Когда приближается гроза

Филипп

      Они лежат в постели в объятиях друг друга, и Филипп нежно поглаживает Джемму по волосам, что темным озером расплескались по подушке.       — Ты ведь простил меня? — тихо спрашивает Джемма, нежась под его лаской.       — Я себя не простил. Вообразил себе черт знает что, даже что ты любишь Чарльза, а не меня. Вероятно, это и привело меня тогда в непростительное бешенство, когда я увидел проклятые письма.       Джемма тихонько смеется.       — Я так и подозревала. Ты ведь не знаешь... Чарльз предлагал мне стать его любовницей еще в Риме, когда тебя держали в Тауэре, он и раньше — там, на пристани, если помнишь, — звал меня с собой. Но я осталась в Англии, потому что я люблю тебя, а не его. Даже если бы он предложил мне стать его законной супругой — я бы выбрала тебя.       Филипп переворачивается на спину и переводит взгляд на темные балки потолка. Червячок сомнений относительно ее последних слов еще поднимает голову в его душе.       — Теперь все будет иначе, обещаю.       — Да, — твердо произносит Джемма и целует его в обнаженное плечо. — Ты мой муж, и я не желаю больше соревноваться в том, кто из нас главнее. Я словно защищаюсь и одновременно пытаюсь все держать под контролем, глупость такая! Но, Филипп, мне правда необходимо себя чем-то занять. Я не могу сидеть сложа руки, это сущая пытка для меня. Я привыкла быть деятельной.       Филипп приподнимается, чтобы лучше разглядеть выражение ее лица в сумерках спальни. Когда он нашел письма, ему казалось, что все отношения между ними разрушены безвозвратно, и это ощущение некоторой пустоты еще преследует его, но вместе с ним постепенно возвращается та нежность, что он испытывал к Джемме до ее помолвки, до пыток, до похищения — та самая, что он почувствовал в Риме.       — Я предлагаю тебе почитать научный труд "О внутренних деятельных силах организма", что я вчера принес из библиотеки. Он относительно свежий, и я с хотел бы обсудить с тобой некоторые моменты: это совершенно иной взгляд на медицину, и, думаю, скоро он станет ведущим. Ты ведь у меня настоящая умница, Джемма.       — Неправда. Я совсем бестолковая! Вчера миссис Снейп учила меня варить похлебку. — Голос ее жалобно дрожит. — И мне казалось, все идет хорошо, но когда она ушла и я решила все повторить сама... Какой стыд! Если ты... Если ты будешь смеяться...       Филипп все равно не сдерживается и смеется так громко, что Джемма насупливается, как дитя, и обиженно отворачивается. Смех действует будто лекарство от потрясений, и с каждой секундой ему становится все легче, и боль, как заноза, застрявшая в сердце со дня их ссоры, наконец смывается потоком любви и прощения.       — Милая, не бывает так, чтобы все получилось сразу. — Он наклоняется и целует ее в щеку. — Запасись терпением. У тебя его нет, будем честны, так что придется немного потрудиться.       — О, Филипп, — Джемма поворачивается к нему и обвивает его шею руками. — Скажи, что ты все еще желаешь меня, как раньше... Скажи, я хочу слышать. Я казалась себе такой жалкой и беспомощной, что думала, будто ни один мужчина не взглянул бы на меня как на женщину и что ты только из жалости ласкаешь меня.       Филипп поучительным и в то же время смешливым тоном отзывается:       — Если бы мы были на лекции в университете, я бы сказал тебе, что мужчины устроены довольно примитивно и никогда не ласкают тех, кем не мечтают обладать. Возбуждение зависит от многих факторов, но к нему нельзя принудить. А если мы отбросим все умные слова, то...       И он, взяв ее ладонь, опускает ее вниз, к той части его тела, о которой вести публичные лекции не принято. Джемма пунцово краснеет под его взглядом, но все же не отстраняется.       — И почему только девушкам никогда не объясняют, как устроены мужчины? Матерям стоит готовить их к замужней жизни, а не внушать всякий вздор про целомудренное поведение и честь. Дядя вечно напоминал мне о скромности, одевая в шелк, говорил, с кем из дам можно разговаривать, а от кого стоит держаться в стороне, — шепчет Джемма одновременно восхищенно и с каким-то благоговением, будто открыла для себя некую тайну. — А я так смущалась все это время... И боялась тебе сказать, что... что мне немного неприятно, когда ты... словом, когда все только начинается. И потом...       И она торопливым сбивчивым шепотом говорит о том, что чувствует во время их близости, которая ему самому казалась замечательной.       Филипп с облегчением выдыхает. Значит, еще одно недопонимание наконец обнаружено. Возможно, оно отчасти и влияло на все остальные.       — Боже мой, Джемма! Почему ты сразу мне не сказала?       Она сконфуженно оправдывается:       — Никто не говорил, как должно быть на самом деле. Я думала, что так все и происходит, а все эти восторги придуманы исключительно мужчинами. Моя maman нарочно избегала всех разговоров. А все эти любовные сплетни при дворе и рассказы о французских непотребствах мне не были интересны, я пропускала их мимо ушей.       — Полагаю, это к лучшему. При дворе короля Людовика творится совершенный безнравственный мрак.       Джемма с любопытством переспрашивает:       — Тебе правда так приятны мои прикосновения?       — Ты поразительная женщина. Ты столько времени играла в дворцовые интриги своего дяди и шпионила ради Чарльза, фехтовала и носила мужское платье, но так и не поняла одну простую вещь о мужчинах. Мы очень часто думаем не головой. И не эмоциями, как вы. Мы думаем совершенно другой частью тела, и если женщина достаточно опытна, то может водить за собой мужчину, что малого теленка.       Джемма приподнимает брови.       — Так вот почему фаворитки и куртизанки так смущают мужские умы. Я наивно полагала, что это все простое кокетство и умение подать себя так, чтобы завлечь мужчину — все эти пошлые декольте... И я порой сама кокетничала ради информации. Но ты, ты, весь из себя святоша, такой покорный ученик католической церкви, откуда ты все знаешь?       Филипп невесело усмехается.       — О, у нас много всякого происходило в семинарии. Не совсем как при дворе короля Людовика, но историй с лихвой хватало. Как-нибудь я тебе расскажу...       Филипп приникает губами к ее губам и накрывает ее тело своим. Ему слишком сложно думать и вспоминать в это мгновение, и все, что ему сейчас необходимо, — показать своей жене, что такое наслаждение, и никуда не торопиться.       ...В королевской академии гвардейцев занятия фехтованием проходят каждый день, однако Филиппу выделяют на первое время четыре часа в субботу — с восьми утра до полудня с двумя короткими перерывами.       Представившись и выстроив перед собой доверенных ему юношей, Филипп прохаживается между рядами, справляясь с нахлынувшей неуверенностью, которая проходит довольно быстро, стоит ему приступить к проверке умений своих подопечных.       — Разбейтесь по парам, господа, и продемонстрируйте мне французскую первую позицию. Вас учат разным школам или только одной?       — Одной, сэр, — слышатся голоса. — Английской.       — Английской школы не существует как таковой. — Филипп качает головой. — Она сочетает в себе разные элементы школ и абсолютно бестолкова. Мы начнем с чистой французской техники, а потом вернемся к итальянской и испанской. Готовы? Начинайте.       Шпаги звонко приветствуют друг друга. Филипп, проходя мимо и глядя на фехтующих, тут же комментирует:       — Кисть неправильно лежит. Вы слишком открываетесь. А вы, господин, уже давно труп... Вы неверно опираетесь ногой...       Он делает с десяток замечаний и наконец дает знак, что демонстрация навыков окончена.       — Отвратительно, господа, — выносит он неутешительный вердикт. — Вы гвардейцы, а шпаги держите хуже, чем крестьяне вилы. Кто вас учит?       — Месье Оноре. Он уже третий учитель в этом году. Всегда немного пьян, — произносит один из учеников, хмурясь. Другие смеются за его спиной. — И ничего смешного, господа, мы этак ничему не научимся. А ведь второй год обучения!       Филипп с интересом разглядывает его лицо, и его черты кажутся ему довольно знакомыми. Но где он мог видеть этого юношу? Ему не больше шестнадцати, как и остальным студентам академии второго курса.       — Ваше имя?       — Киллиан Принц, сэр. Мы с вами, должно быть, однофамильцы.       Так вот оно что! Филипп надеется, что ему удалось не выдать свое секундное замешательство. Следовательно, слухи о тетке, что оставила второго мужа и дала детям свое девичье имя, верны.       — Подойдите ко мне, господин Принц, и попробуйте атаковать меня с седьмой позиции... Чуть выше руку. Да, верно. Начинайте.       Киллиан двигается неплохо, но ему не хватает ловкости. Филипп двумя ленивыми ударами отражает его атаку, и клинок замирает у горла противника. Среди учеников раздается восторженный шепот.       — Хотите тоже попробовать? Тихо, господа, не гудите, как рой пчел. — Филипп отходит на несколько шагов вправо в более свободную часть зала. — Становитесь в очередь, начинаем точно так же с седьмой позиции.       Без труда раскидав все двадцать человек в разные стороны, Филипп коротко выдыхает и улыбается, опустив шпагу. Студенты, переглядываясь, смотрят на него, как на некое фехтовальное божество.       — Не думайте, что у вас все получится с первого занятия, господа, — произносит он негромко. — Начнем с упражнений на баланс и укрепление мышц. Шпаги в ножны и повторяйте за мной: стоя на одной полусогнутой ноге, вторую максимально выпрямляем. Понятно? Фехтование — это в первую очередь ноги; с вас хватит пока что этой идеи. Ваша задача — продержаться три минуты.       В конце занятия, когда уставшие взмокшие студенты прощаются и выходят из зала вполне довольными, Филипп просит Киллиана задержаться на несколько минут.       — Я бы хотел прояснить ситуацию во избежание недоразумений. — Филипп слегка нервно поправляет прядь волос, упавшую на лоб. — Мы с вами не однофамильцы, Киллиан, но родственники. Я ваш двоюродный брат. Видите ли, мои отношения с вашей матушкой сложились довольно непросто, и в свое время она предпочла отправить меня в семинарию на попечение троюродного брата своего тогдашнего мужа, епископа Йоркского.       Серо-зеленые глаза Киллиана загораются от радости. Его внешность приятна, и он довольно складно сложен для фехтовальщика, при этом достаточно высок, всего лишь на треть головы ниже Филиппа.       — О, сэр, какая замечательная новость! В таком случае я бы хотел пригласить вас к нам домой вечером в воскресенье. Maman давно говорила о вас, с тех пор как вышла статья о спасении роженицы, но я не предполагал, что между нами имеются родственные связи.       — Я принимаю ваше приглашение. — Филипп охотно пожимает его протянутую руку. — Вы разве учитесь не в Хогвартсе?       — Я совмещаю. В субботу и воскресенье до обеда я здесь, а также в среду и пятницу до полудня, когда мы тренируем разные виды стрельбы и марши. А остальное время я учусь в Хогвартсе, на факультете Слизерин.       В дверях залы появляется красное лицо одного из однокурсников Киллиана.       — Эй, Принц, сегодня к дамам пойдешь?       — Нет, пожалуй.       — Ну, как знаешь, приятель, — и лицо исчезает. За дверью слышится его звонкий голос: — Принц не желает сегодня развлекаться, опять куксится, как капризная мамзель.       Киллиан краснеет от этих слов и встречается с холодным неодобрительным взглядом Филиппа.       — В вашем возрасте ходить по публичным домам чревато полным разочарованием в женщинах и будущим несчастьем в жизни с женой, а вы однажды непременно женитесь. Бросьте вы эти глупые пошлые развлечения, больше читайте и развивайтесь. И до завтра, Киллиан. Передавайте миссис Принц мой поклон.       Но стоит Киллиану уйти, как в зале появляется человек, которому Филипп обязан всеми своими навыками фехтования и, следовательно, жизнью. Маэстро Лоренцо Перальта, одна из самых загадочных личностей, которых встречал Филипп на своем пути, обучал его премудростям владения клинком на протяжении пяти лет. Несмотря на потерянный глаз, он не проиграл ни одного сражения и никогда не шел на мирное соглашение на дуэли. Или победа, или смерть.       — Я знал, что этот день придет, мальчик, — знал и выжидал, как старый хитрый лис. — Перальта снимает плащ и шляпу, вприщур оглядывая Филиппа здоровым карим глазом. — Слышал о твоих злоключениях, но верил до последнего, что ты выберешься из передряг. Вот ты и здесь, и я пришел выбить из твоей головы идею, будто ты лучший фехтовальщик. Встань-ка в позицию.       Клинки танцуют в бешеном темпе, то скрещиваются, то расстаются, и за десять минут Филипп устает так, что пот льется с его лица ручьем. Перальта же спокойно комментирует прямо в процессе поединка:       — Слабый выпад, подставился!.. Левая рука не успевает... Труп. Ногу правую куда? Кисть плохо сработала... Проворонил выпад!.. Снова труп... Активнее, активнее!       Наконец, удовлетворившись, Перальта делает взмах рукой и опускает шпагу. Филипп, тяжело дыша, рукавом рубахи вытирает потный лоб, даже не думая вытащить платок.       — Итого, мальчик, дважды тяжело ранен, трижды труп. Стыдно! Левая рука безобразно работает. Придется за тебя взяться. Положим, три месяца тренировок — отпущу тогда, когда победишь меня. Ученик всегда обязан превзойти учителя, иначе все учение бесполезно. — Перальта подходит ближе и похлопывает его по плечу. — Рад тебя видеть, мальчик. Ты, никак, женился?       — Да, сэр.       — Блэк рассказал мне обо всем в общих чертах. — Перальта поправляет повязку на глазу. — Ему тоже неплохо было бы возобновить тренировки, но я его не возьму, тебя одного хватит, да и здоровье мое уже не то. Ну как жена-то, красавица?       — Да, сэр.       — Вот заладил: "да, сэр", — и все; как неродной, ей-богу, а ведь раньше у меня все свободное время проводил, в Хогвартсе-то. Пойдем-ка в таверну, здесь недалеко, промочим горло. Рубашка запасная есть, позаботилась жена?       Филипп кивает. Переодевшись и отметив свой уход в специальном журнале, он уже через несколько минут шагает по широкому проспекту рядом с чуть прихрамывающим Перальтой. За те два с половиной года, что они не виделись, из рыжего тот стал практически седым, но остался таким же жилистым и крепким, хотя сейчас ему уже идет шестой десяток.       Они занимают квадратный стол у окна, и девушка приносит им стаканы, кувшин яблочного сидра и легкие закуски. Перальта молча разливает напиток и придвигает Филиппу стакан.       — Потрепала тебя жизнь, мальчик, — хрипло произносит Перальта. — Но я рад, что ты все же сидишь напротив меня. Как твой университет? Ты же бредил им последний год.       — Я отучился три года и недавно поступил на следующую ступень, разумеется, не без трудностей, но у меня, слава богу, появились друзья. — Филипп осторожно нюхает сидр. — Таким я не мог похвастаться в Хогвартсе.       — Успехом у женщин ты тоже похвастаться не мог, потому что напрочь их не замечал. А потом взял да и женился, не закончив университет. На ком хоть?       — На Джемме Аббот.       — А! На племяннице архиепископа, стало быть, того самого, что пылал к тебе странной привязанностью. Помню девицу, как же: бросила фехтование на четвертый год. Темная лошадка, себе на уме, но в тебя по уши влюблена была. Свезло девке, не каждая умеет своего добиться. Что, счастлив?       — Да, сэр. — Филипп находит сидр слегка кисловатым, но виду не подает. — Впрочем, не без сложностей. А вы сами как провели эти годы?       — Как истинно бродячий мастер плаща и шпаги. — Перальта усмехается и потирает рыжеватый щетинистый подбородок. — Надоели мне четыре стены школы, и я стал не то паломником, не то учителем. Сеял доброе и светлое: как убивать, чтобы остаться в живых, да несколько раз наемником поработал у очень высокопоставленных господ: противно, но жизнь прищучила, деньги понадобились. Шестой десяток, а ни кола, ни двора, ни бабы. Мне по нраву. А что за друзья у тебя кроме Блэка?       И Филипп, к своему огромному стыду, вспоминает, что Снейп уже больше получаса ждет его в аптеке, чтобы вместе разобрать одну сложную лекцию по влиянию трав на нервную систему.       Перальта, узнав о том, что Снейп торгует зельями, без стеснения напрашивается вместе с ним, и Филипп неохотно, будто предчувствуя недовольство аптекаря, трансгрессирует вместе с ним в Аппер-Фледжи.       — А! Явились. — Снейп не сразу поворачивается к нему, методично расставляя склянки на полке. — Я уж было подумал, что взвод безмозглых бестолочей лишил вас всех сил и вы решили возлечь дома на кушетке.       — Скорее, дело во мне, — посмеивается Перальта, с любопытством рассматривая помещение аптеки. — Что, летучих мышей не держите? Нынче они в моде. В Богемии говорят, если есть порошок из их когтей, от самого дьявола понести можно.       Обернувшись, Снейп изучающе окидывает незнакомца быстрым взглядом, выпрямляет и без того прямую спину и холодно интересуется:       — Юноша, извольте объясниться: кого это вы с собой привели?       Его тон не сулит ничего хорошего, и Филипп поспешно произносит:       — Лоренцо Перальта, мастер фехтования и мой бывший учитель и наставник.       — Бывший! — фыркает Перальта насмешливо. — Теперешний, мальчик, теперешний. Вот одолеешь меня в поединке — хоть голову отрубай, но до того я с тебя не слезу. Блэк мне все рассказал: мол, тебя на убой отправят, коли этот чертов Чарльзишка явится со своими войсками. А ты мне дороже сына, мальчик, я в тебя вложил всего себя без остатка.       Филиппу хочется одновременно рассмеяться и спрятаться: настолько явно бушует в темных глазах Снейпа ревность. Очевидно, она удивляет и самого аптекаря: кашлянув, тот замечает:       — Вас совершенно не интересовала судьба юноши, пока вы болтались черт знает где. А жив он благодаря мне, а не вам и вашим чертовым шпагам.       — Ишь! Да вы бросьте сердиться, я у вас его не украду, он не девица желейная, — заявляет Перальта успокаивающе. — Слушайте, господин хороший, вы бы лучше мне чего от больных коленей прописали. Ноги — благословение и проклятие истинного мастера, и мои уже начинают сдавать.       Филипп сразу же заботливо уточняет:       — Коленная чашечка болит? Или все колено? Какой характер боли?       — Да ноет по утрам, скрипит, кряхтит порой, как карга старая, вот; иногда как заколет изнутри после тренировки, так прихрамывать начинаю. А мне хромать нельзя.       Снейп, сжав губы до такой степени, что они превращаются в тончайшую раздраженную линию, прохаживается мимо стеллажей с ингредиентами, настойками и отварами.       — Я вам сделаю мазь и передам через Филиппа, — наконец выносит он вердикт. — Будет жечь, но не сильно: значит, работает, и про боль на долгое время забудете, но в долгосрочной перспективе нагрузку все равно стоит уменьшить.       Перальта приподнимает шляпу и театрально взмахивает ей.       — Благодарю, благодарю, и на этой приятной ноте прощаюсь. Увидимся в следующую субботу, мальчик.       Филипп провожает его до двери и пожимает на прощание крепкую мозолистую ладонь. Перальта еще раз с силой хлопает его по плечу и желает благотворной недели.       — Вы уверены, юноша, что этому человеку можно доверять? — Снейп снимает с полок несколько склянок и бутылей. — Помогите мне, достаньте масло резеды. Раз посетителей нет, есть время сварить мазь.       — Да, разумеется, сэр.       — А вы уверены, что это именно он?       Филипп решительно кивает.       — Мы устроили небольшой поединок. Только этот человек так сражается, сэр, повторить под оборотным зельем невозможно. Что делать с резедой?       — Поставьте сюда. Возьмите листья крапивы и смешайте с маслом календулы в пропорции один к трем и хорошенько разотрите, — Снейп смотрит на него искоса и будто недовольно. — Вы никогда не рассказывали о нем. Что он из себя представляет?       — Одинокий волк, как он сам себя называет. Испанец по происхождению, много скитался, знает все школы фехтования и как овладеть ими мастерски, он со шпагой спит в обнимку, жены и детей у него нет. Он около десяти лет работал в Хогвартсе, но после того как я окончил школу, ушел странствовать. Господин Блэк тоже учился у него, но у Кастора немного меньше терпения, а у Джеммы — и того меньше, она бросила занятия на год раньше, решив, что достигла всего, чего могла.       Снейп некоторое время молча отмеряет на весах корень мандрагоры, будто размышляя о чем-то. Филипп, выполнив свою часть задачи, откладывает ингредиенты в сторону.       — Такие люди опаснее прочих, — выдает наконец Снейп, мельком взглянув на его работу. — Очень хорошо, юноша, теперь возьмите жабьи глаза и раздавите их ступкой до однородной массы. Несколько противное занятие. А как прошел первый урок?       Филипп сразу оживляется. Ему давно хочется поделиться своими чувствами и тем, как студенты жаловались на сложные упражнения, и рассказать о неожиданной встрече с двоюродным братом.       Снейп выслушивает его внимательно, изредка кривя губы.       — Вы им спуску не давайте. И держите приличную дистанцию, чтобы не фамильярничали. Вы молоды, а это не всем нравится — поверьте моему опыту. Как же: юнец учит представителей великих фамилий. Всякие papà могут искренне возмутиться. А что касается вашего брата — я полагаю, что явиться перед глазами тетушки необходимо хотя бы для того, чтобы взглянуть на нее с немым укором: лишним не будет, однако вашу жену я бы на первый раз оставил дома.       Филипп перестает давить склизкие жабьи глаза.       — Почему?       — Потому что вы сами не представляете, какие чувства испытаете, оказавшись в доме детства в окружении воспоминаний. Кроме того, неизвестно, как ваша тетушка отнесется к репутации вашей жены. Своя кровь не водица, как говорится, можно и примириться, тем более что вы делаете успехи в продвижении наверх.       Филипп категорично отрезает:       — Я без Джеммы никуда не пойду, тем более что тетушка в неком роде родственница ей благодаря замужеству. Это нечестно по отношению к ней. Она моя жена, и я не собираюсь ее стыдиться.       Снейп приподнимает брови.       — Стыдиться? Никто не говорит о стыде. Впрочем, юноша, я вас предупредил: свою голову вам не приставишь, так что поступайте как знаете.       Но Джемма тоже не приходит в особый восторг от приглашения Киллиана, уверяя, что у нее не хватит смелости явиться на чай в тех скромных платьях, что у нее остались.       — Это просто неприлично, — произносит она тусклым безжизненным голосом. — Даме моего круга стыдно появляться в одном и том же дважды. А в моем лучшем платье я уже была на приеме у премьер-министра и на собственной свадьбе.       Боже всемогущий, опять она за свое!       Филипп сдержанно замечает:       — Джемма, ты вышла из своего круга после того, как дала мне клятву в церкви. Не пора бы начать трезво смотреть на вещи? Ты замужем за нищим студентом, позволю тебе напомнить. Я начинаю всерьез думать, что тебя это тяготит и что ты совсем иного ожидала от нашего союза.       Она разом бледнеет и стискивает руки.       — Нет, честное слово, я... Я все прошлым живу.       — Неужели тебе не плевать, что скажут в свете? Мы вместе, у нас все начало устраиваться, и ты опять об этих чертовых платьях. Меня тошнит об одном упоминании о них.       Джемма стремительно подходит ближе и виновато целует его в щеку.       — Ты прав, прав. Все вздор! Я надену то, что есть, и буду благодарна и смиренна.       Но Филипп неожиданно обижается на ее тон, в котором сквозит жалость к себе.       — Ты из себя будто жертву делаешь. Мне не нужны твои жертвы.       — Филипп, пожалуйста, не сердись, — умоляюще произносит она и мягко касается его руки. — Я дурная, я знаю, я тебя разочаровываю...       — По-моему, все совсем наоборот.       — Неправда. Неправда!       — Хорошо. Тогда ты перестанешь роптать на свою ужасную жизнь, наденешь какое угодно платье, отправишься со мной к тетушке и будешь вести себя, как подобает замужней женщине. — Филипп садится за стол и постукивает пальцами по столу, стараясь успокоиться. — Что у нас на ужин?       Джемма ставит перед ним тарелку с жарким, потом кладет небольшую порцию себе и садится напротив.       — Сама приготовила?       — С третьего раза.       — Неплохо. Немножко не хватает соли, но это легко исправить. — Филипп внимательно наблюдает за выражением ее лица. — Джемма, милая, если тебе правда сложно, наймем прислугу и закончим этот театр. В деревушке полно девочек, которые согласятся помогать тебе за несколько шиллингов в неделю.       Джемма нервно отрезает кусочек мяса.       — Благодарю покорно. Уж лучше мучиться, чем слышать твои упреки и думать, что я ни на что не гожусь.       Филипп не отвечает, а после тема разговора резко меняется, и он поспешно придумывает историю о неожиданной встрече с Киллианом и своим старым учителем, искренне надеясь, что двоюродный брат не обмолвится о занятиях в академии.       ...Уже оказавшись в доме детства, доме, где жили его родители, Филипп вдруг понимает, о чем говорил Снейп. В горле на мгновение застревает болезненный комок, и он отчаянно сжимает ладонь Джеммы, будто неосознанно ища поддержки.       — Что такое? — шепотом спрашивает она, поднимаясь вместе с ним по лестнице. — О, любимый, ты ведь не был здесь с тех пор, как...       Филипп коротко кивает.       — С тех пор как меня отправили в приходскую школу, верно.       — Ты не один, я рядом, — произносит она тоном, в котором сквозит чувство вины. — Я рядом, правда.       Тетушка, одетая довольно скромно и даже немного по-пуритански, встречает их в гостиной с неприкрытым неудовольствием. В креслах сидят еще несколько гостей — Филипп узнает в них светских джентльменов и дам, что бывали на приемах архиепископа. Видимо, на чай приглашены не только они, но ничего плохого в этом нет. После развода тетушке непременно необходимо вернуться в свет как можно изящнее, потому что на руках у нее двое детей, и младшей Маргарет почти исполнилось тринадцать.       За те пять лет, что они не виделись, тетушка похудела и слегка пожелтела, под глазами появились круги и морщины, но ее взгляд, бесстрастный и безжалостный, остался прежним. Едва взглянув на Филиппа, она обращается к Джемме:       — А, это все-таки вы. Признаться, я огорчена. Думала, вы выберете более выгодную партию, чем мой племянник, с таким-то умом и красотой. Слышала о смерти вашей матери и приношу свои соболезнования. Альберт появляется у нас изредка: он готовится к свадьбе. Не читали на прошлой неделе в "Лондонских вестях"?       — Нет. Я больше не интересуюсь газетами. — Джемма с видимым усилием улыбается. — А кто же согласился стать счастливой невестой?       — Леди Розамунда Сомерсет. У ее отца прекрасный дом в Бате и огромное поместье в Глостершире. Юна, умна, прекрасно образована. Жаль, что вас не пригласят на торжество.       — Мы бы не явились, даже если бы получили приглашение, — угрюмо заверяет ее Филипп. — А где же ваш сын?       — Задерживается, вероятно, на воскресных занятиях. — Тетушка жестом велит им следовать за собой вглубь гостиной. — Дамы и господа, с досадой представляю вам моего племянника Филиппа Принца и его жену, Джемму Принц, племянницу бывшего архиепископа Кентерберийского. Филипп занимается все той же чепухой, что и раньше: вместо сана священника желает стать врачом. Все это от лукавого. Господь дает жизнь, господь ее и забирает, и не следует вмешиваться.       Один из джентльменов, в котором Филипп узнает лорда Кромберли, тут же укоризненно возражает:       — Да полно вам, Шарлотта, так принижать таланты родной кровиночки. Я давно слежу за развитием медицины и считаю, что нам необходимо как можно больше постигать эту область. Все предубеждения от незнания, от необразованности, а между тем без стремления к познанию мира мы бы все до сих пор жили в пещерах. Садитесь, садитесь, господин студент. Я был на конференции с вашим участием и, должен признаться, впечатлен вашим выступлением. Вы собираетесь совершенствоваться в этой же области?       Филипп неохотно усаживается в кресло, краем глаза замечая, что Джемма, нервничая, неловко ломает пальцами печенье, поданное в качестве угощения. Сидящая напротив нее леди Кромберли насмешливо разглядывает ее и что-то замечает насчет того, что узнала Джемму по цветам на корсете платья.       — Я считаю, что вся эта смена туалета довольно утомительна и расточительна. Впрочем, в высшем свете свои правила не установишь: приходится соответствовать. Я могу посоветовать вам модистку своих знакомых: совсем недорого берет, но результат чудесный.       На щеках Джеммы проступает яркий румянец, и Филипп мысленно молится всем богам, чтобы она чего-нибудь не выкинула. Но Джемма только невозмутимо отвечает:       — Благодарю. Наше положение не позволяет нам завести даже прислугу, но я предпочту носить одно платье хоть десять лет, только бы приносить обществу пользу, как скоро ее принесет мой муж. Нет ничего смешнее бесполезных разодетых дам, не знающих, как использовать свое свободное время.       На мгновение в гостиной повисает тишина, тетушка осуждающе качает головой, другие леди и джентльмены подходят поближе, держа чашки с чаем в руках.       — Вы по-прежнему острите: это хорошо, — маркиз Дорсет добродушно улыбается, и все повторяют его улыбку. Филипп с облегчением выдыхает. — И я с вами согласен: все помнят, верно, болонку леди Уэверли? Бедняжка умерла от шоколада, которым ее кормили три дня подряд в честь дня рождения, ведь она играла роль ребенка. Иногда оторванность от земного мира имеет печальные последствия.       — Поди-ка сюда, — тетушка берет Филиппа за локоть и уводит за собой в портретную галерею. — Дай я на тебя повнимательнее посмотрю. Да, да, вылитый отец. От матери-то будто и не взял ничего, кроме бесполезного сострадания да упертости, разве что губы недовольно поджимаешь точь-в-точь как она. Ну, скажи на милость, зачем ты на девице этой женился?       — Я люблю ее.       — А я не люблю. Взбалмошная она всегда была и будет, своевольная и эгоистичная. С детства тебе голову дурила.       — Тетушка, вы будто знаете, что со мной в детстве происходило. Вы меня выбросили, как ненужного котенка, — негромко напоминает Филипп, глядя на потемневшие портреты. — Я много лет задавался вопросом, отчего вы меня так ненавидите и презираете, да так и не сумел понять.       — Я из тебя хотела достойного человека вырастить. А сан священника позволил бы тебе высоко подняться да ценности иметь. А ты, как всякий недалекий мужчина, на юбку повелся. Не понимаю! — Она с досадой поправляет кружевной чепчик. — И не выдумывай, будто я тебя презираю. Глупости!       — Однако дом наследует Киллиан, а не я как старший наследник рода. И деньги, что от отца остались, вы успешно себе прибрали. Да вы не переживайте, тетушка, я не пришел что-то требовать. Я обойдусь своими силами, будьте уверены. Могу я хотя бы взглянуть на портреты родителей?       Тетка совестливо вздыхает.       — Боюсь, не осталось ничего. Тут пожар случился еще лет десять назад, пока дом пустовал, часть помещений погорела, включая треть галереи. А волшебные портреты восстановить невозможно... А вот и Киллиан! Сынок!       Филипп, который долгое время надеялся, что портреты сохранились, проходит вслед за ней обратно в гостиную в тот самый момент, когда Киллиан, поцеловав Джемме руку, принимается рассказывать о великолепном уроке фехтования, прошедшем вчера.       — Да, да, мой сын Дэвид тоже остался в неподдельном восторге от занятия, — произносит лорд Кромберли, повернувшись к Филиппу. — Я слышал, фехтование очень полезно для врача: кисть работает, да и тело более выносливо. А ведь врач много времени проводит с пациентами, осматривая их, верно?       ...Вернувшись домой, они оба некоторое время молчат, потом Джемма тихо произносит:       — По-твоему, я не заслуживаю правды?       — Я не хотел, чтобы ты беспокоилась.       — Ложь! Ты не хотел, чтобы я знала о твоем жаловании, вот и все. Ты решил, что я немедленно примусь его тратить.       — Я хотел сделать тебе подарок — после. А этот юнец Киллиан сразу принялся говорить обо мне, я не ожидал, что так выйдет, — Филипп разводит руками. — Дело не в недоверии.       — Именно в нем. Ты мне не веришь. Ты ничему не веришь, что я говорю. — Джемма снимает шляпку и кладет на столик в передней. — А между тем я штопала чужое белье, чтобы хоть как-то выжить, я продала свои статуэтки, я готова была работать кем угодно. Мне не нужны деньги, Филипп, мне нужна деятельность.       — А я тебе совсем не нужен?       — Зачем ты задаешь этот нелепый вопрос?       Филипп тихо отзывается:       — Потому что мне кажется, что я делаю все ради тебя, но ты меня не любишь. Ты любишь меня будущего и меня прошлого, но не меня настоящего. Вот такого: обычного студента, дающего уроки и посещающего их, небогатого и ничем особо не выделяющегося. Тебе хочется любить кого-то выдающегося или кого-то страдающего за тебя, а просто меня ты не любишь, Джемма. Только мне чудится просвет в наших отношениях, как тут же я теряюсь в тумане. Я не знаю, что еще сделать, чтобы ты была довольна и счастлива.       Джемма сперва непонимающе хмурится, затем устало смеется, потом вновь хмурится.       — Что сделать? Ничего. Я наблюдала за тобой сегодня: ты выглядел одиноким и несчастным, особенно когда вы вернулись из галереи, и у меня все в душе поднялось: я готова была закричать твоей тетке, что я ее за тебя ненавижу, и всех их ненавижу, я всей кожей ощутила, что ты терзаешься изнутри, и тогда я сказала себе, что я выброшу всю дурь из головы и стану тебе опорой, и другом, и любовницей, и женой — взамен я только прошу доверие. Мне невыносимо думать, что ты перестал мне доверять. Я люблю тебя, Филипп, и это неизменно. Да, я признаю: мне тяжело дается хозяйство. Оно мне не по душе, и я ленива и невнимательна. Но я привыкну постепенно, как привыкла к блеклой жизни в Аппер-Фледжи после блистательного Рима. Я ведь наполовину итальянка, Филипп, у меня бешеная кровь, я порой говорю не то, что думаю, я ужасно вспыльчива. Но я всем сердцем люблю тебя. Мы справимся, даю слово. А сейчас поможешь мне приготовить ужин?       Филипп берет ее лицо в ладони.       Джемма дрожит и беззвучно плачет.       — Я не такая бессердечная, как ты думаешь, я не...       Филипп не дает ей продолжать. Он привлекает ее к себе и целует соленые мокрые губы. Да, он тоже почувствовал, что после визита к тетушке что-то изменилось и в нем самом. Он так боялся вступать в тот дом, боялся вновь увидеть полузабытые лица, почти стершиеся из памяти, и разбередить глубокую детскую рану. Но он прошел это испытание и понял, что оставил боль в прошлом.       Сегодня они с Джеммой оба сделали важный шажок вперед.

Гермиона

      Констанция вносит в ее бывшую спальню новое изумрудное платье с расшитым золотыми нитями корсетом и новые перчатки: сегодня Гермионе назначена аудиенция у его величества, и необходимо выглядеть обворожительно и свежо.       Жмыры, юркнув следом за служанкой в приоткрытую дверь, принимаются играть в догонялки вокруг ванны.       — Маленький демон-то огромным вырастет, вон уже какой здоровый, а ему всего полгода. — Констанция помогает ей надеть нижнее платье. — Они вдвоем уж всяко больше вас едят.       Гермиона улыбается, наблюдая, как Деймос, притаившись, прыгает на Фобоса всем тельцем, грозно рыча. Ее тоска по Живоглоту стала немного меньше, как будто маленький жмыр смог облегчить ее своей жизнерадостностью.       За окном раздается звон шпаг, и Констанция, быстро глянув, произносит:       — Господин Блэк с хозяином упражняются. Холодно ведь! А они в одних рубашках; простынут еще, так ворчать начнут, мужчины хворать не умеют. Ну хоть не стреляют, не люблю я пальбу эту, все сердце сжимается.       Гермиона ненавязчиво интересуется:       — Я вчера Джозефа видела: говорят, он на субботние танцы Лину пригласил. Разве он тебе не нравится?       — Да, миссис, нравится. — Констанция огорченно вздыхает. — Ухаживал, вон цветы с пустоши все лето таскал исподтишка. Да некогда мне этим заниматься, хозяйство на мне, тем более сейчас. Все посетители придут — натопчут, потом камины растопить все, иначе холодно, да на кухне возиться; опять же — дров нанести, воду... А как на танцы сходишь — там и замуж позовет, а мне замуж нельзя.       Гермиона удивленно округляет глаза.       — Как это нельзя, Конни, почему?       — Запрещено мне по конт... контракту, тьфу, пока выговоришь, язык сломаешь. У меня ведь тоже бумажка особая есть: что можно, что нельзя, когда колдовать велено, когда запрещено. Не положено мне перед Джозефом хвостом вертеть, иначе быстро замену мне найдут. А у меня брат непутевый и мать больна, да вы же помните, миссис, деньги нужны страсть как сильно. Вот одна радость — вы да чудовища наши, хозяин-то третьим будет в этой оголтелой компании. Как разворчится утром, встав не с той ноги, так думаешь: вот, шипит опять на меня, точно Фобос, когда куриную шею не дашь.       Гермиона порывисто обнимает ее.       — Конни, милая, ты самая замечательная помощница, я бы без тебя ни за что не справилась.       — И то хорошо, что цените, миссис, да ласковы. — Констанция смущается и тянется за корсетом. — Прошлые хозяева-то и не замечали вовсе, правда сгинули быстро, да и поделом им. Уж очень самонадеянные были. За два месяца их прихлопнули, и никто не спас, так в Тауэре и померли. Ну, повернитесь, миссис, а то мне так несподручно шнурок затягивать.       ...Гермиона, как обычно, волнуется перед аудиенцией у его величества, торопливо идя сквозь анфиладу полутемных залов с блестящим начищенным паркетом, освещаемых лишь несколькими свечами.       Внутри украшенного позолотой кабинета Георга нет, только на кушетке у камина полулежит красивая женщина лет тридцати пяти и ест красный виноград, не заботясь о том, что сок стекает по ее пальцам на голубое бархатное платье. Она привлекательна не ядовитой вызывающей красотой, но гармоничностью линий тела, чуть поплывшим овалом некрупного лица, блеском серых томных глаз и общим ореолом спокойствия.       Увидев Гермиону, она не меняет позы, только лениво тянет:       — Вы к королю, я полагаю? Он несколько занят. Он принимает травяную ванну, юная леди.       — Но мне было назначено...       — А я пришла раньше и испортила ваши планы великолепным актом любви. — Женщина с ехидством улыбается, обнажая мелкие ровные зубы. — С кем имею честь разговаривать?       Гермиона внезапно вспоминает, что когда-то давно Северусу даровали титул баронета.       — Леди Гермиона Снейп, — произносит она учтиво и думает, что это имя звучит совершенно нелепо. — А ваше лицо, мадам, мне незнакомо.       — Стало быть, вам знакомо лишь лицо мадам Лестрейндж, — ядовито произносит женщина сквозь зубы и вытирает пальцы шелковым платком. — О, эта змея долгое время пыталась меня уничтожить, но я оказалась хитрее. Видите ли, мои отношения с Георгом начались около пяти лет назад, в Ганновере, но тогда я была замужем, да и приезжать сюда, ко двору, было слишком опасно и опрометчиво. А сейчас, когда королева при смерти, а мадам Лестрейндж — по ту сторону океана, я наконец могу вздохнуть спокойно, устроить нашего сына, как королевского отпрыска, и наслаждаться жизнью. Мое имя — Амалия фон Вальмоден, и я официальная фаворитка его величества.       Голос Георга раздается из спальни:       — С кем ты разговариваешь, дорогая?       — Ни с кем. Юная особа уже собирается уйти, ничего важного, моя любовь.       Гермиона и бровью не поводит, только садится в кресло напротив Амалии и кладет папку с бумагами на стол.       — Я не собираюсь уходить и не думаю, что вы имеете право отдавать мне приказы. Мне была назначена аудиенция, и я намерена дождаться, когда его величество освободится.       Георг — в пурпурном халате с золотыми львами — неспешно выходит из спальни и тут же восклицает:       — А, миссис Снейп! Рад, весьма рад вас видеть, хотя сперва рассердился на вас за изменение вашего положения... Замужние дамы теряют некоторую прелесть невинности. Впрочем, слушаю вас.       Гермиона рассказывает об этапах строительства приюта, сколько денег потрачено и на какие нужды, жалуясь, что некоторые суммы все участники проекта, кроме архитектора, кладут себе в карман.       Георг потирает переносицу, просматривая отчеты, потом сердито замечает:       — Совсем потеряли страх! Полагают, что я ничего не узнаю... Позор! У самих себя крадут, у сирот крадут. Миссис Снейп, я бы хотел, чтобы вы запросили отчет у самого министра финансов и сверили с вашим собственным. Я давно хочу избавиться от старого барсука, уж слишком много он в свою нору уносит, так вы мне поможете, а я, если понадобится, выделю вам дополнительные средства на приют. Никому при дворе верить нельзя. Предают все, даже мой верный Уолпол.       Гермиона не удерживается и произносит:       — Ваше величество, премьер-министр не участвовал в заговоре, я могу это доказать, если вы позволите мне стать его защитницей.       Георг закладывает руки за спину и птичьей походкой, напоминая пингвина, прохаживается по кабинету.       — Гм! Забавное предложение, миссис Снейп. Женщина без должного образования, защищающая интересы опального министра. Смело! Вас ведь мгновенно посчитают его любовницей или как минимум заинтересованной в выгоде. Вас это не страшит?       — Якобиты считают вас незаконно занимающим трон. Вас это не страшит, ваше величество?       — Ха! Вы остроумная и бесстрашная женщина. Впрочем, в некотором смысле вы правы. Даю вам две с половиной недели, чтобы ознакомиться с делом, назначим суд, положим, на десятое декабря, чтобы закрыть дело к Рождеству. Что ты думаешь, моя любовь?       Амалия отводит пристальный взгляд от Гермионы и принимается за оставшийся виноград.       — Как ты хочешь, мой король, так и будет: иного мне и не требуется. Лишь бы ты был счастлив, а значит, буду счастлива я и наш сын. Тебя необходимо окружить заботой, а не ядом.       Гермиона, сделав книксен и тщательно пряча ощущение отвращения от этих сладких слов, вдруг натыкается взглядом на статуэтку, стоящую на камине, и вежливо спрашивает, откуда она появилась у короля.       — О, чудесная вещица, чудесная. — Георг берет керамическую танцовщицу и любуется ей. — Вы истинный ценитель, миссис Снейп. Совершенно случайно оказалась в моих покоях. Если бы только знать творца, я бы сделал заказ! Но, увы, ни имени, ни портрета...       Лакей отворяет двери, и Гермиона возвращается в пустые комнаты и несколько минут неподвижно стоит у окна, пытаясь представить себе, что случится, когда мадам Лестрейндж вернется домой. А ведь она четко говорила, что самое позднее, когда можно ждать ее возвращения, — Рождество. Неужели снова прольется чья-то кровь ради власти и удобного места рядом с имеющим эту власть?       Взяв экипаж на выходе из Сент-Джеймсского дворца, Гермиона забирается внутрь и усаживается на потертые подушки сиденья. Кучер громко цокает и свистит кнутом, и Гермиона плотнее заворачивается в меховой плащ: внутри довольно сыро и прохладно.       От Сент-Джеймсского дворца до Тауэра около сорока минут езды, и Гермиона, поглядывая на прохожих и Лондон сквозь неплотную шторку окна, пытается свести все нити в одну: барона Селвина, Абраксаса Малфоя, в возможность перемещения которого она до сих пор не верит, Наземникуса и загадочного ребенка, настолько важного для всей истории, что его отслеживают спустя двести пятьдесят лет.       Северус полагает, что первые трое работают на Шарма, однако Гермиона сильно сомневается в истинных намерениях Наземникуса: ей показалось, что он был напуган, а его не так просто напугать. В остальном она согласна: Малфои редко придерживались политики властей, предпочитая игры на стороне. Барон Селвин в принципе остается для нее загадочной фигурой, так что его она целиком и полностью отдает Северусу, который, кажется, уже некоторое время вынашивает план мести. И Гермиону беспокоит его мрачность, которая возникает всякий раз, когда речь заходит о Селвинах. И в ней понемногу растет упорное желание применить легилименцию к нему самому, чтобы уловить его мысли. Северус что-то тщательно скрывает — сомнений в этом мало.       Со вчерашнего дня они приступили к тренировкам по защите от темных искусств и едва не разнесли в щепки гостиную. Жмыры в ужасе спрятались в чулан, Констанция с возмущением высказалась, что дом не выдержит такого насилия, но Северус молча восстановил все повреждения и мимоходом заметил, что шесть лет в отделе магических популяций превратили бы самого́ Темного Лорда в Невилла Долгопупса.       Гермионе пришлось признаться, что некоторые навыки стали слабее — те, что так хорошо отточила война и скитания. Реакция замедлилась, мгновенное умение выбрать способ одолеть и оценить противника — тем более. Но Северус невозмутимо отозвался после, что он ожидал еще худшего и что даже сейчас она, пожалуй, справится с не особенно выдающимся волшебником вроде Мальсибера.       Но больше всего Гермиону тревожат слова Наземникуса о Роне и Гарри, пытающихся всеми силами вернуть ее в будущее. Нет, безусловно, с их стороны все выглядит совершенно логично: ее отправили на задание в начале марта, а сейчас середина ноября, а Чезвик не собирается выдавать все подробности дела, и Рон решит, что с ней или что-то случилось, или ее удерживают насильно. Но как объяснить им всю ситуацию? Она не может использовать Олливандера ради личной переписки: это неэтично и небезопасно. А с другой стороны, никакого выхода нет, кроме... Кроме как оставить им послание, которое они увидят через века — но где? В какой книге? На каком предмете?       Экипаж останавливается неподалеку от тюремных ворот, и Гермиона, заплатив три шиллинга, вновь оказывается напротив зловещего здания Тауэра. Начальник тюрьмы, выслушав ее с кислой физиономией, подзывает охранника и велит тому провести ее в камеру Уолпола.       Премьер-министр, осунувшийся и постаревший, встречает ее, как долгожданную спасительницу, и, понимая, что у них не так много времени на свидание, сразу переходит к самому важному.       — Доказательств моей невиновности у вас нет, миссис Снейп. — Он усаживает Гермиону за стол, подает ей бумагу и перо. — Но и доказательств моей причастности, кроме того самого злосчастного пера, у следствия нет. Вот поэтому я и застрял в камере: они не решаются ни отпустить меня, ни осудить, а процесс затягивается. Слава богу, жену отпустили под домашний арест: ее мучил сильный кашель.       Гермиона обмакивает кончик пера в чернильницу и произносит:       — Кто же прислал вам перо в подарок?       — Вначале я был уверен, что это Флавиан Малфой, однако потом вспомнил, что сверток не был подписан кроме как двумя словами: "Его превосходительству", и почерк не был мне знаком. Теперь я понимаю, что этот сверток подослал мне барон Селвин. Он давно хочет сменить власть и правящую партию: виги раздражают его, тори гораздо сильнее удовлетворяют его желания. Однако его кандидат не имеет достаточного политического веса. Убей он меня, преемником вновь станет член партии вигов.       Гермиона с сомнением возражает:       — Я не уверена, что барон ввязался бы в столь опасную и серьезную игру, если бы та не стоила свеч. Он не разменивается на мелочи, сэр.       — И то верно, миссис Снейп.       — У вас осталось его послание на свертке?       — Разумеется. — Уолпол сухо кашляет. Он выглядит нездоровым и явно мерзнет в холодных каменных стенах, но, во всяком случае, его не пытают. — Однако, если у вас родилась идея о сравнении почерков, то спешу вас огорчить: барон практически не пишет посланий или писем сам, только с помощью своего секретаря. Но тот почерк не принадлежал секретарю.       Гермиона расспрашивает его еще о нескольких подробностях, включая само перо, сворачивает листочек и заключает:       — Надежда есть, сэр, и вполне настоящая. Времени у нас не так много до назначенного дня, но я даю вам слово, что сделаю все, что в моих силах.       Уолпол со смиренностью пленника целует ее руку, и дверь камеры с лязгом захлопывается за спиной Гермионы.       В помещении начальника тюрьмы она, к своей радости, встречается с Блэком: тот, приподняв черную шляпу в знак приветствия, настороженно интересуется:       — Какие у вас дела в Тауэре, миссис Снейп?       Гермиона отводит его в сторону к узенькому окошку.       — Я бы на вашем месте поставила верную вам охрану возле камеры Уолпола и принесла ему теплые вещи. Я только что была у него, он болен, он легко может подхватить воспаление легких, а в его возрасте это смертельно. Я приехала по просьбе его величества распутать дело, так что я бы попросила немного заботы для моего подопечного.       Кастор понижает голос:       — Вы по-прежнему считаете, что начальник тюрьмы в сговоре с бароном?       — Абсолютно.       — Пожалуй, я выполню вашу просьбу: старику в самом деле негоже мерзнуть в тюремных стенах. К сожалению, домашнего ареста добиться не получится, но несколько облегчить его жизнь здесь возможно. Вас проводить, миссис Снейп?       Они вместе спускаются во внутренний двор.       — Чаша дома у матушки, в целости и сохранности, как вы и просили. — Кастор оглядывается по сторонам, убеждаясь, что их никто не подслушивает. — А что за странная затея с приготовлением блюд? Это не опасно?       — Нисколько. Мы будем готовить пирог с почками.       — Я вам доверяю, миссис Снейп. — Кастор серьезно кивает. — Я бы очень не хотел, чтобы Айрис скучала дома одна, пока не родится малыш и угроза минует ее, так что ваша затея очень кстати, только приглядывайте за ней, чтобы не поранилась ненароком. Хорошего вам дня!       Когда Гермиона заходит в домик Принцев, задорный голос Айрис уже слышен на кухоньке. Повесив плащ, она проходит в натопленное помещение и потирает ладони, чтобы согреться.       — Моя дорогая миссис Снейп, — Айрис обнимает ее и дважды целует в щеку. — Вы такая хорошенькая с холода, просто прелесть! Мы с Джеммой говорили о всякой всячине: приятно вот так поговорить о девичьем, особенно если мужчины не слышат.       Джемма сухо здоровается с Гермионой и указывает на растопленную печь:       — Я постаралась приготовиться заранее, принесла муку, яйца, лук и мясо, что-нибудь еще понадобится? У меня есть какие-то травы, но я ума не приложу, какие лучше использовать для еды: я только готовила зелья и лечила с их помощью.       Гермиона терпеливо рассказывает, что правильнее сочетать с мясом, а что с рыбой, что можно добавлять в суп, чтобы он не был пресным на вкус. Айрис слушает ее завороженно, будто с изумлением обнаруживая, что это целая сложная наука, и охотно принимается за пирог, сообщив, что непременно принесет его Кастору, если у нее получится что-нибудь действительно съедобное.       Спустя примерно час Джемма раздраженно произносит, положив свой пирог в печь:       — Какая глупость — заниматься перемешиванием муки и яиц и полагать, что в этом предназначение женщины и ее единственная радость — помимо, разумеется, детей, но то все же совсем другое. Какое великое достижение — приготовить пирог! Все это мещанские радости, право слово.       Айрис вытирает ладони мокрым полотенцем и смахивает муку с рыжих волос.       — Джемма, ты преувеличиваешь. Радости не делятся на мещанские и прочие. Ты ведь таким образом радуешь своего любимого — так какая разница чем? Сегодня это пирог, завтра — собранные тобой цветы, потом...       — Тебе легко говорить, — морщится Джемма, перебивая. — Ты понятия не имеешь, что такое одной вести дом без какой-либо помощи. Ты хорошо и вольготно устроилась. Как удобно в минуту сложностей вспомнился Кастор с доходом в тридцать пять тысяч в год и великолепным домом в Лондоне, верно? Внезапно перехотелось смеяться над ним и задирать нос?       Айрис аккуратно развешивает полотенце.       — Мне легко говорить? Меня растоптал человек, которого я любила и который, как я думала, любил меня, и я по-прежнему ношу его ребенка...       — Любил тебя? Морис Мракс? Только дурочка и фантазерка всерьез поверит, что Мраксы способны любить. Ты всегда считала себя исключительной, Айрис, а превратилась в обычную кругленькую женушку, что вечно на сносях. Я ни капли не верю, что ты вернешься к игре в плюй-камни и образу светской львицы.       Айрис холодно отвечает, сверкнув зелеными глазами:       — Значит, ты совсем меня не знаешь. Кастор дает мне возможность заниматься тем, чем я хочу, и я знаю, что как только малыш немножко окрепнет и подрастет, я вновь буду блистать на балах — только уже вместе с мужем. Более того, Кастор мной гордится: он счастлив танцевать со мной, проводить со мной время и ухаживать за мной...       — Прекрасно! — Джемма нервно взмахивает руками и швыряет передник на кресло. — Только я одно сплошное разочарование. Филипп наверняка множество раз пожалел, что женился на мне. Клянусь, я пытаюсь все исправить, я пытаюсь быть самой лучшей женой, но у меня ничего не получается. Мы постоянно ссоримся!       И Джемма, зарыдав, обхватывает голову руками и отворачивается к окну.       — Да ты один живой нерв, как сейчас принято говорить. — Айрис огорченно вздыхает, сразу перестав сердиться. — Что такое, Джемма? Все ссорятся, и мы с Кастором порой можем повздорить по мелочам, но все это пустяки. Вот давеча он заявил, что не позволит превратить весь дом в розовый будуар. А я настаивала, что мрачности Блэков мне хватает сполна в гостиной на первом этаже... Поговори со мной, я ведь не обижаюсь, милая, ну?       Джемма исподлобья смотрит на Гермиону, потом натягивает полуулыбку, но затем снова болезненно кривится.       — Только если... Если миссис Снейп оставит нас наедине. Я не хочу слышать очередные поучения от вашего мужа. Я очень сильно ценю его заботу относительно Филиппа, я благодарна, вы не подумайте, но я себя ненавижу после его слов, он будто отнимает у меня последнюю надежду на возвращение к гармонии.       Гермиона бесстрастно пожимает плечами и натягивает перчатки.       — Ваша статуэтка, между прочим, украшает собой каминную полку королевского кабинета, и если вы откинете ваши политические предрассудки, то получите королевский заказ...       Джемма вся покрывается пятнами негодования и с каким-то ожесточением произносит:       — Никогда! У меня, знаете ли, еще осталась гордость.       Гермиона хладнокровно продолжает:       — Пирог необходимо вынуть через полчаса, иначе он сгорит. Чтобы не обжечься, используйте магию. И дайте ему хорошенько остыть. Начинка всегда долго остается горячей, так что будьте осторожны. Доброй ночи, дамы.       Айрис виновато прощается с ней, сжав запястье и поцеловав, и Гермиона выходит на узкую кривую улочку. Небо щедро сыпет противным мокрым снегом, мгновенно тающим на брусчатке, напоминая о приближающейся зиме: до Рождества остается чуть больше месяца, и в этот раз она не встретится с родителями наутро после праздника, не поедет за подарками в Хэрродс, не получит новый бесполезный свитер от миссис Уизли, не увидит украшенный рождественскими огнями Лондон и не послушает торжественную речь королевы. Она проведет этот день с Северусом — и для него, возможно, это будет первое по-настоящему счастливое Рождество.       Но подсознание, очевидно, решает напоминать ей о прошлом, и чем быстрее приближается праздник, тем чаще ей снятся сны о родных. В первую зимнюю ночь, после тяжелого дня тренировки, работы в аптеке и выстраивания доказательств для защиты Уолпола, до которой остается десять дней, Гермиона с вскриком просыпается от кошмара.       — Что случилось? — в тишине раздается обеспокоенный шепот Северуса.       Гермиона садится на кровати и отчаянно трет виски, часто дыша.       — Приснилось, будто мама с папой уже старенькие и некому о них заботиться, и они страдают без меня, зовут меня, а потом маме становится плохо с сердцем... И папа укоризненно произносит в пустоту, что я так и не вернулась за все эти годы, что даже не прислала письмо... Боже мой, как я по ним скучаю! Как же мне больно от того, что я ничего им не сказала!       Северус несколько минут молчит, обдумывая ее слова. Гермиона, поднявшись и выпив воды, снова забирается в постель. Жмыры спят в обнимку у погасшего камина, свернувшись клубочками на лежанке.       — Отправь письмо через Олливандера, — предлагает Северус тихо. — Ты действительно очень давно не виделась с близкими, и на их месте я бы сильно переживал, так что кто знает — возможно, по их просьбе Уизли и Поттер начали бить тревогу. Необходимо объясниться.       Гермиона прижимается к его груди, и Северус нежно обнимает ее.       — И все из-за меня, ты выбрала остаться со мной, неужели я так нужен тебе? — недоверчивым шепотом спрашивает он, будто до сих пор не веря, что его любят, что он достоин любви.       — Да, тысячу раз да, — шепчет Гермиона в ответ и гладит его по волосам. — Поцелуй меня, мне так страшно отчего-то, отчего — сама не понимаю.       Северус приподнимается и наклоняется к ее губам, мягким движением задирает вверх ее кружевную ночную рубашку, скользит пальцами по бедру и животу, вновь спускается вниз, лаская ее с той уверенностью, с какой ласкает мужчина свою любимую женщину.       Они становятся единым целым, немного торопясь сперва, будто пытаясь доказать, что жертва любви оправдана, что там, в будущем, должны понять, что они принадлежат только друг другу, что они не могут иначе — разве что остаться вместе, навсегда, вопреки всему, но затем, успокоившись, отдаются неторопливой нежности, и когда Северус, глухо застонав, приникает губами к ее шее, Гермиона шепчет на выдохе:       — Люблю тебя. Я люблю тебя.       Они засыпают обнявшись, и оставшуюся ночь ей снится благословенная темнота, но совесть по-прежнему ранит сердце крошечными иголочками.       Спустившись утром в аптеку, чтобы, как обычно, выпить специальное зелье до завтрака — натощак, как советует Северус, Гермиона внезапно слышит вскрик Констанции:       — Миссис, скорее сюда! Хозяин!       Сунув флакончик в карман, Гермиона бросается в холл. Олливандер, весь в крови, рукой зажимая рану в животе, мешком оседает на половицы, крепко цепляясь за сумку, в которой он, видимо, держит письма.       — Возьмите... Возьмите же, — хрипит он, дрожащими пальцами снимая ремень. — Намокнет все от крови. Вам письмо от Чезвика, мисс Грейнджер, найдите его внутри, и поскорее. Кто знает, за мной возможна погоня.       Северус, опускаясь рядом с ним на колени, палочкой проводит по глубокой рваной ране, шепча заклинание. Олливандер, закусив губу, внимательно прислушивается к произносимым словам и едко замечает:       — А вы неплохо владеете темной магией. Кажется, будто она великолепно работает в любой ситуации, верно? Нет, темная магия — та еще дрянь, и в вашем случае это наиболее показательно...       Дверь позади него крупно вздрагивает.       — А вот и погоня, — ворчливо произносит Олливандер, с трудом поднимаясь на ноги. — Им нужно получить послание любой ценой.       Северус запечатывает дверь и резко поворачивается к Конни.       — Констанция! Помогите ему дойти до аптеки, закройтесь там. Если что — взрывные зелья слева на нижней полке. Живо! Гермиона, держись возле меня, и бога ради — никаких Экспеллиармусов.       Она достает палочку и сжимает в напряженной ладони. Едва двое в масках и плащах оказываются внутри холла, как заклинания обрушиваются на нее яростным потоком. Получается только защищаться, медленно отступая внутрь комнаты. Северус, справившись со своим противником, успевает как раз вовремя, чтобы, левой рукой выхватив пистолет, выстрелить, а другой поймать в стеклянную сферу язычки адского пламени.       — Не двигайся, — сосредоточенным шепотом произносит Северус, не отрывая взгляда от пламени и быстро работая кистью, так что палочка крутится в его пальцах. — Одно мое неверное и нечеткое слово — и все сгорит дотла.       Гермиона панически сглатывает, вспоминая бушующее пламя в Выручай-комнате и уничтоженную диадему Кандиды Когтевран.       — Повезло. — Северус выпрямляется, и огоньки, уменьшившись до крошечных размеров, исчезают, оставляя после себя лишь синеватый дым с кисловатым запахом. — Признаться, с адским пламенем никогда нельзя быть уверенным, что одолеешь его, а стоит ему коснуться предметов — и точка невозврата пройдена. Ты справилась неплохо, но даже не попыталась атаковать противника, хотя времени для попытки было предостаточно.       Гермиона смотрит на него сердито, порядком перенервничав.       — Предостаточно для тебя. Я едва успела выставить Щитовые чары!       Северус разглядывает поверженных нападавших.       — Да, господа явно обученные и присланные не случайно, и более того — присланы выяснить, с каким уровнем нападения мы справимся. В следующий раз их будет больше, а мракоборцы, разумеется, не торопятся.       Кастор, появившийся спустя две минуты после этого злого упрека с двумя помощниками, озадаченно прохаживается мимо тел.       — Какого дьявола вы убили обоих?       Северус язвительно отражает вопрос вопросом:       — Какого дьявола вы так медлили? Разве вы не должны обеспечивать Олливандеру безопасность при возвращении из другого времени?       Леннокс отвечает быстрее своего начальника:       — Вместо Министерства Олливандер трансгрессировал прямиком к вам в Аппер-Фледжи, не предупредив нас. Мы среагировали мгновенно, как только догадались о его маневре. Но вы действительно зря убили обоих: мы могли бы получить ценную информацию, а теперь остается только догадываться, что за этим стоят Селвины или Малфои.       Северус с раздражением дергает плечом.       — Откуда я мог знать, что усиленные чары помех так повлияют на его организм? Я сражаюсь не один: моя жена еще не настолько опытна, чтобы я спокойно занимался противником один на один и не следил краем глаза за тем, что происходит с ней. А те голубчики, что лежат у ваших ног, очень хорошо знакомы с боевой магией, я бы сказал, что они профессиональные убийцы. Стать вдовцом спустя четыре месяца после свадьбы не входит в мои планы.       Кастор оставляет помощников составлять описание тел и отводит Гермиону и Северуса в сторону.       — Где господин Олливандер сейчас?       — В аптеке, с Констанцией. — Северус поправляет манжету. — Нам с ним необходимо поговорить; кроме того, он очень слаб после ранения, так что отложите свой допрос до завтра. Я помогу ему добраться до дома.       Кастор задумчиво переступает с ноги на ногу.       — Дом старика спрятан под заклятием доверия, и я бы охотно предложил и вам пойти по тому же пути и стать вашим Хранителем, но догадываюсь, что вы на это не согласитесь, верно?       Северус отрицательно качает головой.       — Плевать на посетителей. Но в тайну придется посвящать Филиппа и его жену, не говоря о Констанции, а вы представляете, какими способами барон Селвин умеет выпытывать правду. Нет, мы рискнем и останемся на виду, таким образом показывая, что готовы к открытому противостоянию. Но я благодарю вас за предложение, господин Блэк: достаточно самоотверженно с вашей стороны предлагать себя и подвергать опасности свою семью, учитывая ваше положение.       — Я всегда к вашим услугам. — Кастор пожимает его руку и поворачивается к своим помощникам. — Забирайте их, господа, и трансгрессируем прямиком в наш отдел.       Гермиона быстро помогает Констанции навести порядок в холле и принимается читать письмо, отвратительно пахнущее кровью, а Северус усаживает Олливандера за стол на кухне и наливает им обоим немного рябинового настоя, попутно поставив на огонь старый пузатый чайник.       — Что вы хотели сказать мне о темной магии, господин Олливандер? — Он садится напротив и одним глотком выпивает бокал. — Что-то пошло не так, когда вы меня лечили?       Олливандер нюхает настойку и пробует языком.       — Приготовлено верно. Что касается вашего вопроса — понимаете, господин Снейп, вы были практически мертвы. И не просто мертвы — вы потеряли огромное количество крови при общем отравлении организма. Я так понимаю, змея была огромна — следы укусов ужасали. Такой яд невозможно вывести из организма до конца, но с ним можно договориться при условии произнесения неких сложных темномагических заклятий. И я не стану скрывать еще одной правды, потому что уже не знаю, кому могу доверять, но вы мне наиболее симпатичны: выбранное заклятие было указано в записке, что прислали за день до вашего прибытия. Суть этого заклятия состоит в том, что оно спасет вашу жизнь, но привяжет вас к этому веку, к течению этого времени, таким образом заговаривая кровь, что она начнет вести себя непредсказуемо, окажись вы в другом веке. Нет, вы не умрете мгновенно: неделя, пожалуй, вам отмерена. Но не больше.       Гермиона с бессилием опускает письмо.       Выходит, Северус ни при каком условии не может отправиться в будущее вместе с ней. Только она одна, опять одна.       — Чезвик требует, чтобы я вернулась из-за соображений безопасности, — бесцветным голосом произносит она. Листок выскальзывает из ее пальцев и падает на пол. Северус, нагнувшись, быстро подхватывает его. — Но я не хочу возвращаться! Он на полном серьезе пишет про какое-то обещанное дитя, которое изменит ход истории. Какая-то чушь!       Олливандер сухо кашляет.       — Вы забываете, что "обещанные дети" давным-давно являются частью легенд разных стран, но в основе любой легенды лежит реальность. Для многих магглов драконы и василиски скоро станут мифическими существами из средневековых бестиариев, но маги каждый день работают и с венгерскими хвосторогами, и с валлийскими зелеными. Обещанное дитя — не классическое чудовище из фольклора, но обычный человек, поворачивающий флюгер истории. Карл Великий, Ньютон, Мартин Лютер, Руссо, Наполеон, Флеминг — все это обещанные дети, которых мы, волшебники, называем так для удобства терминологии, а не потому, что подразумеваем у них наличие каких-либо сверхспособностей. Они рождались и еще родятся — исходя из нашего с вами нынешнего времени, ибо обещаны самой эволюцией, самим бытием мира, и зачастую рождаются в таком окружении, что проходят долгий тернистый путь, прежде чем вспыхнуть на небосклоне человечества, но какие бы трудности ни были им уготованы — они их преодолевают. Одиссей всегда возвращается на Итаку.       Гермиона взволнованно проводит пальцем по губам:       — Выходит, Гарри также был обещан?       Олливандер измученно отклоняется на спинку стула. На старых морщинистых руках его проступают синие вены.       — Гарри Поттер был избран, чтобы противостоять обещанному. Но ни Поттер, ни Дамблдор не были обещаны — в отличие от Геллерта Гриндельвальда и Тома Реддла. Сам магический мир, накопив многовековой опыт, выплеснулся в них, как вулкан выплескивает лаву. И так будет всегда. Одни имена забываются навсегда, другие остаются в вечности.       Гермиона непонимающе скрещивает руки на груди.       — Тогда почему они так беспокоятся?       — Потому что Министерство будущего решило, что оно сможет контролировать процесс зачатия и рождения подобных детей и устранять последствия, что возникнут при их отсутствии в исторической канве. Вы читали о Беате Мракс?       — Да. Девочке предназначено было умереть.       — Совершенно верно. А Айрис Пруэтт предназначено родить основателя той ветви, из которой мы получим Тома Реддла. Но все пошло не по плану: Айрис вы упустили, а Беате дали шанс выжить, а ведь она — новая ступень развития вампирского сообщества. И линия, что создана ее потомством, довольно сильна и угрожает уже магическому обществу в целом. Но на каждое действие есть противодействие, верно? Теперь Министерство ищет ребенка, способного остановить развитие этой линии, при этом пытаясь искоренить другую линию Мраксов, а вампиры — не дать ему родиться. Если дитя вырастет и присоединится к ним, они получат огромную власть, а если отвергнет — они снова отойдут в тень. И все ваши побочные задачи вроде чаши и диадемы — это попытки вернуть на свое место то, что испортили агенты времени до вас. Сивый — это еще одна игрушка Министерства. Он должен был убить Беату, но магия снова повернулась в иную сторону благодаря девичьей доброте.       Северус скептически произносит.       — Вы хотите сказать, что вампиры представляют угрозу Министерству? Их магия не настолько сильна, чтобы всерьез противостоять сильному волшебнику.       Олливандер делает несколько глотков остывшего чая.       — Я хочу сказать, что история развивается стремительно. Как вы понимаете, я уже на крючке. Следующая вылазка в будущее может стать последней, а я уже не так молод, чтобы совладать со всеми трудностями. Если я погибну, предупредить Министерство или передать ему сведения станет некому. Кроме того, мой маховик времени разбит. У нас остается всего один, модифицированный настолько, что способен переносить назад в прошлое с запасом в триста лет. Все остальные маховики, существующие и созданные в этом времени, работают в пределах двух часов.       Гермиона встречается взглядом с Северусом. В его темных, обычно непроницаемых глазах сквозит страх — страх ее потерять — и одновременно какое-то странное смирение, будто он был готов к этому заранее.       Олливандер неспешно продолжает:       — Последний модифицированный маховик времени и в принципе последний настоящий старинный маховик — у Малфоев. Все остальные, которых не больше десяти, созданы не так давно и сильно сбоят. Они используются Министерством для тех агентов, что отправляются не больше чем на сто лет назад. Все нити и вся надежда в случае моей смерти только на вас, Гермиона.       — Следовательно, они ищут дитя, так или иначе зачатое не в свое время или зачатое вопреки истории, а таких детей по меньшей мере двое. — Гермиона беспокойно расхаживает по кухне, шурша платьем. — Но при чем тут моя безопасность? По-моему, честнее признать, что Министерство потребует от меня всю информацию в случае вашей смерти.       — Отчасти. Поймите: вы мешаетесь под ногами. Вы и ваш спутник. Вы уже помешали избавиться от Айрис Пруэтт. Любопытно, что убить ее пирожными пыталось отнюдь не Министерство. Помимо этого, вы все еще имеете некое влияние на Беату Мракс и продолжите его иметь, если захотите, а это не нравится мадам Грейс. Вы слишком сострадательны, а это никогда не заканчивается хорошо.       Северус громко усмехается, очевидно соглашаясь с его словами.       — И последнее: выбор настоящего обещанного дитя и того, кто станет ему противостоять, то есть очередного избранного, не такой уж и большой. Как только правда начнет проясняться, действовать придется мгновенно. Вампиры не преминут воспользоваться ситуацией в свою пользу, стремительно и жестоко. Кто их возглавляет — пока неизвестно, и надеюсь, вам удастся это вычислить, однако многие попали под их влияние по ряду причин, включая Малфоев. Берегите маховик, слышите? И еще небольшой нюанс, довольно печальный для вас обоих: отправляясь в будущее, вы должны понимать, что назад вы не вернетесь уже никогда. Как только Министерство получит вас в целости и сохранности вместе с прилагающейся информацией, оно уничтожит артефакт, а мы здесь уничтожим тех, кто попытается каким-то образом навредить детям или их матерям.       — А уничтожение обоих детей в ваши планы не входит? — уточняет Северус с усмешкой. — Вы же понимаете, к чему приведет ваша попытка вновь побеспокоить миссис Блэк. Ее муж вам голову открутит.       — Министерство отказалось от такой линии поведения, так как бесконечные попытки выправить историческую материю уже нанесли непоправимый урон во многих областях, так что после того, как мисс Грейнджер вернется в свое время, нам, оставшимся, останется только контролировать сложившуюся ситуацию, а Министерству будущего — окончательно разобраться с накопившимися последствиями.       — Вот по какой причине нам поставили такие жесткие сроки выполнения задач: никем нас заменять не собирались; все сплошной блеф, как я и предполагал, — мрачно произносит Северус. — Но кое-что все равно не сходится... Каким же маховиком пользуется Наземникус?       — Моим.       — Смело.       — Что, если в будущее отправится он со всей собранной информацией, а Гермиона навсегда останется здесь по ее личному выбору?       Олливандер с сомнением пожимает плечами.       — Боюсь, такой исход маловероятен. Наземникус играет на две стороны и здесь, и в двадцать первом веке. Его рискованно трогать без опасения нарушить ту игру, что он неплохо ведет, так что благоприятный исход для ваших отношений маловероятен. Именно поэтому любые романтические отношения между агентами запрещены контрактом и не поощряются.       — И что вы предлагаете? — тихо интересуется Гермиона, перестав ходить, и кладет ладонь на плечо Северуса. Он крайне напряжен, хотя внешне и не показывает этого, привычно скрывая эмоции. — Мы должны принести свои чувства на алтарь справедливости?       Олливандер слабо улыбается.       — Если бы у вас был выбор, вы могли бы самостоятельно метаться между вечным — долг или чувство. Но у вас нет выбора, вернее — он очень, очень призрачный. Все разрешится в скором времени, поверьте, и обязательно возникнет ситуация, требующая быстрого и отчаянного решения. Цените время, оставшееся у вас двоих.       Только три дня спустя Гермиона находит забытый пузырек с зельем в кармане платья и понимает, что пить его уже поздно.

Элизабет

      Окончательно они с ученицами перебираются в новую школу только к середине ноября, практически накануне свадьбы. Просторные классы выглядят уютно: каждый устроен по-своему и выдержан в определенных тонах: голубых, розовых, фиолетовых или золотистых. Сад, обнесенный забором, выкрашенным в белый цвет, еще уныло пуст, но весной в нем появятся первые саженцы, и девочки тоже смогут принять участие в посадках, принести цветы и разбить клумбы.       Кроме того, после Рождества Элизабет намеревается взять еще нескольких девочек примерно тринадцати или четырнадцати лет, чтобы собрать новую группу, где программа будет выстроена несколько иначе и для нее самой: весьма экспериментально. Девочки примутся за изучение не только привычных академических наук, но и изящных искусств: умение поддержать разговор, танцевать, вышивать и заниматься хозяйством. Всего этого Элизабет в свое время не получила и теперь, часто вращаясь в высшем обществе, испытывает неловкость относительно своих неуклюжих манер и негибких, неплавных движений, выдающих ее скудное воспитание.       Корвин, разумеется, заявляет, что все это чушь собачья.       — Вы, мисс Уоррен, единственная настоящая женщина среди этого пестрого роя тупых жужжащих пчелок. — Он складывает газету и смотрит на нее довольными, полными предвкушения, немного осоловевшими глазами. — И плевать, что вы десертным ножом вчера на приеме мясо резали, это все забавы для пустоголовых. Эка невидаль — ложечки запомнить! Слушайте, я долго и крепко думал насчет моего нынешнего положения и пришел к нежелательному выводу: придется изменить мою фамилию на местную. Оставь я родовое имя Мраксов, рано или поздно явится очередной молокосос и начнет нас шантажировать. Обычно в самый неподходящий момент.       Элизабет поглаживает корешок книги:       — И что вы предлагаете в качестве замены, сэр?       — Три дня до свадьбы, а вы до сих пор говорите мне "сэр", — он самодовольно хмыкает. — Я навел некоторые справки и выяснил, что ирландскую семью Мортонов в прошлом мае подчистую выкосила эпидемия оспы. Наследников у них нет, самого наследства осталось на несколько тысяч счетов в банке, дом и конюшня. Все это добро утечет в руки местного правительства, но если вовремя подсуетиться и магически внушить некоторым идиотам, что я имею дальние родственные связи... Получится, что Корвин Мракс пропал без вести — к всеобщей радости, а Корвин Мортон никакого подозрения не вызывает. Дом пустим с молотка, конюшню оставим, пока не построим свою. Мортоны к тому же имели местечко в Ассамблее, что нам с вами крайне придется по вкусу. Я, пожалуй, весьма решительно настроен плести политические козни и противостоять королевской власти. Они еще узнают, какие силы дает эта красная земля!       ...К удивлению Элизабет, мадам Лестрейндж относится к новости одобрительно.       — Однако фамилия интересует меня меньше всего. — Она приглаживает волосы Элизабет щеткой, любуясь их двойным отражением в овальном зеркале. — Красавица у меня дочь, настоящая красавица. И глупости говоришь, что мышка невзрачная! Обликом в отца больше, конечно, но характер мой. Страшно мне тебя чудовищу этому отдавать, но ты сама выбор делаешь, упрямая, как твой отец, уж что в голову взбрело, так и разговаривать бесполезно. Но беззащитной я тебя не оставлю... Возьми это колечко.       Элизабет послушно вертит в пальцах золотое кольцо с каким-то небольшим голубым камнем, с интересом разглядывая. К драгоценностям она всегда оставалась равнодушной, но подарки матери ей приятны.       — Повернешь камешек влево — и увидишь крошечную выемку с ядом. Убивает мгновенно. Можно натереть губы — и потом стереть отваром чабреца, всегда держи его в доме при себе. Можно бросить в глаза, нос — противоядие искать очень долго, поверь мне. И не вздумай терпеть насилие. Я вернусь только через полгода, учти: тебе придется укрощать монстра одной.       Элизабет сдержанно кивает и надевает колечко на средний палец правой руки. После смерти Фрэнка она некоторое время чувствовала себя неуютно и одиноко, цепляясь за мать, как за соломинку, которая оправдает и приголубит, в сотый раз повторит, что иного выхода не представлялось отыскать, но в глубине души Элизабет понимает, что теперь Сибилла — сирота, и сирота по ее вине. Фрэнк отзывался о родственниках нелестно, так что шанс, что девочку примут в семью дяди, небольшой.       Но терзаться долго ей не приходится: обустройство школы и подготовка к свадьбе напоминают лавину, захлестывающую с головой, и если бы не помощь матери, Элизабет сомневается, что справилась бы со всем сама.       — Это не единственный мой подарок к столь трагичному для меня мероприятию. — Мадам Лестрейндж достает из саквояжа шкатулку. — Я привезла тебе изящную вещицу на память, но уверена, что она подойдет в качестве украшения на торжество. Взгляни.       Элизабет вновь без всякого воодушевления приоткрывает лакированную деревянную крышечку. Внутри обитой голубым бархатом шкатулки лежит, переливаясь при свете десятка свечей, серебряная диадема с маленькими сапфирами.       — В трудное время за нее выручишь мешочек золота. Работа тонкая, гоблинская, очень древняя. Скорее всего, выполнена не позже двенадцатого века. Посмотри, как она замечательно подходит под твои черты!       Элизабет неохотно переводит взгляд на зеркало: холод серебра касается лба, сапфиры придают ее лицу почти надменное выражение, даже губы изгибаются будто высокомерно, как у настоящей аристократки.       — Брачная ночь для невесты редко когда бывает счастливой и приятной. — Мадам Лестрейндж прячет драгоценность обратно в шкатулку и кладет на столик. — Ее просто необходимо пережить. Если Корвин не настоящее чудовище, полностью потерявшее понимание, что такое совесть, он не тронет тебя больше, чем требуется. А дальше все начнет потихоньку налаживаться — ты помнишь, что мы говорили о наслаждениях? В постели с мужем женщина непременно должна радовать и себя.       Элизабет не отвечает: все эти беседы о наслаждениях вызывают у нее отвращение. В приюте за одну мысль о мужских ласках ее бы посадили на черствый хлеб и воду, а классные дамы легко улавливали подобные мысли, словно сами постоянно жаждали того же, бездетные и бесцветные, как засохшие еще в юности деревья.       Накануне свадьбы Элизабет до самого рассвета сидит у камина, бесцельно вороша алые угольки и оглядываясь на долгий и местами ухабистый путь от стертого ногами порога приюта до губернаторского дома в далекой Пенсильвании. Нет, она в самом деле зря сомневается, уже подойдя к самому краю пропасти: господин Корвин ей ровня, он понимает ее, насколько способен понимать женщин; кроме того, ее положение после замужества только укрепится. Она заметила, что ее как невесту гораздо охотнее принимают в обществе пожилых леди и взрослых дам, уже имеющих детей, в то время как независимость вызывает зависть и презрение. Другие кандидаты в мужья ей совершенно не подходят: Франклин имеет весьма скандальную репутацию в обществе, воспитывая незаконнорожденного ребенка от разведенной женщины. Сын полковника Ли — сопляк, зависящий от денег и благосклонности отца; сотрудник местного Министерства магии Рэндалл, занимающийся ликвидацией последствий применения магии, конечно, чертовски красив, но меньше всего ей хочется связываться с делами Министерства и их тоскливой бюрократией. Таким образом, Корвин выигрывает сразу у троих.       За два часа тревожного сна ей видится плачущая Сибилла, начальница приюта с глубокими морщинами, корабль, увозящий мать за много миль, и шторм, швыряющий его по волнам.       Утренние сборы, церковь, монотонный голос преподобного Уайтфилда, слегка бледная мадам Лестрейндж в черном парчовом платье, запах чернил на подписи "Э. Мортон", роскошное застолье, поздравления молодых, горячая ладонь мужа — все плывет в тумане, и Элизабет окончательно приходит в себя только поздним вечером, оказавшись наедине с Корвином в сумрачной спальне с бежевыми шелковыми обоями и одиноким горящим канделябром, предусмотрительно оставленным служанкой. Элизабет лично выбрала ее из десятка других, в первую очередь — из-за бойкости и расторопности и, конечно, весьма неказистой внешности.       — Попалась пташка в клетку. — Корвин, бросив на нее внимательный взгляд, снимает бордовый камзол и вешает его на спинку кресла. — Что, неужели боитесь? Бросьте. Моя цель — сделать из вас свою собственную великолепную шлюху, которая не падает в обморок при виде члена, а с удовольствием берет его своими нежными губками. Парадокс нашего общества заключается в том, что мужчине позволено слишком много, а женщине благородного происхождения — практически ничего. Матери будто назло умалчивают о самом главном: не дай бог, их дочери еще думать начнут о сраме таком! Что в итоге? Пропасть. Девицам не достается ничего, кроме античных статуй и романов, мужчины же потакают своей похоти с юных лет, расхаживая по салонам удовольствий, где обязательно найдется умелица на любой вкус и прихоть. А потом эти двое вынужденно или не очень женятся — и? Юные женушки в ужасе выбегают из спален, прячась по кладовым, ведь их принуждают к богомерзким действиям, а новоиспеченные мужья в замешательстве чешут затылок, не успев толком даже лишить девства: они уже привыкли, что Жанетты удобно подставляют зад. Несчастье! Вот и все, чем заканчиваются браки. В конце концов женушки смиренно раздвигают ноги, терпят боль, глотают слезы и думают об Англии, в то время как их мужья мечтают о Жанеттах. Иного выхода нет, раз хочешь произвести на свет розовенького младенца. И моя жена из того же теста была слеплена, уверяю вас: в первую ночь ей сделалось дурно от непристойности моих предложений, хотя, в общем-то, я просто предложил ей ласки, потом она принялась всячески избегать меня, а я не стремился ей изменять — сперва. Но потом этот цирк мне осточертел, я начал брать ее силой: сперва она кричала, потом смиренно ждала окончания, я ненавидел ее, я ненавидел себя, но мне нужны были наследники, а потом уже, когда дети подросли, я и пальцем ее не трогал. Издевался словесно, унижал, иногда мог дать пощечину — не отрицаю. Но ее тело стало мне омерзительно. И поэтому я так упорно вынюхивал вас, я шел по следу, я знал и знаю, что вы потрясающая сучка, которая только и ждет, чтобы ее трахали, даже если вам так сейчас не кажется. Снимайте платье — или хотите, чтобы я помог? Я распущу шнуровку, вот так.       У Элизабет деревенеют от страха пальцы, и она едва справляется с тем, чтобы просто снять с себя одежду, оставшись лишь в нижней сорочке.       Корвин, приблизившись к ней, спокойно развязывает ленты прически, откладывает в сторону диадему, вынимает шпильки — одну за другой, неспешно, и, наклонившись, шумно вдыхает запах ее слегка вьющихся волос.       Он сам уже обнажен по пояс, оставшись лишь в исподнем, и от него исходит мощная, звериная, почти первобытная атмосфера, которая и до ужаса пугает и одновременно привлекает Элизабет. Он снимает с нее последний оплот целомудрия — сорочку — и отбрасывает ее в сторону.       — Хороша! — произносит он удовлетворенно, с придыханием, раздувая ноздри, и обходит ее по кругу. Его ладонь скользит по ее телу, задерживаясь на некоторых его частях. — Ладненькая какая, задок чудесен, сочный, так и манит за него ухватиться, а грудь? Словно налившиеся яблочки в райскому саду: я буду Адамом, их сорвавшим, змеем, который, обвиваясь вокруг этого точеного стана, нашепчет искушения. Мы не будем торопиться, верно?       Элизабет забывает, что надо дышать. Корвин опускает ее на постель, продолжая разглядывать и постепенно приступая к ласкам. Осознав, что он не станет брать ее, как животное, она немного расслабляется и еле слышно выдыхает, и тогда тело неохотно отзывается на властные прикосновения. Они ей еще непонятны, ей отчего-то делается стыдно и дурно, ей неприятен стон, сорвавшийся с губ от более напористых ласк, но в то же время ей очевидно, что этот стон оказал свое воздействие: Корвин только торжествующе кривит губы, а потом, расположившись между ее ног, принимается ласкать ее языком.       И Элизабет снова проваливается в туманный полусон, цепляясь за простынь, приоткрывая и кусая губы, а потом позволяя себе тихий вскрик.       — Я был прав. — Корвин нависает над ней огромным медведем, а потом напористо целует, почти с силой раскрывая языком ее губы. — А теперь немного потерпите — потому что лично я не в силах больше терпеть.       Элизабет снова сжимается от его слов, но ничего не происходит, только короткая вспышка обжигает ее изнутри, а потом она ощущает Корвина внутри себя. Он двигается рвано, тяжело дыша и явно сдерживаясь, и через несколько хаотичных движений, зарычав, перекатывается на спину и замирает.       Элизабет несколько секунд лежит неподвижно, но потом эмоции берут верх, и слезы — горячие, едкие слезы — текут ручьем. Она и сама толком не понимает, почему плачет: от пережитого напряжения или от того, что привязалась к матери вопреки воле, а та надолго уезжает, или потому что так поступила с Фрэнком, или совсем по иной причине.       Только Корвин вслух произносит:       — Бабские слезы ненавижу. Ничего с вами не произошло, пташка, чтобы теперь плакать навзрыд. Устали, что ли, после всей этой идиотской кутерьмы?       Элизабет тут же вытирает слезы ладонью, пряча все внутри себя и закрывая на замочек. Нет, нельзя показывать слабость.       — Пожалуй, сэр.       — Ну, это можно. Что, не так вы себе это представляли?       — Нет, сэр.       — О чем я и говорил: дурость бабам вдалбливают, те и верить горазды. Однажды историю слышал в юности еще от своего приятеля, что жена его всерьез верила в ангелов господних, будто они-то детей и приносят. Так муж ее ангелом и наряжался вечерами, чтобы детей зачать. Ха!       Элизабет робко улыбается. Она совсем растеряна и плохо понимает, как вести себя с ним в эту минуту. Но затем заставляет себя успокоиться и заводит ненавязчивый разговор о прошедшей церемонии:       — Сестра Бекки так смешно глаза выпучивала, будто все ждала, что вас заберут демоны, сэр. А вы как ни в чем не бывало стояли обеими ногами на святой земле и попирали все христианские устои.       — Гм. Не заметил. Я все на вас глядел.       — Так уж я хороша, сэр?       — Безумно. Моя роскошная дьявольская лисица... Не робейте, прикоснитесь ко мне. Давайте, давайте.       Элизабет садится и рассматривает его с просыпающимся интересом: легонько трогает мягкую шевелюру, лоб, подбородок, крепкую медвежью шею, седые кустики волос на широкой груди — и наконец шепотом спрашивает:       — И это все мое, сэр?       Корвин приглушенно смеется.       — В вашей безраздельной власти. Что, нравится, пташка?       — Да, сэр.       — Ну, довольно исследований, идите ко мне поближе, хочу вас обнять. — Его тяжелая лапа придавливает ее плечо к постели. — Завтра отправлюсь в Ассамблею, разведаю обстановку. Хорошо было бы стать членом хотя бы нижнего совета торговли, а там, глядишь, и в верхний прыгнем да поближе к управлению подберемся. Город растет, уже за то время, что мы с вами здесь живем, новых лиц стало чуть ли не втрое больше, а позавчера начали строительство очередной церкви. На кой черт им столько церквей! Туда никто не ходит.       Элизабет качает головой, вызывая в памяти облики мужчин и женщин в скромных серых одеждах.       — Вы неправы, сэр. Квакеры очень набожны и соблюдают все положенные традиции, да ведь и сам основатель Пенсильвании был квакером. Думаю, с этим типом людей как раз удобно вести дела, только относитесь к их взглядам уважительно.       — Плевать на квакеров, — отзывается Корвин равнодушно. — Жертвы религии легки в общении, всегда понятно, какой ключик надобно к ним подобрать. А взять, к примеру, этих новоявленных шведов, что приплыли две недели назад и уже собираются заявлять свои права на землю: они же ни слова по-английски не понимают! Как, дьявол их раздери, предполагается вести с ними дела? Всех языков не выучишь, чушь это, пусть наш говор учат.       Элизабет задумчиво замечает:       — А что, если открыть отделение по изучению английского языка в моей новой школе, сэр? Или при городском совете. Дело ведь действительно полезное, и я получу еще больше связей.       — М-м, а ваша головешка отлично работает даже в такое время суток. — Он дразнит ее, потом привлекает к себе и грубовато целует. — Замечательная идея, разве что мужчины вокруг вас виться начнут с еще большим усердием, чем нынче. Увижу, что с кем-то кокетничаете, — голову отверну, ясно?       — Вам не стоит беспокоиться, сэр. Я не терплю кокетство, да и не создана я для него. — Элизабет тянет одеяло за уголок. Мысли в голове начинают слипаться и путаться.       — Вы сами не понимаете еще, для чего созданы, — неожиданно ласково произносит он и помогает ей завернуться в теплый пуховый плен. — Все, хватит с нас бодрствования на сегодня. Небось уже сны наяву видите, пташка моя любимая?       — Немного, сэр.       — Зовите меня Корвин, — насмешливо произносит он и последовательно тушит пламя трех свечей ловкими пальцами.       Спальня погружается в непроглядный мрак.