее обнаженному телу, пока оно не скрывается под шелковой ночной рубашкой.       — Ты меня боишься?       Гермиона не сразу оборачивается, несколько секунд разглаживая руками атласную юбку.       — Нет.       — Никогда не лги мне.       — Я не лгу. Я смотрела в твое бесстрастное лицо там, в подземелье, и сперва мне стало больно. — Гермиона садится на кровать и поджимает под себя ноги. — Больно оттого, что тебе пришлось пережить, чтобы стать таким, а потом страшно от мысли, что ты смог бы стать вторым Темным Лордом, если бы очень сильно захотел.       Северус не собирается ей рассказывать, что очень давно он был юн и тщеславен и подобные мысли действительно существовали в его голове. Но совсем недолго.       — У меня для тебя подарок, — негромко произносит он, кивнув на стол. — Посмотри.       Гермиона берет с лакированной поверхности медальон Ланселота. На обратной стороне выгравированы их инициалы.       — Только ты способен подарить мне великий магический артефакт, считая его своей собственностью. — Она смущенно улыбается. — Это самый романтичный подарок на свете, Северус.       Он помогает ей застегнуть замочек тусклой цепочки и, приспустив ночную рубашку, целует ее круглое маленькое плечо.       — Когда Дамблдор просил меня убить его, он считал, что моей душе будет нанесен не слишком большой урон — точнее, его не будет вовсе. Возможно, он считал, что я давно потерян и пал настолько сильно, что об искуплении не идет и речи, и еще одна жизнь не изменит чашу весов, и так склоняющуюся в сторону ада. Возможно, он имел в виду другое: что мой вопрос о душе, напротив, перечеркнет прошлые убийства. Да, на моих руках есть кровь, Гермиона: вынужденная и та, что пятнает мою душу грехом убийства. Я не отказываюсь от прошлого. И оно имеет свой жестокий отпечаток. Но ты не должна меня бояться.       Гермиона берет его лицо в ладони и ласково целует, и только тогда Северус с облегчением расслабляется. Ему показалось, что за ужином она смотрела на него, будто внутренне сжавшись, будто увидев в нем незнакомого для себя человека, чья мораль отталкивает ее.       — Я боюсь только за тебя, любимый, — шепчет она чуть слышно, и Северус, прижавшись к ней, увлекает за собой в тепло постели.       Утомленные любовью, они некоторое время лежат в объятиях друг друга, слушая потрескивание поленьев.       — Филипп необычайно талантлив, — сквозь подступающую дремоту произносит Северус. — Он сумел сделать противоядие, о каком я в его возрасте, возможно, и догадался бы, но явно не в такой ситуации за считаные минуты. Интересно, от кого у него этот дар.       — Никогда не знаешь наверняка, — отзывается Гермиона сонно, поправляя подушку. — Иногда он переходит от родителей, иногда — от прапрадедушки. Думаешь, в зельеварении он преуспеет гораздо больше, чем в обычной медицине?       Северус закрывает глаза. Тепло любимой женщины рядом — больше ему нечего желать.       — На данный момент — бесспорно. Но с таким талантом Министерство примет его на работу хоть сегодня в полночь. А пока пусть борется за свою мечту, и я помогу ему в этой борьбе.       Джемма оказывается точной в наблюдениях: мальчик-посыльный приходит за очередными ингредиентами с утра. Северус, спрятавшись в углу аптеки под мантией-невидимкой, выходит следом за ребенком, как только тот, получив из рук Джеммы заказ, шагает за пределы помещения.       Дойдя до конца улицы, мальчишка осторожно вытаскивает из кармана шнурок — и спустя минут пять тот вспыхивает синим цветом. Ухватившись за капюшон его плаща, Северус перемещается вместе с мальчиком — и сразу же узнает место. Перед ним возвышается поместье Малфоев. По усыпанным красным гравием дорожкам важно расхаживают павлины.