Когда приближается гроза

Гилберт

      Мэри улыбается Гилберту одними глазами, когда его матушка, обняв ее, усаживает рядом с собой на обитую голубым бархатом кушетку и делает жест лакею, прося принести сладости к вечернему чаю.       — Милое дитя, угощайтесь. — Леди Розье разливает чай по чашечкам из мейсенского фарфора. — И оставьте, ради Христа, ваше стеснение, вы уже меня немного знаете — будьте как дома. Ох, как же мне по сердцу, во что вы моего бунтаря превратили! Совсем шелковый стал, ей-богу. Вы его держите строго, спуску не давайте.       — Непременно, леди Розье, непременно. — Мэри ловко берет чашечку с розовыми тюльпанами из ее рук. — Вы не беспокойтесь, под моим присмотром будет. Как ваша мигрень?       — Да твоими усилиями получше, милая, бог тебя мне послал — не ему, а мне в первую очередь. Заслужила, видать, за все годы, — произносит леди Розье ласково. — Ну так как, дети дорогие, где церемония ваша состоится?       Гилберт придвигает кресло поближе к столику. Ему до сих пор не до конца верится, что жизнь наконец вновь обретает смысл и яркие теплые краски.       — Мы выбрали небольшую церковь недалеко от Котсволда, красиво и тихо, как и хочется моему ангелу, — произносит он, взяв из вазочки печенье. — Церемония состоится послезавтра в одиннадцать утра. Приедут родители Мэри и ее братья и сестры — с помощью портала, разумеется. А вы, матушка, пожалуйста, напишите Иде.       Леди Розье огорченно хмурится.       — Боюсь, голубчик мой, не явится наша Ида. Чувствует она себя неважно, сам понимаешь ее положение, да и обстоятельства несколько не располагают к ее присутствию.       Гилберт раздраженно поджимает губы. Знает он эти обстоятельства! Чертов Флавиан ни за что не отпустит жену на церемонию заключения подобного брака. Более того, он крайне недоволен решением шурина жениться второй раз — и на простолюдинке. Он недавно прислал длинное письмо с подробным пояснением, почему Гилберту стоит передумать, перестать, наконец, валять дурака и жениться на Джулии Фосетт.       — Не обижайся, дитя, светское общество полно трусливых шакалов, прости господи. — Леди Розье трясет головой, заметив грусть в лице Мэри. — Ты ни в чем не виновата.       Мэри берет ее руку и горячо целует.       — Я вам благодарна, леди Розье, за вашу доброту и сердечность. Вы меня как родную дочь приняли, благослови вас господь.       Леди Розье вытирает платком выступившие слезы и берет со столика бронзовый колокольчик.       — Растрогала ты меня, девочка. Ну идите, идите к детям, не легли еще, после поговорим. Я сейчас распоряжусь узнать, все ли для вашего гнездышка собрано и готово, как мы давеча обговаривали... Эмилия! Поди сюда. Список неси, не стой столбом...       Мэри берет Гилберта под руку и поднимается вместе с ним на второй этаж. На лестничном пролете он наклоняется и целует невесту, не в силах сдерживать распирающее грудь ощущение счастья. Мэри застенчиво краснеет, но охотно отвечает на пылкий поцелуй.       — Мы завтра не увидимся, — шепчет она, проведя пальчиками по его лицу, отчего по телу Гилберта бегут страстные мурашки. — Я буду с девичеством прощаться. С вязом, и с мостиком, и с лисами, и птицами. И родители меня нарядят по нашим обычаям, в брак проводят.       — Ты выбрала замечательный уютный дом, так что скоро у тебя появятся новые друзья: говорят, дичи в тех краях полно. — Он обнимает ее за плечи. — Зайцы, лисы, олени, медведи, дикие кабаны, так что далеко в лес без меня не забредай.       Мэри понимающе кивает. Как приятно, когда нет необходимости спорить и повторять просьбы дважды. Джорджиана никогда не соглашалась с ним и практически все делала наперекор. Но и он сам тогда был довольно молод и вспыхивал от любого ее возражения.       Они останавливаются в галерее портретов и несколько минут разглядывают строгие напыщенные лица, богатые драпировки и блестящие ткани парадных камзолов.       Гилберт негромко произносит:       — Я поездил по окрестностям, чтобы познакомиться с местными: дороги ужасные, но деревушка при особняке очень благопристойная, глава встретил меня радушно. Говорят, церкви им не хватает: старая покосилась вся из-за непогоды, так зайти страшно, да и маленькая совсем. Больницы никакой нет на три ближайших деревушки, а лекарь один, с ног сбивается. Как думаешь, хватило бы у тебя сил помочь с обустройством нового помещения и присмотром одним глазом за строительством? Убежден, что хорошие отношения с деревенским людом — залог спокойствия. Времена бывают разные, не хотелось бы однажды держать осаду в собственном доме. Да и помочь им по-человечески тоже приятно. Милях в десяти еще расположен старинный особняк Трэверсов, они абсолютные домоседы и редко выезжают, но новым соседством заинтересовались. Только ты без меня к ним не езди.       Мэри сразу улавливает необычную нотку в его голосе.       — Это почему же?       — Их младший сын, Артур, охотник до ухаживания за дамами, хоть замужними, хоть нет. Отвратительный бездельник, дослужился год назад до лейтенанта, бросил службу, перешел в штатские придворные и кутит теперь направо и налево. Он иногда заезжает к родителям, которые сами по себе люди достойные, ничего дурного не скажешь. Ты не подумай, я тебе доверяю, мне просто неприятна сама мысль, что он на тебя похотливыми глазами смотреть начнет.       Мэри смеется и прижимается щекой к его плечу.       — Если ты просишь не ездить — я не поеду, не волнуйся. Да я и не представляю толком, как визиты эти наносить и о чем говорить. Что до больницы и церкви — дела очень богоугодные, я с радостью за них примусь. Немножко развею свою тоску, пока тебя из плавания ждать буду. Ты мне какой-нибудь цветок привези дивный: любопытно мне, что растет в тех дальних краях.       Гилберт хмыкает. Вот чудная душа! Пожалуй, можно и цветок. В колониях найдется множество разноцветных экзотических растений.       Он приоткрывает дверь в детскую и пропускает Мэри вперед себя.       Вчера он наконец вырвал детей у Фосеттов, но старик, кажется, успел настроить сына против него, и теперь Роберт сразу хватает солдатика и поворачивается спиной, стоит им войти в комнату.       Мэри, сперва засмущавшись, все же оказывается в своей стихии благодаря братьям и сестрам и тут же подходит к кроватке Ирэн. Та спит, засунув палец в рот.       — Какая прелестная девочка, просто чудо. У нее твои черты, — говорит Мэри шепотом, поправляя одеяльце. — Вот только рановато она спать ложится. Надо бы узнать у няни, какой у нее распорядок.       Гилберт недоуменно пожимает плечами.       — Я в этом ничего не смыслю, честное слово... Ну что, приятель, не хочешь ты меня видеть? Взгляни хоть на мою Мэри: она станет для тебя прекрасным другом, даю слово.       Роберт качает головой и не поворачивается к нему. Потом, будто вспомнив что-то, неуклюже поднимается на ноги и, достав из кармана своего серебристого камзольчика расписную свистульку, протягивает ее Мэри.       — Дедушка передать просил, — звонко произносит он. — Я еще в нее не свистел.       И Гилберта вновь спасает время, проведенное у Снейпов. Стремительно ударив сына по запястью, он восклицает:       — Не прикасайся!       Свистулька в виде райской птицы бесшумно падает на ковер. Гилберт достает палочку и наводит ее на игрушку: та вспыхивает зеленым огнем, и из нее поднимается густой черный дым, а затем медленно рассеивается в воздухе.       Мэри изумленно наблюдает за его действиями:       — Что это такое, спаси господи и сохрани?       — Проклятие. Темная магия. — Гилберт берет сына за ухо и с силой тянет. — Ты что творишь, я тебя спрашиваю? Почему мне сразу не сказал о подарке?       Роберт корчит рожицу и начинает плакать. Вывернувшись, он бросается к своим солдатикам и кричит, что Мэри простушка и дурочка, что на таких не женятся и что когда он вырастет, то никогда не выберет себе такую жену.       — Ну-ка, повтори, что ты мне сказал. — Гилберт в ярости делает шаг к сыну. — Тебе всыпать, как я бы матросу всыпал за непослушание и грязный разговор?       Мэри мягко касается его плеча.       — Успокойся, ему же шесть лет, и это совершенно не его слова. Дети — это такие губки, что впитывают все, в чем их убеждают. Пройдет какое-то время, он все позабудет.       — Я маму не забуду! Ты не моя мать! — всхлипывает Роберт, цепляясь за солдатика. — Я тебя не люблю! Уходи!       Мэри подходит к нему и опускается на ковер так, чтобы ее лицо оказалось вровень с детским.       — Я буду тебе другом, только и всего, маленький проказник. Я тебя научу говорить на беличьем языке, хочешь? Или на лисьем? Я магии вашей не разумею, но у меня она своя, тайная. Я тебя в тайну посвящу, коли перестанешь плакать.       Роберт вытирает слезы платком.       — А как белки разговаривают?       — А вот станешь со мной дружить, я обязательно расскажу, договорились?       Роберт еще раз демонстративно всхлипывает и согласно кивает.       Мэри поднимается и весело произносит:       — Скажи-ка нам, папа, что ты не сердишься на Роберта.       — В этот раз, пожалуй, правда не стану сердиться. — Гилберт смягчается, но грозит сыну пальцем: — Смотри у меня, приятель, больше подобного не вытворяй и слов таких гадких не произноси. Иди-ка сюда.       Роберт подбегает к нему и горячо обнимает, и Гилберт ласково треплет его по волосам. Да, он очень много упустил в отношениях с сыном, но еще не все потеряно. Они обязательно наверстают упущенное время и пропущенные семейные вечера и будут лежать у камина на шкуре медведя и читать сказки, играть с деревянной лошадкой и драться на игрушечных сабельках.       Следующий день тянется для Гилберта невыносимо долго: он то слоняется по особняку, не слушая советов матушки, отказываясь от еды, то выходит в сад и бродит по опавшей листве под моросящим дождем, вспоминая все прошедшие годы. И только мысль о том, что Мэри станет завтра его женой, заставляет его уснуть после полуночи.       К счастью, погода в графстве Глостершир, где находится средневековая церковь святого Эдварда, выдается хоть и холодной, заставляющей поежиться и лишний раз потереть ладони, но на удивление солнечной. Воздух такой чистый, будто хрустальный, и в утренней дымке два деревца, растущие по обеим сторонам западной двери, выглядят совершенно волшебно. Настоящие живые стражи, пропускающие влюбленные сердца в новую жизнь.       Со стороны Гилберта на церемонию приходит только мать, целое утро хлопотавшая вокруг него, чтобы он выглядел безупречно, и чета Снейпов, нашедших около часа свободного времени в своем бесконечном колесе интриг и спасения мира от неумолимого зла.       — Идет, идет, выпрямись, да руку подай. — Леди Розье постукивает по его локтю веером. — Улыбнись хоть! Ишь, серьезный какой, словно не на свадьбе, а на похоронах.       Гилберт не находит в себе силы улыбнуться — только сдержать скупую мужскую слезу, которую он не сдержал лишь раз в жизни: при потере любимой "Морской девы". Мэри, в нежно-розовом атласном платье, в белых перчатках и белой кружевной фате, почти скрывающей ее лицо, идет ему навстречу со своим отцом. Покряхтев в повисшей тишине, тот вкладывает ее ладонь в протянутую ладонь Гилберта.       Он почти не слышит, что говорит пожилой священник в очках, и ничего не замечает, только ощущает, как пальчики Мэри волнительно стискивают его ладонь. Поразительно, но во время венчания с Джорджианой все происходило ровно наоборот: он помнил слова из речи и клятвы, и цвет камзола отца, и как посмеивалась Ида, и муху, неудачно севшую на воротник платья невесты. Вот только Джорджиану в тот день он совершенно не помнит.       — Я называю вас мужем и женой. — Священник торжественно взмахивает рукой, и Гилберт, приподнимая фату, чтобы скорее поцеловать Мэри, явственно слышит облегченный вздох матушки. — Да благословит господь ваш прекрасный союз.       Спустя час они оказываются напротив входной двери собственного особняка, немного уставшие от волнения, но по-прежнему держащиеся за руки. На плечах Мэри лежит новенький теплый шерстяной плащ, подбитый заячьим мехом, Гилберт едва запахивает свой выцветший черный — ему слишком жарко. Над дверью уже красуется родовой герб Розье: розовый куст, на котором растут три розы: голубая, красная и черная, и поверх него — девиз, написанный на французском: “Vieux sang, jeunes âmes”.       — Что он означает? — с любопытством интересуется Мэри, прижимаясь к нему всем телом. Изо рта у нее вырывается маленькое облачко пара.       — “Старая кровь, юные души”. Все Розье довольно неугомонны по натуре, и я воспитан в той же атмосфере непоседливости. Матушке, конечно, это вовсе не по нраву, но характер не исправишь. Идем, иначе ты замерзнешь. И если хочешь, я с удовольствием научу тебя французскому. Разумеется, после того, как мы познакомимся с их языком любви.       Гилберт практически сразу ощущает себя в особняке как дома, будто они всегда здесь и жили: заботами Мэри и хлопотами матушки на стенах висят знакомые картины, часть мебели из лондонского особняка располагается в гостиной с широким камином из серого мрамора, в детской собраны все лучшие игрушки, в кабинете он обнаруживает свой любимый письменный стол, а в спальне напротив кровати бережно расставлена коллекция его кораблей.       — Они помогут мне чуточку меньше скучать, когда ты уедешь. — Мэри нежно обнимает его за шею своими сильными гибкими руками. — Я молиться стану, чтобы тебе всегда дул попутный ветер и ты невредимым возвращался ко мне и детям домой.       — Я тебя люблю. — Гилберт разглядывает ее милое лицо. — Ты так здорово все устроила; и как вы, женщины, только укладываете все это в своей голове? Без вас мы, мужчины, до сих пор жили бы в берлогах и пещерах.       — Видимо, поэтому господь и создал нас разными, — отвечает Мэри лукаво. — Знаешь ли, в пещерах не слишком удобно растить детей. Женщины пришли к этому выводу первыми.       Гилберт хмыкает и осторожно распускает шнуровку ее платья, и блестящая атласная ткань облаком падает к ее ногам. Мэри сразу вспыхивает, смутившись, но тянется к лентам в волосах, украшенных жемчугом, и торопливо распускает сложную свадебную прическу.       Золотистые волосы ее настолько длинные, что скрывают ее изящное обнаженное тело, как когда-то волосы скрывали тело храброй леди Годивы, когда та решилась ради торжества справедливости проехать обнаженной по улицам Лондона верхом на лошади.       Гилберт решительно берет Мэри за руку, задувает несколько лишних свечей, и спальня погружается в теплый таинственный полумрак.       Он просыпается посреди ночи от истошного детского плача. Часы показывают три, Мэри рядом нет, и Гилберт, на ощупь найдя рубашку, натягивает ее через голову и выходит в соседнюю комнату, куда они определили Ирэн.       Мэри, в теплой ночной сорочке до пят, ходит по комнате, утешает девочку и успокаивающе рассказывает ей какую-то сказку. Увидев отца, Ирэн начинает плакать еще громче, и Гилберт сонно морщится.       — Ты ее пугаешь, — произносит Мэри громким шепотом. — Иди спать.       Гилберт пожимает плечами и возвращается в спальню, но не засыпает до тех пор, пока спустя двадцать минут не возвращается Мэри. Зевая, она забирается в постель и натягивает одеяло до подбородка.       — Что там случилось?       — Ничего необычного, — отзывается Мэри и, придвинувшись поближе к нему, кладет голову на его грудь. — Ребенок проснулся в незнакомом для него месте и страсть как испугался, а няня, наверное, не слыхала, раз не пришла. Я завтра поговорю с ней. Возможно, ей стоит оставаться в комнате Ирэн. Или мы можем временно поставить кроватку в нашу комнату, пока она не привыкнет к дому.       — Первый вариант мне больше нравится. Нечего детям делать в родительской спальне. — Гилберт поглаживает ее по волосам. — Джорджиана вообще не особенно волновалась, чем занят ребенок и как он себя чувствует. Наша спальня была в противоположном конце дома. Первый раз в жизни меня разбудил плач ребенка.       — Тогда тебя ждет множество открытий, если мы правда хотим большую семью, — произносит Мэри, приподняв голову. В глазах у нее пляшут смешинки. — Дети, господин капитан, по команде в трюме не засыпают и разом не утихают.       Гилберт ворчливо отвечает:       — Жаль, жаль. Представь, насколько это облегчило бы жизнь.       Две следующие недели, проведенные в поместье, наполнены самой настоящей семейной магией. Вместе они наносят душевный визит Трэверсам, и Мэри держится замечательно, но, разумеется, манера речи быстро выдает ее происхождение, однако пожилая чета относится к ней благосклонно и добродушно. Сельская аристократия, много лет живущая в непролазной глуши, гораздо проще принимает то, что вызывает подлинный скандал в высшем обществе, но Гилберт подсознательно неохотно принимает тот неизбежный факт, что однажды им придется появиться на лондонских приемах. Но к тому моменту Мэри станет намного увереннее, и матушка научит ее некоторым светским тонкостям.       Сам он иногда выезжает на охоту, но каждый раз, памятуя, что Мэри искренне жаль зверей, просто объезжает верхом живописные окрестности: большой зеленый луг и шумную реку, огибающую его и гладящую валуны на берегах, лес за ней — с огромными елями и соснами, пахнущий хвоей. Пустив вороного жеребца шагом по тропе, Гилберт с наслаждением вдыхает морозный лесной дух, зная, что Мэри сейчас, ожидая его, готовит травяной чай в натопленной столовой. Хорошо! Давно ему не было так спокойно на душе. Давно он не проводил и таких вдохновляющих ночей — в объятиях по-настоящему любимой женщины.       Роберт постепенно привыкает к новым обстоятельствам: ему нравится и большая светлая детская с игрушками, и сад, и новая добрая няня. Ирэн, еще совсем маленькая, быстро привязывается к Мэри, которая занимается ей в свое свободное время, которого Гилберт оставляет ей не так уж и много, занимая собой все ее пространство и даже глупо ревнуя к девочке, но не показывая этого. У него самого не хватает терпения долго возиться с дочерью: она, очевидно пойдя характером в мать, слишком много капризничает.       Но две недели блаженства пролетают как один миг.       — Храни тебя господь, любимый, — произносит Мэри едва слышно, осеняя его трижды крестным знамением. Они стоят на причале рядом с мирно покачивающейся на ледяном ветру "Персефоной". — Я жду тебя домой.       Не обращая внимания на толпу, Гилберт привлекает ее к себе и целует замерзшие губы.       Мэри еще раз поправляет воротник его новенькой темно-синей униформы, придуманной в прошлом году британским Адмиралтейством. Цвет этой формы великолепно сочетается с золотыми эполетами и пуговицами, и Гилберт чувствует себя чрезвычайно важным подданным на службе у его величества.       — Не забудь о теплых вещах, — напоминает Мэри тихонько. — Они в коричневом саквояже. Я переживаю, что ты простудишься на таком ветру, а меня рядом не будет.       — Непременно достану, как только зайду в каюту. Береги и ты себя, ангел мой, подарков от Фосеттов не принимай и их в дом не пускай, а без приглашения они войти не смогут. И не бойся тревожить матушку или господина Снейпа по любым вопросам.       Квотермейстер Митчелл, вдруг появившись справа и отдав честь, протягивает Гилберту конверт в плотной коричневой бумаге.       — Господин капитан, вам только что пакет передали: необходимо доставить в Вирджинию лично в морской департамент или губернатору, если я ничего не напутал. Какая-то важная особа, там все написано.       — Благодарю, Митчелл. Идите, я сейчас последую за вами.       Квотермейстер снова приподнимает шляпу и коротко кланяется Мэри.       — Леди Розье, рад познакомиться. Вы очаровательны, мадам.       Гилберт провожает его насмешливым взглядом и вновь поворачивается к Мэри. Та смотрит на него с затаенной грустью и нежностью.       — Скоро увидимся, любовь моя.       На мгновение задержав ее ладонь в своих и поцеловав запястье, Гилберт торопливо поднимается по сходням на верхнюю палубу и капитанский мостик. Квотермейстер подает сигнал носильщикам, поднимающимся из загруженного трюма, экипаж готовится к поднятию парусов и разматывает канаты, и Гилберт, в последний раз бросив взгляд на кутающуюся в плащ Мэри, поднимает руку в знак прощания и, взявшись за штурвал, громко восклицает:       — Отдать швартовы!       "Персефона", будто вздрогнув и скинув оковы глубокого осеннего сна, расправляет белые крылья и устремляется навстречу студеному океану.

Северус

      Теперь, когда Малфой предоставляет ему часть необходимой информации, картина из интриг и закулисных игр двора и Министерства Магии начинает несколько проясняться. Первым делом важно вернуть Джемму, но сделать это крайне аккуратно, иначе барон Селвин сразу сложит два и два и выведет Флавиана из игры, и тогда ситуация выйдет из-под контроля и станет опасной уже для самого рода Малфоев.       Джемма держится в заключении в мэноре под Империо, и ее рукой написано несколько писем сторонникам Чарльза и самому Чарльзу. Вернуть или уничтожить эти письма не представляется возможным, но эти доказательства сейчас отходят на второй план, так что с их последствиями придется разбираться позже.       Северус, поразмыслив над несколькими вариантами, решает все же обратиться к Диггори с заявлением о похищении Джеммы: таким образом они получат официальное разрешение на обыск поместья и не вызовут подозрения у барона. Премьер-министр, разумеется, охотно соглашается, и Блэк, получив соответствующее распоряжение, поздним вечером встречается с Северусом и Филиппом в таверне "Белый слон".       — Флавиан не станет сопротивляться обыску. — Блэк придвигает к себе кувшин подогретого вина с пряностями. Он одет в неприметный камзол, но девушки все равно сворачивают шеи, заглядываясь на его красивое холеное молодое лицо. — Он не любит играть роль противозаконного господина и, думаю, вовремя осознал, что пахнет жареным и что его великолепная голова окажется в петле, появись он на том приеме. Я, к слову, получил письмо от Уолпола из Тауэра: он утверждает, что невиновен, что его подставили и подарили павлинье перо его жене в начале того самого приема, когда я собрал имена всех заговорщиков. Не знаю, как вы, господа, но я не склонен ему верить.       — Все это не имеет никакого значения сейчас, — запальчиво произносит Филипп. Он бледен, на его щеках проступает нервный румянец. — Плевать на Уолпола. Плевать на вашу идиотскую политику. Я хочу вернуть свою Джемму. Я страшно виноват перед ней.       Блэк открывает рот, чтобы горячо возразить ему, но, наткнувшись на взгляд Северуса, тут же умолкает. Постучав пальцами по столу, он медленно произносит:       — По моим сведениям, одного господина из итальянской свиты самозванца Стюарта опознали в порту Ливерпуля. Возможно, он прибыл за вашей женой, возможно — это лишь совпадение. Но я согласен с вами, Филипп, спасение дамы — дело первостепенное.       Северус деловито интересуется:       — Какое наказание грозит Малфою, если Джемма действительно окажется в особняке?       — Арест с вытекающими из него допросами. С удовольствием лично допрошу этого скользкого змея. — Блэк приглаживает волосы. — Я жду вас обоих завтра в полдень у ворот особняка.       Северус отрицательно качает головой.       — Поздновато. Соберите ваших мракоборцев в девять — и начнем операцию по спасению. Если вы говорите об итальянском посланнике, нельзя медлить. Я бы не хотел вновь встречаться с самозванным принцем в Риме, хотя полагаю, что погода там сейчас гораздо приятнее нашей.       Блэк криво улыбается.       — Разумеется. Хорошо жить на две страны: когда вздумается, зимовать в Неаполе, проводить лето в Бате. Однако такое позволено лишь пожилым тетушкам со сворой крошечных кусачих собачек. До завтра, господа. Держитесь, господин студент: завтра вы обнимете свою жену.       Но Филипп держится крайне плохо: он отказывается от ужина, к огорчению Констанции, и только молча смотрит в одну точку перед собой. Нетрудно представить, что и его посещение университета последние два дня было абсолютно бесполезным. Убедившись, что Гермиона уснула, Северус бесшумно проскальзывает на лестничную площадку и стучится в соседнюю дверь.       Филипп яростно расхаживает по комнате, даже не пытаясь успокоиться. Северус понимает его чувства, как никто другой: ошибиться, вспылить, обвинить в том, чего любимая не совершала, знать, что ей все равно могут причинить вред, несмотря на обещания, — да он сам, вероятно, давно бросился бы в поместье без оглядки.       — Джемма завтра будет у вас, юноша, даю слово.       Филипп резко взмахивает рукой.       — Ваше слово в данной ситуации ничего не стоит, сэр. Барон Селвин...       — Барон не тронет ее, только использует как рычаг давления на меня, — успокаивающе заявляет Северус. — Я заранее знаю, как его обойти. На этот счет не беспокойтесь. Я вас прошу завтра не совершать неосторожных поступков, только и всего. Ваша задача — забрать жену, но оставить всех в живых. Во всяком случае, барона Селвина и Флавиана Малфоя. Вы меня услышали?       Филипп несколько секунд разглядывает его с недоумением и возмущением, но потом коротко пожимает плечами.       — Я вас услышал, сэр.       — Тогда советую вам немного отдохнуть. Сложно уверенно фехтовать без должной порции сна.       ...Малфой, по словам перепуганного дворецкого в напудренном парике, находится в столовой, когда мракоборцы в составе пяти человек входят внутрь особняка, беспрепятственно обезоружив двух швейцаров и велев лакеям остаться в гостиной. Северус намеренно скрывает свое знание внутреннего расположения комнат и спокойно идет за Блэком более длинным путем в роскошную голубую столовую. Дом не слишком изменился к тому моменту, когда Темный Лорд решил устроить в нем свой штаб и поселиться безо всякого спроса. Разве что обновилась некоторая мебель, цвет обоев и штор да прибавилось несколько парадных портретов.       Малфой, в белом утреннем камзоле, неспешно завтракает вместе со своей прелестной беременной женой. Стол уставлен разнообразными дорогими закусками, за противоположным концом стола оказывается барон Селвин.       — Доброе утро, господа. — Кастор выходит вперед и небрежно кладет руку на эфес шпаги. — Позвольте уведомить вас об ордере на обыск: нам поступило заявление от господина Принца, что вы насильно удерживаете в доме его жену, возможно — под заклинанием Империо. Напоминаю, что, согласно дополнению к Статуту, заклинание Империо объявлено непростительным и использующий его маг будет отправлен в Азкабан.       Малфой приподнимает белесые брови. Вся его вальяжная поза показывает, что он ничуть не боится мракоборцев и чувствует себя в абсолютной безопасности.       — И каким образом вы докажете использование заклинаний?       — Приори Инкантатем, — негромко произносит Северус, который еще ночью получил от Флавиана записку о том, что Джемму увезут на корабле в Неаполь и корабль отплывает сегодня ровно в десять утра. — И все ваши действия легко и просто предстают публике. Полагаю, вы не слишком-то сведущи в магии, господин Малфой.       Барон грузно поднимается из-за стола.       — Послушайте, господин Снейп, я понимаю, что юноша Принц, очевидно, в определенном смысле ваш протеже, однако вы не имеете к отделу мракоборцев никакого отношения и более того — не имеете никаких прав на применение тех или иных заклинаний. Помимо этого добавлю, что ваша жена, господин студент, государственная преступница. У меня есть множество тому доказательств, так что возможность избавиться от нее должна вас обрадовать, ведь вы начали новую жизнь, не так ли? Полагаю, сейчас миссис Принц уже поднимается на борт корабля, отплывающего в Неаполь, без капли сожаления. А королевские гвардейцы хорошо осведомлены, что итальянский подданный самозваного принца находится в стране ради шпионажа. Не так ли, господин Блэк?       Филипп, одарив барона убийственным взглядом, немедленно трансгрессирует. И тогда Северус понимает, что эта двойная ловушка предназначена и для Джеммы, и для Филиппа. И при удачном ее схлопывании барон получит еще больше наград и королевского доверия. Если, разумеется, не преследует иные цели.       — На этот счет вы не беспокойтесь, — Блэк сверкает глазами. — Начальник королевских ищеек координирует свои действия со мной. Никто всерьез не отправит миссис Принц в Тауэр.       — Следовательно, если вы заставите его поступать не так, как требует закон, господин Блэк, то вы уже злоупотребляете своими полномочиями, действуя в личных интересах своих друзей.       Блэк понижает голос.       — Если бы я в самом деле злоупотреблял своими полномочиями, барон, то прихлопнул бы вас, как вонючего таракана, без суда и следствия, и попробуй потом кто-то докажи, что я сделал что-нибудь неверно. Это и вас касается, господин Малфой. Леннокс, обыщите дом и принесите отчет в мой кабинет. Мы пока что проверим ваши слова о кораблях, господин барон. Обычно суда отправляются в Неаполь из Глазго, верно?       Оказавшись на продуваемом всеми ветрами причале, Северус лихорадочно ищет глазами Филиппа. Шляпу немедленно сносит, но он не обращает на это никакого внимания. Блэк, придерживая свою треуголку одной рукой, другой указывает на самый дальний корабль, возле которого суетятся носильщики.       Возле самых сходней на скользких мокрых досках Филипп отчаянно сражается с худощавым юрким итальянцем; его волосы растрепаны, плащ бьется на ветру.       — Стойте. — Блэк предостерегающе касается плеча Северуса, уже сделавшего шаг вперед. — Не вздумайте его отвлекать или вмешиваться. Школа итальянцев — страшная школа одного точного удара. Стоит хоть на мгновение рассеять его внимание — и он мертвец.       Северус сжимает губы, наблюдая за движениями Филиппа одновременно с тревогой и восхищением. Если бы он мог выбирать, он бы хотел иметь такого сына. Да, пожалуй, именно такого. Но, к сожалению, угадать, кем вырастет твое дитя, невозможно. А дети чаще всего разочаровывают.       Итальянец совершает какой-то невероятный бросок, Филипп отскакивает, как ужаленный, и Северус тут же понимает, что тот ранен.       — Студент знает, что делает, — снова успокаивающе произносит Блэк. — Он специально подставил локоть, чтобы отвести удар от груди, и теперь хочет немного ослабить внимание противника к левой руке, делая вид, что та практически не работает.... Да, именно для того, чтобы собрать все силы, сделать ей еще один выпад и вогнать шпагу прямиком ему в печень быстрым обманным ударом. Браво, Филипп. Это был очень тяжелый бой.       Филипп же, покачнувшись, убирает шпагу и кинжал в ножны, с ненавистью касается кончиком сапога захлебывающегося кровью итальянца и подхватывает на руки Джемму, которая, еще, очевидно, под заклятием Империо, неподвижно стоит около сходней и пустым взглядом смотрит на корабль.       — Прежде чем вы трансгрессируете в аптеку, я хочу вам сказать, что в словах барона есть правда. — Блэк недовольно морщится, поеживаясь на ветру. — Я могу сколько угодно прикрывать вас, как тайного агента, но моя защита господина студента может быть рассмотрена как превышение полномочий, особенно когда речь идет о государственной измене. Чем выше ты стоишь на должностной лестнице, тем больше ограничений получаешь — полный абсурд.       Северус бросает взгляд на королевских гвардейцев, подошедших к остывающему трупу итальянца и оглядывающихся по сторонам.       — Что вы предлагаете?       — Пополнить ряды королевских гвардейцев. Гвардеец неприкосновенен, пока в закрытом заседании не доказана его прямая вина, а члены его семьи защищаются особым образом. Я устрою все так, что на образование вашего студента это никак не повлияет, взамен он будет обязан лишь давать уроки фехтования — нельзя скрывать такой талант. Более того: ему назначат жалование — разумеется, небольшое, но не менее четырехсот фунтов в месяц, а это, позвольте заметить, вполне приличная сумма.       Северус тяжело выдыхает. Меньше всего ему бы хотелось втягивать юношу в политические и военные дела, но идея Блэка хороша и заслуживает тщательного обдумывания.       — Благодарю вас за предложение. Как ваша жена?       Блэк тут же становится веселым.       — О, Айрис чувствует себя прекрасно. Говорит, малыш начал шевелиться, проказник. Я думаю перевезти ее в Лондон на следующей неделе, пусть занимается домом, как ей того нестерпимо хочется. Погода такая, что в поместье уже и носа не высунешь на улицу, да и я скучаю без жены и ее бойкого голоса. Знаете, эти женщины — щебечут что-то, как птички, без умолку обо всем на свете, ты сидишь, слушаешь, любуешься — красота!       Северус понимающе кивает и трансгрессирует, но не в аптеку, а прямиком в домик Принцев.       — Я могу войти? — Он поднимается по скрипучей лестнице на второй этаж и останавливается у приоткрытой двери. — Вы решили погрузить ее в сон?       — Да, сэр. — Филипп заботливо укрывает спящую Джемму одеялом. — Она дрожит и, по-моему, совсем не узнает меня, и едва на ногах стоит. Я думаю дать ей настойку на рябине с мятой.       — Добавьте розмарин и лепестки олеандра. Необходимо убрать эффект Империо, учитывая, что его использовали несколько дней подряд. Пойдемте в аптеку. Не бойтесь, с вашей женой уже ничего не случится в ближайший вечер.       Они выходят на улицу под проливной дождь. Филипп запирает дверь заклинанием и, накинув капюшон, устало шагает рядом с Северусом.       — Вы ранены, юноша.       — Рана пустяковая, — отзывается Филипп и резко останавливается. Капли дождя стекают по мокрой шерсти плаща. — Вы что, следили за мной на пристани?       — Разумеется. Вы мне слишком дороги, чтобы я оставил вас без присмотра, — ворчливо произносит Северус, глядя на него искоса. — Привязался я к вам, на свою беду, вот и вынужден спасать вас изо всех передряг, потому что вы по молодости и бестолковости вашей постоянно в какие-то приключения попадаете. Всегда был твердо убежден, что привязанности портят жизнь. Вот, пожалуйста, нервничаю из-за вас, черт бы вас побрал!       Филипп тихо смеется.       — Я вас давно за отца считаю, сэр.       — Упаси господь или дьявол. — Северус сердито тянет на себя дверь аптеки. — Это сколько седых волос у меня бы прибавилось, будь вы в самом деле моим сыном! Нет, благодарю покорно, мне дети не нужны, но за вами я присмотрю, как, скажем, за талантливым учеником. А теперь оставим шутки, юноша, и обсудим одну идею господина Блэка, не лишенную смысла со всех сторон.       Филипп приподнимает брови, выслушав предложение о вступлении в ряды гвардейцев.       — Но где я найду время на уроки фехтования?       — Раз в неделю два или три часа у вас точно найдется. И вам лишняя практика полезна, и ваша жена станет гораздо защищеннее. Я советую вам согласиться, юноша, и написать господину Блэку о своем решении. Четыреста фунтов в месяц для вас сейчас сумма огромная, лишней не будет — и психологически, и физически. Только жене пока о ней не говорите. А теперь снимайте плащ и покажите мне вашу рану, пока мы не занялись приготовлением зелья.       Глубокий порез выглядит неопасным, но Северус на всякий случай заговаривает кровь, чтобы не дать яду, если тот и был на итальянском клинке, распространиться по организму.       Филипп уходит домой с бутылью свежей настойки, и Гермиона, в своем домашнем голубом платье, заглядывает в аптеку с Деймосом на руках. Фобос идет следом, возмущенно мяукая.       — Как все прошло?.. Перестань, Фобос! Ты только что лежал у меня на коленях, не стыдно быть таким эгоистом?       — Джемма, слава Мерлину, дома. — Северус наклоняется и гладит Фобоса. — Что, чудовище, забыли о тебе? Все с этим рыжим возятся, а между тем черные — самые лучшие, мы-то с тобой это хорошо знаем.       Фобос ласково подставляет голову и тычется влажным носом в ладонь.       — А Филипп?       — Юноша в растерянности, но, полагаю, их отношения сейчас начнут налаживаться. Рыцарь вновь спас свою непутевую даму, так что та на некоторое время превратится в прекрасную образцовую жену, пока не примется за старое.       Гермиона укоризненно смотрит на него.       — Ты совсем не веришь в людей.       — И правильно делаю. — Он обнимает ее за талию и привлекает к себе. — Хочу лежать на твоих коленях вместо жмыра и ни о чем не думать. Наконец-то в доме нас снова двое, не считая Констанции... Дьявол!       Колокольчик жалобно звякает, и в аптеке появляются сразу двое посетителей. Опустив Деймоса на пол, Гермиона деловито берет расходную книгу и обмакивает перо в чернильницу, готовясь записать заказ.       Один из пришедших просит настойку от изжоги, другой — мазь от ожогов, которые он периодически получает из-за работы в кузнице. Следом появляются еще трое жителей деревушки, и Северус проводит за взвешиванием и консультациями по приему лекарств добрых два часа, так что к ужину у него разыгрывается аппетит и одновременно раздражение от идиотских уточнений.       — Горячее сейчас принесу. — Констанция уже накрывает на стол, когда Северус закрывает аптеку и проходит с Гермионой и жмырами на кухню. — Руки помыли после ваших вонючих трав и порошков?       Гермиона, улыбаясь уголком губ, берет кувшин и поливает ладони Северуса теплой водой. Взяв мыло, он недовольно морщится от его запаха, но спорить с Констанцией у него нет ни сил, ни желания. Все, что он хочет после этого дня, — ужин и вечер наедине с Гермионой, когда он сможет обдумать дальнейшие шаги, краем уха слушая ее рассуждения или ведя незатейливый разговор. Но, усевшись в спальне в кресло напротив нее, Северус вдруг вспоминает вопрос, возникший у него при размышлении о портретах в поместье Малфоев.       — Как ты считаешь, умерший человек с портрета будущего способен появляться на картинах прошлого?       Гермиона шутливо отвечает:       — Только если нарисовать ему маховик времени.       Северус смотрит на нее серьезно и без тени улыбки. Гениально!       — Ты думаешь, что остришь, а между тем ты совершенно права. Вспомни того же сэра Кэдогана: он перемещался по картинам не один, а со своим жирным пони и мечом, а следовательно, мог использовать их, правильно? Исходя из этого, нарисованный предмет имеет те же свойства, что и реальный.       Гермиона немедленно возражает:       — Но ведь портрет или другой нарисованный объект не существует вне полотна. Где он существует на момент перемещения?       — На полотне. Ход времени ускоряется в сотни раз, но из бытия ты не выпадаешь.       Гермиона с подозрением интересуется:       — С чего такой интерес к портретам и перемещениям?       Северус потирает виски. После всех этих сложностей и переживаний за жизнь Филиппа со спасением Джеммы у него начинается головная боль.       — Мне показалось, что я видел в мэноре Абраксаса Малфоя.       — Ты слишком много берешь на себя, Северус, вот тебе и мерещится всякая чепуха. Я верю многим магическим теориям, но чтобы портрет самостоятельно путешествовал во времени — не поверю ни за что. Да и не все портреты созданы в восемнадцатом веке. Нельзя перемещаться на полотно, которого еще не существует, — авторитетно заявляет Гермиона. — Но я, пожалуй, знаю, как справиться с одолевающими тебя мыслями и усталостью.       И она, встав с кресла, скидывает домашнее платье, оставаясь в одной рубашке, которую тут же стягивает с себя. И только на ее ногах невинно белеют чулки с красными подвязками.       Северус тихо стонет.       — Ты издеваешься...       — Я не разрешала тебе вставать, — Гермиона легонько толкает его обратно в глубину кресла и садится сверху. Северус, подчинившись, жадно скользит ладонями по ее телу, разгоряченному от близости камина. Головная боль в самом деле начинает стихать.       — Не снимай чулки, — хрипло произносит он, чувствуя, что одной части его тела становится болезненно тесно.       — Как скажешь. — Гермиона нетерпеливо расстегивает пуговицы на его кюлотах, высвобождая пленника из тесноты. — О, так ты уже...       И она, не договорив, без ласк и прелюдий принимает позу победительницы, лукаво блестя глазами. Она такая восхитительно влажная изнутри, будто давно ждала этой минуты.       — Боюсь, другие дамы этой эпохи не могут похвастаться подобными познаниями в ублажении своих мужей, — шепчет Гермиона, обняв его за шею и неспешно двигаясь вверх и вниз, так что по телу Северуса бегут вспышки неги. — Пришлось бы довольствоваться одной скучной схемой...       — Мерлин, ты до сих пор ревнуешь меня к баронессе?       — Глупости, я не ревную. Я констатирую факт.       — Какая же ты все-таки развратница. — Северус кладет ладони на ее бедра и перехватывает инициативу, принимаясь двигаться в нужном ему сейчас ритме, понимая, что иначе он сойдет с ума от ее неторопливого растягивания удовольствия. Гермиона протяжно стонет и прикрывает глаза. — И ведь я делал ставку на это. В тебе слишком много огня, чтобы весь он тратился на книги и справедливость.       В стремительной, жадной близости с женщиной, которую ты хорошо знаешь в постели, есть своя прелесть. Нет необходимости бояться, что ты причинишь ей боль — ты помнишь, что ей нравится в такие моменты. Вот и Гермиона, уткнувшись в его шею, покусывая ее под его сильные толчки, сладостно стонет почти ему в ухо. Северуса не хватает надолго — ему нужен этот пик, чтобы выплеснуть из себя сегодняшний день, но они еще некоторое время остаются единым целым, умиротворенно целуясь — уже нежно и трепетно.       — К черту разговоры о магии, пойдем в постель. — Северус поднимается и осторожно опускает ее на ноги. — И просто выспимся, что выглядит прекрасной идеей, учитывая мое намерение завтра посетить Хогвартс.       И в эту ночь он действительно спит, не просыпаясь в темноте впервые за долгое время, и во сне обнимает Гермиону, и после их беседы особенно убеждается, что портрет Абраксаса ему не померещился и теория о нарисованных маховиках реальна, как никакая другая.       Но около шести утра в дверь стучится встревоженная Констанция — которая, к слову, приняла Деймоса с большим одобрением, чем когда-то Фобоса, и сразу нарекла его рыжим бедствием, потому что он в первую же ночь сгрыз шнурки на ее башмаках.       Гермиона даже не просыпается от стука, только переворачивается на другой бок, и Северус, накинув камзол и натянув кюлоты, спускается в холл. У входной двери стоит высокий худощавый мужчина в потрепанном сером плаще.       — Что вам угодно, сэр?       — С прискорбием вам сообщаю, что мракоборец МАКУСА Фрэнк Боунс погиб позавчера, — произносит он негромко. — Я осведомлен, что он работал с вами и Кастором Блэком. Возьмите копии его бумаг, господин Снейп. Возможно, вы найдете какие-то полезные для вас сведения. Мы попробуем найти ему замену и уведомим вас об этом. Доброго дня.       Северус непонимающе хмурится. Пачка бумаг весит внушительно в его руках.       — Но как вы узнали?       — Протеевы чары на заколдованных шиллингах для коротких сообщений. Боунс отравлен, увы. Он был одним из лучших. — Мужчина касается шляпы в знак прощания и покидает холл.       Хогвартс встречает Северуса знакомым раздражающим жужжанием, что изрядно выводило его из себя к концу учебного дня и вызывало только желание запереться в классе или спальне.       — Я бы хотел увидеть Сибиллу Боунс, первокурсницу, — обращается он к встречающей его даме в строгом синем платье, виднеющемся из-под черной мантии. — У меня послание от ее старшего брата. Где я могу ее найти?       Дама разворачивает в воздухе свиток с расписанием и постукивает по нему палочкой.       — Покажи мне Сибиллу Боунс. Так, посмотрим... Да, у них через пятнадцать минут начнется занятие по трансфигурации на втором этаже, класс номер пять. Вы точно успеете с ней переговорить, сэр. Прошу, проходите.       Северус поднимается по главной лестнице с некоторой лихорадочной дрожью. Хогвартс практически не изменился, и ему кажется, что вот сейчас, за поворотом галереи, он встретит Дамблдора, Флитвика или Минерву. Или на него налетит очередной студент, не видящий впопыхах, куда идет. Насчет последнего он оказывается абсолютно прав: стоит повернуть налево, как в него с размаху врезается первокурсница, в которой пошатнувшийся Северус мгновенно узнает темноволосую Веронику Блэк. Несмотря на возраст, она уже красива той обещающей красотой, которая однажды разобьет несколько сердец, и ее породистое личико сморщивается от негодования.       — Юная леди, что вы себе...       — Пропустите! — Она пытается высвободиться, но Северус цепко держит ее за локоть. — Я очень тороплюсь, сэр...       — Вот ты где, чертенок проказливый, попалась наконец! — Кастор появляется из-за угла и останавливается, столкнувшись взглядом с Северусом. — А! Место встречи изменить нельзя, я так полагаю. Вам тоже нужна моя шкодливая сестра?       — Мне нужна Сибилла Боунс, — недовольно изрекает Северус, выпуская девочку. Вероника сердито сверкает глазами. — Юная леди, возможно, подскажет, где я могу найти ее прямо сейчас?       Блэк болезненно морщится.       — Это же главная напарница во всех ее проказах, господин Снейп. Думаете, она так сразу и признается? Вырвалась из-под присмотра матушки и всю школу на уши ставит... Я уже утомился присылать громовещатели этой невыносимой особе. Ты хочешь, чтобы матушке стало плохо?       — Оставь меня в покое! — Вероника корчит брату рожицу. — Меня тошнит от твоих громовещателей. Ты можешь командовать своей Айрис, но не мной.       Блэк — совсем неудивительно — быстро теряет терпение.       — Слушай меня внимательно: еще раз я услышу о том, что ты вела себя отвратительно и задирала этого чертового Макмиллана, я верну тебя домой к твоей унылой гувернантке. Будешь учиться магии дома и вдобавок каждый день играть ненавистные тебе гаммы. А я обязательно найду время ими насладиться. Все ясно? Тогда марш отсюда, приведи нам свою Сибиллу, да поживее.       Северус провожает взглядом насупившуюся девочку и мрачно заявляет:       — Боунс мертв.       — Черт возьми! — не сдерживается Блэк, тряхнув головой. — Отличный парень был, я искренне уважал его опыт и знания. Что случилось?       — Элизабет Лестрейндж.       Блэк горько усмехается.       — Женщины!       — Не всякая женщина приводит к смерти. Впрочем, дело не в этом: как вы понимаете, девочка осталась сиротой, дальние родственники у нее есть, я уже навел справки — двоюродный дядя, кажется, но я не уверен, что они охотно возьмут на себя опекунство. Семья не очень богата, в ней трое собственных детей, а девочек содержать недешево.       Блэк задумчиво потирает подбородок.       — Я поговорю с матушкой. Эти две егозы — не разлей вода с самого начала учебного года. Возможно, матушке будет не слишком в тягость взять на себя опекунство Сибиллы хотя бы на время решения вопросов с родственниками... Вот и чертята — идут навстречу в обнимку. Сумасшедший дом!       Сибилла выслушивает Северуса сосредоточенно и серьезно, не опуская головы. В отличие от Вероники, она еще напоминает гадкого утенка, несколько угловатого и нескладного, и только ее глаза, светлые и большие, привлекают внимание и озаряют ее лицо каким-то неуловимым внутренним светом.       — Отчего он умер?       — Несчастный случай.       — Ложь! — яростным шепотом произносит Сибилла и вскидывает пронзительный взгляд на Северуса. — Я знаю, твердо знаю, что его убили. Как уехала Лиззи, он перестал есть и спать, что одержимый сделался. Все о ней думал и говорил. Вот здесь Лиззи сидела, вот здесь спала. Меня будто не замечал вовсе. Уехал, едва простился — и навстречу гибели. Из-за нее все, из-за нее!       И Сибилла, задрожав, отворачивается, и Вероника участливо обнимает ее и кладет голову ей на плечо. В ней видно то же милосердие и сострадание к несчастьям других, что присуще ее брату.       Постояв так, она дает подруге пережить страшную и отчаянную минуту и уводит ее за собой в класс трансфигурации.       — Почему я постоянно оказываюсь в эпицентре какой-то драмы? — Блэк озадаченно потирает переносицу.       Северус холодно отзывается:       — Поверьте, я задаюсь этим вопросом очень много лет.       Спускаясь по главной лестнице, Северус встречается с поднимающимся ему навстречу бароном Селвином, одетым в дорогой бархатный камзол и туфли с пряжками. Тот саркастическим жестом дотрагивается до шляпы.       — Чем обязан вашим появлением в Хогвартсе, господин аптекарь?       — Не ваше дело, — холодно отвечает Северус. — Могу спросить вас о том же.       Барон выдавливает приторную ухмылку.       — О, я здесь совершенно по делу: видите ли, благодаря своему происхождению и положению я вхожу в попечительский совет школы. Следовательно, многие важные вопросы не решаются без моего ведома. Жаль, что я не влияю на отчисление студентов, иначе мисс Блэк давно бы отправилась восвояси за свое невообразимое поведение вместе с мисс Боунс. Что же, неудивительно: яблочко от яблоньки, как говорится, недалеко падает... Да и, признаться, я несколько удивлен вашему смелому возвращению в свет: не боитесь, что я снова отправлю вас ко всем чертям?       Северус стискивает зубы.       — Я бы на вашем месте боялся, что я отправлю вас к праотцам.       Барон раскатисто смеется:       — Моя жизнь не слишком меня волнует. А вам стоит быть осторожнее с угрозами. Скажем, я переменю тактику и легко распущу слух, что ваша жена ведьма, а костры инквизиции легко разжечь заново. Народ что скот, верит всему.       — Тронете мою жену хоть словом, хоть пальцем — я вас убью. Или, что приятнее и назидательнее, вашу семью. У вас ведь есть сын и дочь? Уверяю, я не тот человек, которому помешает их юный возраст, — произносит Северус таким вкрадчивым голосом, что барон невольно вздрагивает. — Хорошего дня.       ...По дороге в аптеку в Аппер-Фледжи в вечерних сумерках он решает еще раз заглянуть к Принцам. Филиппа, к его удивлению, еще нет дома: ему отпирает бледная, едва стоящая на ногах Джемма в простом коричневом платье, закутанная в теплую серую шаль, принесенную ей Гермионой.       — Как вы себя чувствуете? — Северус подает ей руку, чтобы она оперлась о нее, и проводит в маленькую кухню. — Я вас зря потревожил, вам надо лечь.       — Филиппа, наверное, задержали в университете. — Джемма благодарно садится в старенькое кресло. — У них сегодня семинар по анатомии, а профессор, что их ведет, всегда задерживает на час или более. Я... Я совсем разбита, признаться. И не знаю, что мне делать. Мне кажется, Филипп мне больше не верит, да и я разочарование для него. Я бы... Я бы ушла, чтобы не тяготить его, но такое осудят: скажут, мол, жену выгнал.       Северус ставит чайник на огонь и опирается о столешницу, глядя на молодую женщину с некоторым недовольством.       — Джемма, я вам дам один-два военных совета: вы себя жалеть перестаньте, и упиваться собственным страданием тоже довольно нелепо в вашем положении. Вы устроены хоть и не самым лучшим образом, по меркам светского общества, но у вас есть дом и любящий вас муж.       Джемма отводит глаза.       — Вы считаете... Филипп все еще любит меня?       — Бесспорно. Он рисковал своей жизнью вновь там, на пристани, пока вы в неведении стояли в нескольких шагах от него под Империо. Вам бы тоже неплохо было начать любить его, со своей стороны. Именно его любить, не тот образ, что вы себе выдумали. Пока что вы очень любите только себя, свои страдания, свой позор и потерю прежнего положения и неосознанно пытаетесь все вернуть в одно мгновение. А вы займитесь тем, что показывает вашу настоящую преданность — заботой, но обычной, повседневной. Сварите, наконец, суп. К слову, моя жена великолепно готовит и без Констанции.       Джемма приподнимает брови, но ничего не произносит. Северус снимает чайник с огня и разливает горячую воду по кружкам.       — И вот еще: если вы не разглядите в Филиппе не мальчишку, но мужа, мужчину, ничего не наладится, поверьте. Я не предлагаю вам стать слабой, лишь принять тот факт, что вы замужем, в конце концов, и что в таком положении довольно логично позволить мужчине взять ответственность за вас обоих и вести вас вперед, будучи при этом ему опорой и поддержкой. Вы же оба пока тянете повозку в разные стороны, оставаясь на месте.       Джемма тихо замечает:       — Я всю жизнь была сильной. Сперва дома: я знала, что отец медленно умирает, но не могла позволить себе слабость и слезы. Потом я принялась всерьез поддерживать его высочество. Очень сложно... Очень сложно после жизни при дворе, с ее блеском и интригами, варить суп на старой кухне и довольствоваться этим, как высшим благом, и смиренно ждать, пока муж вернется домой.       Северус внимательно смотрит на нее.       — Что же, в таком случае вам и в самом деле следует сделать выбор, и как можно быстрее. Если вам важнее двор, положение и деньги, то честнее всего будет сказать об этом Филиппу, пока вы не нарожали десяток детей. Ничего страшного в этом нет: вы довольно быстро поняли, что такая жизнь не для вас. Ваш опальный дядя живо устроит развод, хоть и будет против: юношу он любит не меньше чем я, только по-своему. Ваш дядя все еще богат, а свет закрывает глаза на прегрешения, коли у вас есть золото. Найдете себе прекрасную партию, начнете снова блистать ил играть в политику — а то и поезжайте за границу, там этого вдоволь. Всегда можно начать сначала. Но помните, что нельзя только брать, миссис Принц. Необходимо научиться давать. А Филиппа оставьте мне. Он любит вас безумно — сильнее, чем вы того заслуживаете, но время идет вперед, а хороших женщин не так уж мало.       Джемма обнимает горячую кружку ладонями.       — Я читала в газете — Филипп мне показал — статью о конференции. Выступление было успешным?       — Весьма. Начало положено. Юноша невероятно талантлив, но вы это знаете и без меня.       — Вы... Вы считаете меня плохой, дурной женщиной? — вдруг спрашивает Джемма, глядя ему в глаза. — Скажите честно, как вы думаете.       Северус тяжело вздыхает.       — Полагаю, вы избалованы всепрощающей любовью отца, который, вероятно, внушил вам мысль, что вы исключительны и прекрасны во всем, что творите. Вы с этой мыслью свыклись, вас следует уважать и восхищаться вашими умениями, отсюда вы эгоистичны. Но в вас есть доброта, и вы, конечно, думаете, что любите вашего мужа. Попробуйте взглянуть на себя со стороны. — Северус отставляет кружку и поднимается. — И ложитесь в постель. Вам сейчас нужно прийти в себя, а потом уже приниматься за исправления, если вы, конечно, желаете за них приняться.       Гермиона встречает его нежным поцелуем и сообщает, что только недавно получила письмо от Грейс с приглашением на чай завтра к пяти часам вечера.       — Думаешь, мне стоит напрямую спросить у нее о Наземникусе?       Северус снимает плащ и, встряхнув, вешает его на крючок у входной двери в холле.       — Звучит разумно. Тем более вы уже имели с ним дело. — Северус проходит в гостиную и, взяв со столика вечерний выпуск "Пророка" и "Лондонских заметок", бегло просматривает их. — Сибилла вся в брата, но пока что не осознает всю сложность своего положения. Блэки просмотрят за ней: у них странное увлечение — брать на себя заботу о чужих детях.       Гермиона укоризненно качает головой и вдруг торопливо произносит:       — Тебе письмо от премьер-министра. Часа два назад принесли.       Северус, уже предчувствуя очередные дела, неохотно вскрывает серый конверт. Изящный почерк Уолпола умоляет его помочь выбраться из того положения заговорщика и предателя, в котором он и его супруга оказались незаслуженно. Они писали господину Блэку и начальнику королевской гвардии, но никто не откликнулся.       "Происки барона Селвина: он давно ждет, пока меня сместят выгодные ему люди. Вы спасли мне жизнь однажды, возможно, вам хватит опыта и жалости к старику, чтобы спасти ее второй раз", — завершил письмо Уолпол.       — По твоей части. — Северус хмыкает и передает ей письмо. — Ты же у нас в суде лучше всех выступаешь. Возьмешься? Дело, безусловно, неблагодарное. Но позволить барону поставить своего премьер-министра я не вправе.       Гермиона с сомнением возражает:       — Северус, но это не магический суд. Мало того, что женщину-адвоката вряд ли допустят до защиты такого важного человека, так и опровержений у меня никаких нет, а сыворотку правды в зал не принести. Уолпола подставили, как и многих до него, но в таких случаях очень сложно доказать его невиновность.       Северус окидывает взглядом ее платье, скрывающее ее гибкое тело, и Гермиона, поймав этот вожделеющий взгляд, шепотом произносит:       — Нет, ты с ума сошел, за стеной Констанция ужин накрывает...       — Стена выдержит, и ужин не успеет остыть, обещаю, — ответным шепотом убеждает Северус, подхватывая ее под бедра, и прислоняет спиной к шелковым обоям с нелепыми голубыми цветочками. — А Констанция ничего не заподозрит, если ты не будешь очень громкой.       Гермиона, сдаваясь, запрокидывает голову, подставляя шею его ласкам и на ощупь расстегивая на нем кюлоты. Целуя ее, чтобы она стонами не выдала их внезапное баловство, Северус мельком думает, что ведет себя как восторженный юноша, заполучивший свою первую женщину. Впрочем, ничего плохого в этом нет. Никакой нормальной юности у него не было, зато есть время наверстать упущенное.       Констанция, конечно же, подозрительно щурится, когда несколько минут спустя они, разгоряченные, усаживаются за обеденный стол.       — Срам да и только, — произносит она строго и осуждающе. — Хлеб с маслом нести к мясу и картофелю? Или лепешкой обойдетесь?       — Несите все, что у вас приготовлено, Констанция, мы страшно голодны. — Северус невозмутимо откидывается на спинку стула. Констанции цокает языком, уходя за хлебом, и Гермиона сдавленно смеется, прикрыв рот ладонью. — Ты очень красива, особенно сейчас, после того, что я делал с тобой в гостиной.       Уже лежа в постели и лениво глядя, как Гермиона, только что принявшая ванну с травами, скидывает с обнаженного тела шелковый шлафрок, Северус вдруг понимает, что начинает находить положительные моменты даже в не самые приятные дни. Несмотря на не оставляющую его тревогу относительно развития событий, касающихся их заданий и самого Министерства, он приходит к выводу, что жить как раньше — мучительным ожиданием развязки — невозможно. Во всяком случае, это было бы нечестно и несправедливо ни по отношению к себе, ни к Гермионе. Возможно, он перенимает мировоззрение горцев, которые любят повторять: "Живи сегодня, сражайся завтра".       ...Малфой принимает Северуса в небольшом личном кабинете, обитом дубовыми панелями, и Наземникус, специально приглашенный и застигнутый врасплох, не успевает сбежать. Северус, мгновенно используя невербальную магию, пригвождает его к начищенному паркету.       — Ты меня использовал! — шипит от ярости Наземникус, извиваясь и безуспешно пытаясь выбраться из ловушки. — Ты и чертов директор!       — Однако взамен ты мог делать все, что хотел, так что мы квиты. Скажи, сколько денег ты заработал за последний год, сбывая всякий бесполезный хлам?       Наземникус едва не взвизгивает:       — Денег? Меня чуть не убило в ту ночь, когда...       Северус нетерпеливо взмахивает рукой, и Флетчер тут же умолкает. В ту ночь убили Грюма — он хорошо это помнит. А Грюм, несмотря на всю его омерзительную сущность, великолепно владел магией.       Малфой наблюдает за ними с неподдельным любопытством.       — Не знал, что вы давние знакомые, — тянет он, наливая себе вина в высокий бокал. — Чем вам не угодил этот продажный чудак, господин Снейп?       — Долгая история. — Северус поводит плечом. — Скажи мне, друг Фиделиус, кому ты на самом деле служишь, где твое настоящее лицо? Кто сейчас твой хозяин?       — Шарм. И не спрашивай, кто он, понятия не имею. — Наземникус нервно кусает губы. — Опасный человек, очень опасный. Маска. А может, и не маска, может, очередной психопат. Я по дурости вляпался... хорошо, по жадности... А назад пути нет, прижали они меня крепко.       — Они? Могу предложить помощь взамен на информацию. И кое-что еще, что ты забрал у меня не так давно, припоминаешь?       Наземникус отрицательно мотает головой.       — Помощь? Тю! Тебе самому она скоро понадобится, если продолжишь куролесить и мнить себя самым умным в твоей идиотской манере. А то, что я взял тогда, уже давно продано, да за хорошие деньжата. Да! Опоздал ты, Северус, опоздал. И поделом! Приятно видеть тебя таким...       Северус делает резкий выпад в сторону картины над камином.       — Затмись! — восклицает он громко, и светловолосый старик на портрете, вскрикнув, хватается за голову, пытаясь сдернуть маску с глаз. Затем поворачивается обратно к Флетчеру: — У Шарма главный поверенный — барон Селвин?       Тот испуганно стискивает ладони и вжимает голову в плечи.       — Боюсь я его! Страшный такой, страшнее прочих... Да, он, ты верно угадал, и Бэгмен еще к ним примкнул, так они его едва не убили за оплошности... Молчу! Нельзя мне говорить!       Северус снова взмахивает палочкой и освобождает его. Наземникус хватается за раздувшееся горло и, несколько раз моргнув и втянув со свистом воздух, исчезает, а Северус быстрыми шагами приближается к картине над каминной полкой.       — Добрый вечер, Абраксас, — холодно произносит он. — Какими судьбами вы оказались в другом времени, позвольте узнать? Отвечайте, иначе я применю заклинание вечного приклеивания, а контрзаклятия против него нет.       — Не торопитесь, Северус, — поспешно произносит Абраксас. — Я здесь ради своего сына. Видите ли, он попал в затруднительное положение...       Северус язвительно посмеивается.       — Ничего удивительного. Я был бы крайне разочарован, если бы ваш сын остался в стороне от новых интриг. Очередное доказательство того, что людская суть не меняется. А он, в свою очередь, также работает на некоего загадочного господина Шарма?       — Да. Как и я, и многие другие.       — Вы его видели?       — Нет. Он всегда дает поручения через других.       — Гм. И вашего сына устраивает такое положение вещей? Снова играть роль комнатной собачки?       Абраксас медлит с ответом.       — Это не имеет значения, нравится или нет. Пройдет некоторое время, и власть Шарма будет непоколебима — так он говорит. Либо примкнуть, либо погибнуть: привычные правила игры.       Флавиан встает рядом с Северусом напротив своего потомка и скрещивает руки на груди.       — Хотите сказать, сэр, дела моего рода неважно идут в будущем?       — Весьма. Более того, вы и сами связаны с потомками некоторыми текущими событиями. Однако делиться ими я не имею права, я прислан следить за вашими действиями и доносить о них другим. В том числе барону Селвину.       Северус настороженно произносит:       — Он осведомлен о Непреложном обете?       — Нет. Я все же действую в интересах своей семьи, хотя мне совершенно не нравится затеянная игра на две стороны. Я опасаюсь, что Флавиан слишком молод для этого...       Малфой щурится и оскорбленно произносит:       — Молод? Мне почти тридцать.       — Тем более... — Абраксас вздрагивает и оглядывается по сторонам полотна. За его спиной охотничьи собаки с высунутыми языками преследуют испуганного зайца. — Я должен срочно уходить. Прощайте.       Северус переглядывается с Флавианом. Тот, неуверенно переступив с ноги на ногу, пальцами взбивает свои светлые вьющиеся кудри и медленно произносит:       — Не нравится мне то, что происходит при дворе и в окружении барона. Я чувствую явную опасность для своей семьи, и тревога усиливается с каждой неделей. Кроме того, у меня есть к вам небольшая просьба: колдомедик, которого рекомендовал барон, выписал моей жене настойку, полезную при беременности. Я бы хотел, чтобы вы проверили ее состав: я перестал доверять кому-либо, кроме вас, и то потому, что не вижу иного варианта.       Пройдя за ним в спальню, находящуюся в противоположном конце галереи, полной портретов и скучных пейзажей, Северус берет бутыль из темно-зеленого стекла и откупоривает пробку. Он не сразу распознает запах, но потом, мысленно перебрав рисунки в травнике и в своей памяти, уверенно выдает:       — Остролист. Крайне опасен для плода. Как долго ваша жена принимает это варево?       — Недели две.       — Я пришлю вам противоядие и восстанавливающую настойку. В течение месяца от предыдущего эффекта не останется и следа. А эту дрянь вылейте от греха подальше.       Флавиан зло выдвигает вперед острый подбородок, несколько напоминая ему Драко в его самые несчастливые моменты.       — Я не самый приятный и добропорядочный человек, — говорит он сквозь зубы. — Но барон Селвин переходит всякие границы. Благодарю вас за помощь, господин Снейп, учитывая, что вы вовсе и не обязаны мне помогать.       Вспомнив, что Гермиона с утра снова жаловалась на неудобный гребень, Северус заглядывает в самый центр деревушки и прохаживается вдоль маленьких домиков, ища нужную лавку. В конце концов он заходит внутрь одноэтажного здания, полного всяких безделушек и женских штучек, назначение которых ему неведомо.       — Удобный и красивый, слоновая кость, прямиком из Парижу, нам такое редко привозят. — Девушка выкладывает перед ним гребень с затейливой резьбой и тонкими зубчиками. — Если вам дорого, сэр, я могу показать и другие, попроще. Он просто давно у нас лежит, бабы-то наши совсем дешевые берут...       Северус понимает, о чем она говорит. Хорошо одетый господин, аптеку держит, известен на всю деревню — такому можно сперва и дорогую вещицу предложить, чтобы не рассердился.       — Заверните, — произносит он властно и самодовольно, и девушка радостно бросается исполнять просьбу, доставая из ящичка припасенную на такие случаи жестяную расписную шкатулочку.       Гермиона, разумеется, широко распахивает глаза и вся расцветает, когда Северус небрежно вручает ей подарок.       — Честное слово, я лишь намекнула...       — А я оказался не настолько толстокож и бестолков, насколько ты ожидала, — ворчливо отзывается он, наблюдая за тем, как она любуется гребнем, гладя его тонкими пальчиками. — Какая неожиданность!       Гермиона что-то немедленно возражает, воодушевленно принимается рассказывать о всяких женских вещичках и приспособлениях, которые видела в музеях, а Северус усаживается в кресле поудобнее и слушает ее щебетание с легкой усмешкой, невольно вспоминая слова Блэка. Да, пожалуй — красота!

Гермиона

      Северус с присущей ему нетерпимостью категорически запрещает жмырам спать даже на краешке постели, утверждая, что шерсти ему достаточно за завтраком, обедом и ужином, поэтому Гермиона с Констанцией сооружают им теплую круглую лежанку, набитую пухом. Фобос запрыгивает на нее первый и, обнюхав, тут же принимается вылизываться. Маленький Деймос неуклюже забирается следом и растягивается всем тельцем, положив мордочку на мягкий бортик.       На наступившей второй неделе ноября погода совсем портится: почти ураганный ветер гнет деревья к земле, властвует над пустошью, небо обрушивается то дождем, то мокрым снегом. Птицы, нахохлившись, больше не поют, только сидят на ветках, цепляясь лапами, и все прогулки верхом приходится отменить.       Окклюменция уже практически на "превосходно" поддается Гермионе: сложнее всего оказывается выдавать поддельные воспоминания за счастливые, пряча Северуса и заменяя его Роном, но в конце концов обман удается все чаще, и Северус предлагает уже переходить к занятиям по защите от темных искусств.       Гермиону до сих пор радует подарок Северуса, и она долго стоит перед зеркалом по утрам, расчесывая гребнем длинные каштановые волосы.       Грейс и Беата ждут ее на пятичасовой чай в конце недели и попробуют по ее просьбе связаться с Наземникусом, а сегодня она наконец наведается в гости к дорогой Айрис, которая три дня назад вернулась из дальнего поместья Блэков.       На кухне Гермиона сталкивается с бледной огорченной Джеммой, которая под присмотром Констанции возится с овсянкой. Фобос, сидя у своей миски, фырчит на зевающего Деймоса.       — Не вздумайте ей помогать, миссис, я все показала, — Констанция машет на Гермиону рукой. — Садитесь завтракать да позовите хозяина, полно уж птиц пугать.       Гермиона накидывает на плечи плащ и выходит во внутренний двор под моросящий дождь. Северус сосредоточенно стреляет по деревянному человечку, делая короткие перерывы только на перезарядку пистолета.       — Тебе тоже стоит возобновить тренировки, — произносит Северус сурово, не отводя взгляда от мишени. — Что, завтрак готов?       — Да. — Гермиона мерзнет в тонких домашних туфлях. — Джемма решила занять себя хозяйством?       — Я предпочел бы, чтобы она заняла себя хозяйством в своем собственном доме, — раздраженно отвечает Северус, вновь наводя пистолет на цель. Вороны протяжно каркают на ветвях дуба. — Я готов доплатить Констанции за уроки, но наслаждаться запахом подгорелой овсянки — увольте. Ты не возьмешься за образование этой особы? Думаю, твои подсказки она восприняла бы с меньшим вызовом.       Гермиона пожимает плечами. Она совсем не против помочь Джемме, если та в самом деле захочет научиться готовить и вести домашние дела, но на это необходимо лишнее время и лишние продукты. С другой стороны, Северус примется постоянно ворчать и раздражаться, а в такой атмосфере все обязательно начнет валиться из рук. Единственное исключение в форме своего терпеливого отношения он делает только к тем, кого любит, а значит, к Гермионе и к Филиппу, но Джемма в круг приближенных не входит.       — Юноша уже ушел? — осведомляется Северус, усаживаясь за стол, чуть поморщившись от запаха подгоревшего молока. — Если нет, возьмите, бога ради, то, что состряпала нам Констанция, и отнесите ему и себе. Мы сегодня обойдемся малым.       Гермиона решительно кивает вопросительно взглянувшей на нее Джемме, и та, взяв котелок, с удрученным выражением лица выходит в холл.       Констанция неодобрительно качает головой.       — Стряпанье, возня с детишками, шитье, покупки — все это у баб в крови с рождения, и особенно учиться ничему не нужно. И только благородные поварешку неверным концом держат, будто калеки какие.       Поработав около двух часов в аптеке вместе с Северусом, помогая ему приготовить несколько зелий, Гермиона с затаенным предвкушением трансгрессирует к особняку Блэков в Лондоне и поднимается по широкому крыльцу, обрамленному белыми колоннами, к массивным дверям с ручками в виде скалящихся бронзовых львов.       Айрис, немного располневшая, в зеленом домашнем платье, встречает ее объятиями и поцелуями в щеку, как лучшую подругу, и немедленно показывает перемены в доме, переходя из комнаты в комнату. В одной она переменила цвет портьер и картины, в другой переставила мебель, в третьей обновила канднлябры...       — Совсем как дома, когда я еще от легкомыслия и самоуверенности не увлеклась Морисом. Помните мой замечательный будуар в Йорке? Чудный! Я создала похожий, только в розовых тонах, и приглашаю вас на чаепитие, идемте же скорее!       Они оказываются в небольшой квадратной комнате с французским окном, выходящим в сад. Три кресла, обитые темно-розовым атласом, располагаются у камина, закрытого ширмой с золотыми розами, вокруг овального столика из орехового дерева; в углу стоит этажерка со статуэтками и книгами, напротив нее — небольшой комодик с вазой из голубого стекла; светлые, отливающие золотистым оттенком шторы, спадающие на паркет. Здесь так уютно, что Гермиона впервые с некоторым сожалением думает о том, что у нее такого будуара нет, но она вполне могла бы превратить в него бывшую спальню.       Айрис усаживает ее напротив себя и звонит в колокольчик. Она очаровательна: рыжие волосы убраны в простую прическу, рыжие локоны свободно спадают вниз на плечи, зеленые глаза полны добродушия и света.       — Вы не представляете, кто вчера нанес нам визит: Руфус! Принес корзину хризантем, спрашивал о моем здоровье. Видно, новое положение Кастора в свете слегка привело его в чувство. Он даже обещал заезжать раз или два в месяц. И родители прислали весточку из Баден-Бадена: mama чувствует себя гораздо лучше и совсем не сердится за то, что я совершила... Они приглашают меня к себе, но, полагаю, Кастор будет против, он так дрожит надо мной после всех происшествий, что я не хочу его волновать и оставлять одного на долгое время, но с удовольствием переменила бы обстановку на две или три недели. Тем более что воды полезны для здоровья...       Айрис внезапно кладет руку на живот и смущенно улыбается.       — Шевелится, — шепотом делится она. — Такое удивительное чувство! До этого я и подумать не могла, как это меняет всю тебя. Движение новой жизни внутри тебя — самое великое чудо.       Гермиона тихонечко вздыхает, но тут же искренне поздравляет Айрис и несколько неуклюже берет чашечку чая, принесенную камеристкой, чтобы скрыть свое огорчение. Если окклюменция сдвинулась с мертвой точки, то болезненный разговор о возможных детях так никогда и не возобновился после ссоры на Ямайке. Северус непреклонен, и Гермиона отчасти соглашается с ним: сейчас они действительно не могут позволить себе ребенка, но ведь работа на Министерство не продлится вечно, да и ей самой еще только двадцать шесть: они могут порассуждать о том, как видят свою жизнь и свой брак через пять, семь, десять лет. Но Северус наотрез отказывается о чем-либо говорить, убеждая ее в том, что наконец учится жить настоящим.       Айрис словно угадывает ее мысли.       — А как ваш язвительный аптекарь относится к детям? Не требует еще от вас родить ему прелестных носатеньких младенцев? Простите. Но он так забавен, когда сердится!       — Северус категорически против, во всяком случае — на данный момент. — Гермиона сглатывает, чтобы сдержать ноты расстройства в голосе. Ей не хочется давать Айрис понять, что эта ситуация ее ранит. — Думаю, он прав: вы же понимаете, что наша работа не позволяет нам постоянно находиться в безопасности.       — Прав? — брови Айрис ползут вверх. — Нет, разумеется, я ни на чем не настаиваю, но дети — продолжение любви двух сердец. Да, Министерство требует от вас очень многого, но ведь это не навсегда. Впрочем, мужчины тоже переменчивы: сегодня он упрекает вас в полноте и потере прелести тела, завтра спрашивает, почему вы не родили ему побольше наследников. Женщине в первую очередь стоит жить своим умом. К слову, об умах: как поживает моя дорогая Джемма? Я читала статью о конференции: выступление ее мужа описано в чрезвычайно хвалебной манере. Но, полагаю, самой Джемме не сладко живется после тех интриг, что она так успешно плела.       Гермиона кратко обрисовывает ситуацию в домике Принцев, и Айрис приходит в полный восторг от идеи заниматься хозяйством.       — Кастор не позволяет мне появляться в свете до рождения дитя, но уверена, он легко позволит мне участвовать в ваших занятиях. Я никогда сама не готовила, но кто знает, что пригодится в жизни, верно?       Гермиона не удерживается от замечания:       — Вы говорите: "Кастор позволит". Айрис, как давно вам требуется разрешение мужа? Вы были такой независимой и гордой в начале нашего знакомства, уверяли, что ни за что не променяете свою свободу на семейное гнездо, где необходимо спрашивать, можете ли вы навестить подругу или уехать на воды. Неужели вы превратились в очередную покорную жену?       Айрис задумчиво вертит в пальцах лимонное печенье.       — Скорее Кастор опроверг мои предубеждения относительно мужа, который ограничивает и контролирует свою женщину. Вы думаете, я не способна собрать саквояж и уехать на воды? Ба! Хоть завтра же! И я знаю, что Кастор мне и слова не скажет против — после того, как мягко попробует убедить, что это небезопасно. Но я также знаю, что не хочу его расстраивать, потому что люблю, потому что он ссорится с матерью и не так давно потерял брата. Вероятно, если бы это был брак по расчету с тем стариком из департамента финансов, как мечтал Руфус, я бы вела себя совершенно иначе... Еще чая? И пирожные попробуйте!       ...Северус в конце концов замечает ее настроение, которое Гермиона тщательно скрывает от него целый день, чтобы ускользнуть от неудобного разговора.       — Или ты признаешься, что случилось, или я налью сыворотку правды в твой вечерний чай, — глухо произносит он, бросив на нее внимательный взгляд. Гермиона стоит у окна, глядя на стекающие капли дождя. — Айрис чем-то тебя расстроила?       — Нет.       — Гермиона, — он настороженно хмурится. — В чем дело?       — Айрис сказала, что почувствовала шевеление ребенка, — тихо произносит она в ответ. — Она очень мило пополнела, как всякая беременная женщина.       Северус разом мрачнеет и закрывается на все свои невидимые пуговицы.       — Я так и знал, что речь зайдет о детях.       Гермиона мгновенно вспыхивает, потому что он ломает в руках последнюю соломинку:       — И что в этом такого, боже мой? Почему вдруг эта тема объявлена запретной?       — Потому что здесь нечего обсуждать. Если отбросить мое явное нежелание возиться с вонючими пеленками и слюнявыми ртами, ни я, ни ты не представляем из себя образцовых родителей. Обижайся на меня сколько угодно, но ты не способна стать идеальной матерью: тебе непременно нужно успеть все на свете. А для ребенка ты должна быть всем в первые несколько лет, иначе на кой черт он тебе? Чтобы ты умилялась его первым шагам, пока нянька придерживает его за шиворот?       На глазах у нее выступают жгучие слезы.       — Мне больно от таких слов, Северус.       Он упрямо поджимает губы.       — Я отдаю себе отчет в том, что говорю: твои огромные амбиции подходят мужчине, но не женщине. А раз ты все-таки женщина, то не стоит рисовать себе розовые иллюзии, что ты либо успеешь все, либо отдашь годы на воспитание ребенка. Мы и так порой требуем от себя больше, чем способны вынести, но дети — это труд, Гермиона, где нет выходных. Ты так осуждающе говорила о Тонкс, которая оставила ребенка сиротой, бросившись за своим оборотнем второго мая, а теперь пытаешься убедить себя и меня, что в подобной ситуации ты не поступила бы так же.       Гермиона тихо спрашивает:       — И ты не оставишь мне хоть каплю надежды, что я когда-нибудь возьму на руки нашего малыша?       — И что станет с этой каплей, когда ты поймешь, что прошли годы, но мое решение не изменилось?       Гермиона с отчаянием проводит рукой по волосам.       — Я не знаю. Тебе настолько страшно становиться отцом? Но ведь никто к этому не готов изначально. Ни ты, ни я, ни Кастор с Айрис. Все образуется само собой, все...       Северус нетерпеливо ее перебивает:       — Я не желаю ничего менять. Меня полностью устраивает моя жизнь, так что прошу тебя оставить меня с этим вопросом в покое. Я побуду некоторое время в аптеке, потом поднимусь, когда ты успокоишься. Честное слово, Гермиона, у меня нет никаких сил на сцены. Я могу разве что обещать, что мы вернемся к разговору через несколько лет, но не обещаю тебе никакой надежды.       Она вся сжимается изнутри, но, коротко выдохнув и совладав с острым желанием расплакаться, подходит к нему и прижимается щекой к его груди.       — Не уходи. Пожалуйста, не уходи. Я не хочу оставаться одна.       Северус несколько секунд стоит неподвижно, руки его безвольно висят вдоль тела, но потом он все же мягко обнимает ее.       — Хочешь сыграть в шахматы? — интересуется он как ни в чем не бывало совершенно другим тоном, и Гермиона согласно кивает, чуть слышно шмыгнув носом. — Попробуешь отыграться за вчерашний вечер, значит. Отлично! Я подвину столик к кровати.       И они оба до самой ночи ведут себя так, словно разговор о ребенке им обоим лишь померещился.       Гермионе такой подход к решениям семейных проблем никогда не нравился: Рон тоже вечно ускользал от обсуждений, но, наверное, не все вопросы правильно решать здесь и сейчас. Возможно, некоторым проблемам следует дозреть до определенного часа, как фруктам, которые положили в тепло.       ...Беата и Грейс ждут ее в домике Грейс у моря, где Гермиона с Айрис когда-то провели целую неделю и купались в теплой воде бухточки. Сейчас вода беспокойно бьется о крошечный пляж, пытаясь подняться выше и притронуться к стенам.       И от этого еще приятнее сидеть в гостиной с чашечкой кофе, любоваться переливами платьев Грейс и Беаты, слушать завывание морских ветров и с ужасом представлять себе, что капитан Розье завтра уходит в плавание. Он уже присылал им весточку с просьбой навестить Мэри на следующей неделе, чтобы та не слишком грустила.       — Айрис совсем оправилась после отравления , — произносит Гермиона негромко, когда речь заходит о беременности Беаты. — А вы как себя чувствуете?       — О, этот ребенок вырастет определенным мятежником, — Беата охотно вступает в разговор и касается ладонью живота. У нее он гораздо заметнее, чем у Айрис, хотя лицо, напротив, не располнело. Она уже больше похожа на маленькую, сильную духом женщину, чем на девочку, лишенную детства. — Можете себе представить, что он толкается? Я едва спала сегодня! Но ведь это прекрасно: значит, он полон сил, верно? Я все больше убеждаюсь, что на свет появится настоящий великий маг. И Грейс со мной согласна.       Гермиона делает вид, что рада этой новости, при этом рассуждая про себя, что на таком сроке ребенок не может двигаться чересчур активно. У Беаты примерно семнадцатая неделя, у Айрис — девятнадцатая или двадцатая, по ее расчетам, но обычно в это время — как говорила ей Джинни, уже обнаружившая свое положение — плод если и шевелится, и многие это ощущают, то совсем незначительно. Нет, Беата определенно права, но только не так, как хотелось бы, а ведь ее дитя — результат кровосмешения... Кровосмешения Мраксов. Почему Министерство будущего молчит об этом?       — Фиделиус ждет вас в соседней комнате, миссис Снейп, — Грейс изящно взмахивает рукой в сторону черной двери с золотой ручкой. — Она защищена изнутри, так что трансгрессировать или сбежать с помощью портала он не сможет, не волнуйтесь.       Зная уловки Наземникуса, Гермиона с некоторым предубеждением заходит внутрь прямоугольного темного кабинета с тяжелыми коричневыми портьерами на окнах. В просветах стоят бюсты давно умерших древнегреческих философов, а у противоположной стены подпрыгивающим птичьим шагом расхаживает Наземникус.       — А! Грейнджер. Ты будто не очень рада меня видеть, детка.       — Не люблю трусов и мошенников, — фыркает Гермиона в ответ, потом наводит палочку на дверь и шепчет: Оглохни! Когда ты последний раз был в будущем?       — Около месяца назад. Чезвик собирался возвращать тебя из передряг обратно, потому что Уизли и Поттеры уже всем надоели вечным беспокойством о тебе, но дело не только в этом. Говорят о каком-то ребенке, которвй сильно изменит ход событий, и ты его вроде бы проворонила, но теперь они думают, что есть и другие дети, которые могут стать проблемными или дефектными. Мало нам одного Гарри Поттера было.       Гермиона смотрит на него с удивлением и волнением.       — Ты что, всерьез работаешь на Чезвика? Никогда бы не подумала. Земник, я не могу вернуться в будущее. Особенно сейчас.       — Тебя никто не спрашивает. Впрочем, если решение и вынесут, то непременно пришлют тебе послание с горячим приветом. А пока что... — Он сует руку за пазуху и достает небольшой сверток. — Маленькая золотая чаша для Вероники Блэк. Тебе она достается просто так, без всяких усилий, а Чезвик за нее мне мешок золота отвалил: сроки-то давно вышли, когда ты могла принести ее Блэкам сама, вот они и подсуетились.       Гермиона возмущенно приподнимает брови:       — Мы пробовали выйти на твой след несколько раз!       — Игра немного повернула ход, так что нас не должны видеть вместе те, кто не должен. Не бери в голову, никто толком не понимает, что происходит. Главное, что чаша у тебя — на этой или следующей неделе тебе обязательно надо принести ее Блэкам под любым предлогом... Ты, случаем, не беременна?       — Нет.       — Очень хорошо, продолжай в том же духе. Если необходимо срочное сообщение в будущее, иди к Олливандеру, но только если иного выхода нет. Поняла?       Гермиона кивает, полностью запутавшись в происходящем, и прячет чашу в сумочку. Наземникус, как обычно, пытается преуспеть везде, но если раньше он не мешал им в борьбе против Воландеморта, то теперь, кажется, играет более важную роль.       И, целуя на прощание Грейс, Гермиона замечает нездоровый блеск в ее голубых глазах.