Когда приближается гроза

Гермиона

      — В Мунго нельзя, Рон, — шепчет Гермиона, когда он помогает ей лечь на диванчик. Боль внизу живота такая сильная, что почти невыносима. — Никто не должен знать о моем положении и тем более о возвращении. Мне нужно к мадам Помфри.       — Ты сама семь лет подряд твердила, что в Хогвартс невозможно трансгрессировать. Каким образом мы туда попадем?       — Порталом. Я как министерский сотрудник могу создавать сильные порталы, которые... Рон, пожалуйста, возьми что угодно и скорее повторяй за мной.       ...Ногой распахнув дверь в больничное крыло, Рон вносит Гермиону на руках в палату и опускает на первую свободную кровать. Мадам Помфри, услышав шаги, немедленно входит следом, чтобы сделай выговор незваным посетителям, и от неожиданности всплескивает руками.       — Кровотечение у нее, у беременной, воспользовалась маховиком времени на двести пятьдесят лет, — тараторит Рон, не дав мадам Помфри и слова вставить.       Гермиона сквозь боль улыбается.       — Вон идите, Рональд Уизли, в библиотеке посидите или в Большом зале, я вас найду, — мадам Помфри разом все понимает и сердито машет на него рукой. — Идите же!       Гермиона, закрыв от бессилия глаза, слышит, как Рон нерешительно топчется на месте, а потом торопливо уходит.       Мадам Помфри сперва дает ей какую-то сладковатую настойку, а затем освобождает ее от одежды и приносит взамен пижаму и теплые шерстяные носки.       — Вот что, мисс Грейнджер: если ребенок выживет после такого сумасшедшего временного скачка — знайте, особенное дитя родится. Во-первых, дети, путешествующие в утробе матери во временном потоке, уникальны. Они приобретают способности, недоступные другим, и весьма талантливы. Во-вторых, они и сами гораздо проще путешествуют между столетиями без всякого вреда для здоровья. Как вы себя чувствуете сейчас?       — Боль ушла, мадам Помфри.       — Были ли изменения в вашем организме? Например, операции или длительный прием каких-то веществ?       — Только противозачаточное зелье.       — Оно ни на что не влияет. Еще?       — Яд василиска считается?       — Разумеется. — Мадам Помфри тяжело вздыхает и добавляет: — Вы знаете, я обычно не спрашиваю личные подробности, но в вашем случае без этого не обойтись. Кто отец ребенка?       Гермиона приоткрывает глаза и мучительным шепотом произносит:       — Я не могу рассказать, простите. Только одно скажу: человек когда-то жил в нашем времени и погиб от укусов и яда змеи, но позже его воскресили, а яд змеи в организме остался будто запечатанным темной магией. Имен я называть не могу.       Мадам Помфри поднимается со стула.       — И без ваших имен все вполне очевидно, мисс Грейнджер. Вы женщина молодая, неопытная: я вас за подобную связь не осуждаю. Однако ребенок, зачатый не в свое время двумя людьми из других столетий, при этом имеющих яд непростых змей в своей крови — это адская смесь, я вам честно скажу. Ничего, ничего: я приготовлю восстанавливающий отвар. Если он поможет, ребенок останется жив. Если нет — к вечеру у вас случится выкидыш, и я, увы, бессильна. Чем вы думали, перемещаясь во времени на сроке в две недели?       Гермиона с горечью отзывается:       — Иного выхода у меня не было.       Мадам Помфри молча уходит в комнату, напоминающую медицинскую лабораторию, оставляя ее наедине со своим горем. А потом ее осеняет мысль, невозможная, пугающая мысль, что ее ребенок может родиться одним из тех самых детей, о которых говорил Олливандер.       И как она справится со всем одна без Северуса?       Как она вообще будет существовать без Северуса?       До следующего утра мадам Помфри категорически не допускает к Гермионе никого, даже Рона, утверждая, что тишина и восстанавливающая настойка — все, что ей сейчас необходимо.       К счастью и облегчению строгой медсестры и Гермионы, выкидыша не происходит ни вечером, ни ночью, ни под утро.       Мадам Помфри с красными от усталости глазами сдержанно похлопывает ее по плечу, и Гермиона не помнит, чтобы та хоть раз позволяла себе подобные жесты в отношении других пациентов и к ней самой в школьные годы.       — Постельный режим еще три дня, мисс Грейнджер, здоровое питание, сон, отдых и никаких волнений — и тогда я вас отпущу на некоторое время. Но вам придется показываться мне, и думаю, будет безопаснее для всех, если ваши посещения останутся тайными. И помните: никакой трансгрессии ближайшие два месяца, а желательно забыть о ней до родов.       Рон так старательно готовится к ее возвращению в квартирку, что, когда Гермиона заходит внутрь, то сразу с радостью отмечает, какой уютной стала гостиная и спальня.       — И вечно этот удивленный тон, — хмыкает он, заметив выражение ее лица. — Более того, я научился готовить. Да, ты не ослышалась. В какой-то момент мне просто надоело болтаться между мамой и Джинни. Так что я приготовил то, что велела мадам Помфри... Ты голодная?       Вместо ответа Гермиона садится за стол и тяжело выдыхает. У нее были три долгих, почти бесконечных дня на принятие непростых решений. И обручальное кольцо переместилось с ее пальца в карман.       — Рон, нам нужно поговорить.       Радостное выражение мгновенно исчезает из его глаз. Он с какой-то обреченностью садится напротив нее и поправляет негнущимися пальцами салфеточницу.       — Я подозревал и боялся, что ты именно так и скажешь. Ты от меня уходишь?       — Наоборот. Я выхожу за тебя замуж. — Гермиона встречается с ним взглядом и заставляет себя не отводить его, хотя ей дается это с невероятным трудом. — Я знаю, что ты очень хороший и добрый человек, Рон, и что ты любишь меня. И я сейчас попрошу тебя о таком, в чем ты имеешь полное право мне отказать — и я пойму. Я беременна, и это через три или четыре месяца станет сложно скрывать, но Министерство и все остальные не должны знать, что этот ребенок зачат двести пятьдесят лет назад. Они должны верить, что это твой ребенок. Наш ребенок.       Рон часто моргает. Очевидно, он в таком глубоком потрясении, что даже не думает начинать возмущаться и упрекать ее в беспечности в своей любимой манере.       — Чей это ребенок на самом деле?       — Снейпа.       — Хорошо, что я уже сижу.       — Министерство устроит все таким образом, что вернуться к нему я уже не смогу, а он физически не сумеет существовать здесь из-за темной магии, что спасла ему жизнь. Мы больше с ним никогда не увидимся. — Эти слова причиняют ей настоящую режущую боль. — И он ничего не знает о моем состоянии.       — Ну ты даешь. — Рон откидывается на спинку стула и хмурится. — Ты бросаешь меня, сбегаешь черт знает куда и черт знает на сколько, потом возвращаешься беременная от другого и просишь меня жениться на тебе и делать вид, что я абсолютно счастлив.       Гермиона стискивает пальцы.       — Рон, если для тебя эта просьба невозможна, я сегодня же уеду к родителям. Притворимся, что мы расстались из-за несовпадения характеров... Что угодно придумаем.       — Даже не думай: мама и Джинни меня живьем сожрут, если узнают о том, что я тебя беременную бросил. Придется много объясняться и врать, а врать я не хочу, потому что я действительно тебя люблю, Гермиона, и я готов сделать что угодно, чтобы ты и ребенок были в безопасности. И насчет самого ребенка не беспокойся: я его без проблем приму, ведь он часть тебя. Да и потом: дети чужими не бывают, мама так всегда говорила, считая Гарри своим полноправным сыном. Говорить всегда легко, все наши планы в школьные годы тоже выглядели просто, а потом, возможно, я столкнусь с трудностями, но заранее никогда не узнаешь, верно? Так что решено: на днях распишемся. А теперь, Мерлина ради, давай ужинать: через полчаса Джинни придет, я не хочу терпеть эти насмешки, что у меня, мол, рис переварен и картофель не так пахнет.       Гермиона тихо спрашивает:       — Ты на меня обижен?       — Да. Но это со временем пройдет. — Рон круто поворачивается к плите. — Я за все эти месяцы тоже многое понял, знаешь ли. Например, что я не хочу тебя терять, а поскольку ты невозможно упертая всезнайка, мечтающая о карьере в Министерстве, то я возьму некоторые вещи на себя. Например, заботу о доме, приготовление еды, развлечения — зря я, что ли, работаю в магазине, похожем на аттракцион? Ты когда-то хотела посетить скалы Дувра — я на следующей неделе же запланирую нам прогулку.       — Рон...       — Даже если ты вздумаешь заявить, что по уши влюблена в Снейпа, я не отступлюсь. У тебя всегда было ненормальное влечение к учителям. Ты и раньше влюблялась в Локонса, и ничего не вышло. И не напоминай мне, что тебе было всего тринадцать. Мы целых шесть лет прожили вместе — это ведь не шесть дней, верно?       Гермиона поспешно меняет тему, помогает ему разложить порции по тарелкам и с удовольствием признается, что ужин у Рона получается очень вкусным. Они едят в тишине, разглядывая друг друга, изучая заново, вспоминая все окружающие и объединяющие их мелочи.       Наконец Гермиона поднимается и убирает посуду в раковину.       — Миссис Уизли, наверное, была не в восторге от моего поступка?       — Мягко говоря, да. — Рон смахивает крошки со скатерти и кидает их в мусорное ведро. — Если совсем честно, она была в бешенстве. Думаю, ее нужно сперва подготовить к новости о твоем возвращении. Иначе она запросто пришлет тебе громовещатель... О! А вот и гости.       Джинни, немного располневшая от беременности, обнимает ее так крепко, что Гермионе становится трудно дышать. Гарри, постояв и посмотрев на них с мгновение, присоединяется к объятиям: он совсем не изменился, разве что выглядит несколько серьезнее, чем обычно.       — Мы решили пожениться. — Рон снимает с огня чайник и разливает кипяток по простеньким кружкам. Никакого фарфора в этой квартире нет. — Придете в качестве свидетелей? Мы, правда, еще не выбрали точную дату, но очень хочется успеть до Рождества.       Гарри в недоумении приподнимает брови и переводит подозрительный взгляд с Гермионы на Рона.       — Что у вас здесь происходит?       — Гермиона беременна. — Рон передает ему дымящуюся кружку, потом, подумав, отодвигает ее от края. — Ребенок — от Снейпа.       В зеленых глазах Гарри мелькает неподдельный ужас, Джинни, пытаясь скрыть замешательство, поглаживает уже заметный живот, обтянутый красным свитером, и пристально смотрит ей в лицо.       Гермиона нервно сглатывает. Тошнота и одновременно паника снова поднимаются волной, захлестывают ее и увлекают за собой в пучину отчаяния. Если бы не ребенок, она бы и не подумала оставаться здесь, она бы вернулась в прошлое несмотря ни на что, и будь что будет — рядом с Северусом.       — Не понимаю, зачем вам непременно жениться? — Джинни придвигает вазочку с печеньем. — Рон на грани истерики, ты вообще отсутствуешь в реальности, спрятавшись в своих мыслях.       — Со мной все в порядке.       — Чушь полная, — заявляет Джинни авторитетно. — С вами обоими все полностью наоборот. И чем откровеннее вы будете друг с другом, тем быстрее у вас получится принять это странное стечение обстоятельств и решать, в какую сторону двигаться. Я лично — в полном шоке, врать не стану, да и незачем.       И тогда Гермиона тихо рассказывает им все, что знает: про вампиров, Сивого, барона Селвина, перемешанные будущие крестражи, про обещанного и избранного детей, про Аппер-Фледжи, Фобоса и Констанцию. Все это кажется ей таким настоящим, реальным, а мир вокруг — выдуманным и фальшивым.       Стоит ей умолкнуть, как Гарри озабоченно потирает шрам на лбу.       — Я слышал то, о чем ты говоришь, Гермиона, — я имею в виду пророчества об обещанных детях и усиление вампирской власти. Сивый, между прочим, давно среди них.       — Сивый?       — Оборотни начинают объединяться с вампирами для создания более крепкого союза, некоторые волшебники примыкают к ним: разумеется, Малфои и те, кто раньше в некотором роде разделял идеи Воландеморта или просто не согласен с политикой Министерства. Ситуация в стране непростая. Открытого противостояния пока что нет, оно только зреет, зреет медленно, но неотвратимо. Мы уже несколько раз сталкивались с вампирами, обладающими магическими способностями, грубо говоря — обращенными волшебниками. Я не помню, чтобы в школьном курсе нам говорили о существовании такого рода вампиров в принципе. И ведь они появляются не вдруг: многим из них больше ста лет. Более того, они проявляют себя не только в Великобритании: международный отдел магического сотрудничества докладывает о схожей ситуации во Франции, Германии и Италии. А следовательно — угроза глобальная. Но самое удивительное в том, что вампиры пытаются утвердить свое господство не силой, не насилием, а политическими играми и манипуляциями, обещанием лучшей жизни для всех. Что-то вроде бесконечной предвыборной кампании магглловских премьер-министров с заверениями о наступлении светлого будущего. А хуже всего то, что во многих моментах они правы, их предложения привлекательны и нынешнее Министерство им очевидно проигрывает. Кингсли не справляется с устоявшейся веками системой, даже у тебя, Гермиона, получилось продвинуться лишь на полшага вперед.       При этом внутри своего выстроенного сообщества они довольно жестоки. Ты понимаешь, о чем я говорю?       — Естественно.       — Малфои присоединились к ним одними из первых — я говорю о Люциусе и Нарциссе, про Драко я ничего не знаю наверняка, но они всегда действовали заодно, так что логично предположить, что и он поддерживает новое сообщество.       — Не совсем логично приписывать человеку убеждения, не будучи в них уверенным, — возражает Гермиона, и на губах Рона проступает улыбка. — Что не так?       — Я наконец слышу прежние нотки в твоем голосе: по-моему, добрый знак.       Гермиона сердито машет на него рукой.       — Имена вампиров известны? Тех, кто стоит во главе всего сообщества.       Гарри вытаскивает из кармана смятый листок и пробегает глазами.       — Грейс Яксли и некий господин Шарм. Последнего не удается ни увидеть, ни вызвать на переговоры. Такое ощущение, что он управляет всеми и специально остается в тени до необходимого момента: он явно выжидает. И подозреваю, что дело как раз в том, что поиски этих несчастных особенных детей затянулись.       Гермиона переспрашивает:       — А имя Беаты Мракс тебе ни о чем не говорит?       Гарри отрицательно качает головой.       — Первый раз слышу. Либо меня не во все посвящают, чему я нисколько не удивлюсь, и я тебе скажу, что они и Кингсли не во все посвящают. Будешь встречаться с Чезвиком — проверь, что он в самом деле тот, за кого себя выдает. Случаи использования оборотного зелья участились втрое.       Гермиона постукивает пальцем по губам.       — Как ты считаешь, мне безопасно свободно появляться на улице и продолжать работу в отделе? Я вернулась, потому что в прошлом, как я уже говорила, от меня пытались избавиться. Связь барона с Грейс Яксли вышла на поверхность, и, видимо, они пытались не дать мне ускользнуть с этой информацией.       Гарри бессильно разводит руками.       — Понятия не имею, Гермиона. На твоем месте я бы сначала выяснил, что думает относительно всего Чезвик. Но в отделе мракоборцев не было задачи защищать тебя в случае возвращения, да и о том, что Грейс Яксли возглавляет сообщество, известно давно. Сомневаюсь, что только ради этого на тебя начнется охота: наоборот, новое сообщество желает решать вопросы мирным путем, а твое похищение или угроза твоему здоровью вызовет резкий резонанс. Если бы они хотели причинить тебе вред, они бы уже попытались проникнуть в Хогвартс в день твоего возвращения.       Джинни озабоченно произносит:       — Какой план действий мы выберем, если ребенок Гермионы вдруг окажется тем самым, кого ищет новое сообщество?       — Во-первых, план действий придется согласовывать с Министерством...       Рон резко перебивает его:       — Я категорически против. Ты хочешь, чтобы они снова использовали ее в своих целях? Чезвик уже однажды уговорил ее отправиться в прошлое ради задания. И что из этого вышло?       Гарри терпеливо вздыхает.       — Рон, ты прекрасно понимаешь, что без поддержки Министерства ты и шага не сделаешь сейчас. Мы не подростки больше, у нас нет возможности скрываться в лесах и голодать, да и Гермиона и Джинни не в том положении, чтобы терпеть лишения. Нет, придется играть за самих себя, но подчиняться общим правилам. Кингсли на нашей стороне, и это самое главное. А возвращаясь к твоему вопросу, Джинни, я скажу, что развитие событий предугадать сложно, но мы обязаны скрывать истинного отца ребенка до того момента, пока не станет очевидным его внешность.       Гермиона холодно интересуется:       — Любопытно, на что ты намекаешь, Гарри.       Тот смущенно взъерошивает волосы.       — Гермиона, у всех Уизли — рыжие волосы, и этот ген довольно силен. У нас с Джинни дети родятся или рыжими или черноволосыми, потому что этот цвет также доминирует, но у вас с Роном однозначно должен получиться рыжий малыш, и никак иначе. Либо русый, но ты же осознаешь, что в случае тебя и Снейпа ребенок возьмет большую часть внешности от отца.       Гермиона раздраженно дергает плечом: ей неприятны, болезненны эти рассуждения, учитывая, что Северус, скорее всего, никогда о ребенке не узнает. Правильно ли она поступила, ничего ему не сказав?       Усевшись на краешек кровати после прощания с гостями и пообещав Джинни заглянуть к ней послезавтра на Гриммо, Гермиона решительно набирает номер на старом кнопочном телефоне и с бьющимся сердцем слушает длинные телефонные гудки.       К телефону подходит, конечно же, мама.       — Рональд, добрый вечер, рада тебя слышать. Появились какие-то новости о Гермионе?       У нее трясутся губы. Хватит, хватит, ей нельзя, ей запрещено так волноваться.       — Привет, мам.       В трубке повисает пугающая тишина.       — Это я.       Тишина. И спустя секунду — звуки рыдания.       — Мама, пожалуйста, прости меня.       Хуже всего то отвратительное осознание, что ей придется врать родителям о настоящем отце ребенка, когда больше всего на свете хочется рассказать маме о Северусе, о той истории любви, которая вспыхнула между ними, о ее горести расставания — словом, обо всем том, что ее терзает изнутри.       — Я от счастья плачу, — мама всхлипывает. — Ричард! Иди сюда скорее, дочь, дочь вернулась. Да, я не выдумываю!       Гермиона сама беззвучно плачет, слушая их голоса. И после, наговорившись вдоволь, обещает навестить их завтра с самого утра. Рон тем временем наводит порядок на кухне: тарелки и кастрюли моются с помощью магии, а в спальне на их кровати двумя взмахами палочки обновляется постельное белье.       — Я лягу на диване в гостиной, там вполне удобно. — Рон сгребает в охапку подушку и одеяло, стоя перед Гермионой босой и в смешной пижаме с рождественскими колпаками. — Я завтра около десяти уйду, тебя подвезти до родителей?       — Да, я буду очень благодарна. — Гермиона включает прикроватную лампу. — Хочешь, я завтрак приготовлю?       — Я сам. Я уже привык, получается вкуснотища, ты точно оценишь. Настойку выпила? Отлично. Может, ее в холодильник убрать? Я слышал, магглы хранят лекарства в холодильнике.       Внутри нее что-то переворачивается, когда она смотрит в эти наивно-вопрошающие глаза Рона. Она горячо обнимает его и замирает, шепча:       — Я знаю, что поступила ужасно, сбежав в прошлое. Прости меня. Мне тяжело находиться рядом с тобой и думать, что ты прячешь на меня сильную обиду.       — Я стараюсь, целый день стараюсь держаться и ничего лишнего не ляпнуть. — Голубые глаза Рона не врут. — Только как представлю, что этот мерзкий тип, этот хмырь патлатый тебя трогал и целовал, а ты не возражала — так тошно становится. Когда ты сбежала в прошлое, ты все еще была моей девушкой, Гермиона, и ты изменяла мне все это время без каких-либо угрызений совести, потому что я не особенно вижу, чтобы тебя каким-то образом волновали твои измены. Тебе стыдно, но ты на самом деле считаешь себя правой, потому что Снейп, конечно же, имеет ряд потрясающих качеств вроде знаний зельеварения и темной магии, в отличие от меня, работающего в магазине всякой волшебной ерунды. Я бы с удовольствием врезал по его самодовольному лицу и открутил ему его мерзкий нос. И я бы не стал крутить романы с чужой девушкой, а ему на это было плевать.       Гермиона не находится с ответом, да и нечего говорить: с точки зрения Рона ситуация именно так и выглядит, и он по-своему справедлив.       Она стоит в душе, наверное, целую вечность, потом надевает свою старую фланелевую пижаму и забирается под одеяло. Конечно же, ей не сразу удается уснуть, но усталость берет свое. Ей снится Аппер-Фледжи, Констанция, играющая со жмырами на кухне, и Северус, сидящий у камина с книгой на коленях. Она пытается прикоснуться к нему, зовет по имени, но Северус даже не замечает ее.       — Вставай, Гермиона, — Рон осторожно тормошит ее. — Уже девять. Мне в одиннадцать надо помочь Джорджу с разгрузкой новой партии товара. Кстати, если тебе интересно: дела магазинчиков идут как никогда лучше, так что мы можем купить собственную квартиру, однозначно побольше этой. Как ты на это смотришь?       Гермиона сонно трет глаза, с огорчением возвращаясь обратно в реальность из мира прошлого.       — Мне кажется, идея замечательная.       — Малышу нужна своя комната, да и кухня у нас маловата. — Рон сам широко зевает. Рыжий вихор его привычно торчит вверх над правым ухом. — Я только под утро уснул, лежал, думал обо всем, чуть мозги не закипели — так хотелось побить стену кулаком. Впрочем, чего обсуждать, пойдем, поможешь с завтраком. Что скажешь родителям?       Гермиона пододвигает к себе тапочки с мишками.       — Ничего. Подождем две или три недели, а там и расскажем. Я встану на учет в обычную маггловскую больницу: спрошу у мамы, какая лучше, она и врача хорошего подскажет. Чем меньше Мунго знает обо мне и ребенке, тем спокойнее.       Рон не перестает вызывать в ней ощущение, что с ним действительно что-то случилось за месяцы ее отсутствия: он подъезжает к тротуару на новеньком голубом фольксвагене гольф, о котором Гермиона давно мечтала.       — Ты купил новую машину?       — И вечно этот удивленный тон, — ворчливо произносит Рон, глядя на нее искоса. — Аппарат — зверь. Мы с Гарри до Норы ездили со скоростью света. А папа прыгал от радости, когда я припарковался у огорода. Кстати, садовые гномы совсем обнаглели и разгуливают днем и ночью, будто хозяева участка.       Гермиона неторопливо пристегивает ремень и тихо замечает:       — Какой же ты молодец, Рон.       Он отзывается с ядовитыми нотками в голосе:       — Разумеется, ты от меня такого не ожидала.       — Неправда. Неправда! — напористо отрицает она. — Я всю жизнь тебе говорила, что ты способен на многое, но ты меня не слушал.       Рон некоторое время молчит. Они выбираются по загруженным улицам своего района в центральный, проезжают мимо Парламента и Биг Бэна, и Гермиона, буквально прилипнув взглядом к окружающему миру, смотрит на мелькающие рождественские огни и декорации, людей, спешащих по своим делам, кэбы и двухэтажные автобусы.       — Пожалуй, твой побег пошел мне на пользу. Я начал менять отношение к жизни не для того, чтобы что-то доказать отсутствующей тебе, но осознав, что ты права. Я понял, что куда приятнее управлять новой машиной, которая заводится при любой погоде, а повышенное внимание к обслуживанию клиентов в магазине привлекает новых. Что гораздо приятнее самому готовить то, что любишь, а не уговаривать маму напечь мне пирожков. Так что, как говорится, нет худа без добра. И за этот жизненный урок я скажу тебе спасибо. Но с Джинни я соглашусь: я не в порядке, и мне необходимо время, чтобы до конца все осознать. Ты меня передала, Гермиона, и такое нелегко простить.       Родители встречают ее объятиями и слезами, и Гермиона не ощущает того внутреннего напряжения, которое незримо присутствует между ней и Роном. Впервые в жизни она осознает, что такое безусловная любовь, любовь родителей, всепрощающая, понимающая и отчасти жертвенная. От мамы, правда, не укрывается то особое отношение, которое Гермиона испытывает к Северусу, но она не высказывает его вслух.       Родители берут с нее обещание увидеться и завтра, и Гермиона, нежно обняв их, берет такси и с замирающим сердцем отправляется на Хайгейтское кладбище. До встречи с Чезвиком, который прислал ей утром сову с предложением встретиться после обеда, у нее остается еще два часа.       После смерти Северуса в Визжащей хижине его захоронили на одном из самых старинных кладбищ Лондона, что славится историями о призраках и потусторонних явлениях. Смотрители поколениями утверждают, что видят белые полупрозрачные силуэты, бродящие между могил.       И Гермиона сама долго блуждает по мрачному сумрачному кладбищу, прежде чем найти захоронение. Остановившись перед ним, она замирает.       Надгробный камень гласит: "Северус Снейп, самый храбрый человек". И — все. Но здесь совершенно точно были годы жизни и портрет, Гермиона сама заказывала их в ритуальном агенстве, чтобы помочь Макгонагалл. А теперь — только эта высеченная на граните строка.       Начавший слабо падать снег теперь сыпет с неба крупными хлопьями, кружа, танцуя вокруг нее, превращаясь в бушующую метель. И слезы, катящие по щекам, горячие, а боль одиночества и невозможности взглянуть, поговорить, прикоснуться, еще слишком острая, чтобы мужественно переносить ее, чтобы найти в себе силы сдерживаться. Гермиона неподвижно стоит напротив надгробного камня в наступающих сумраках вечера, не заботясь о том, что снег заметает ее.       — Я тебя люблю, — шепчет она замерзшими губами. — Я всегда буду тебя любить. Даже если больше никогда не увижу.       У ворот кладбища ее ожидает внешне незнакомая женская фигура, но стоит Гермионе подойти поближе, как она узнает в ней Андромеду Тонкс. Они не виделись около полугода до момента ее перемещения в прошлое, и Гермиона помнит ее как преждевременно состарившуюся, но еще имеющую жизненные силы женщину, полную желания воспитывать шестилетнего внука.       — Грейс Яксли передает вам "добро пожаловать в будущее" и просит не волноваться относительно вашей безопасности. Вас не тронут, если вы оставите прошлое в прошлом. И, вероятно, вас пригласят на прием, но не в скором времени. Возможно, весной.       — Миссис Тонкс, — Гермиона взволнованно пожимает ее запястье, — неужели и вы на их стороне?       Миссис Тонкс поднимает меховой воротник зимнего пальто.       — Я устала от власти Министерства, от его бюрократизма, бессилия, взяточничества и нежелания изменений, от глупого следования вековым традициям, которые давно себя изжили. Но лгать я вам не стану: на мои политические взгляды сильно повлияла моя собственная история. Что они сделали, чтобы защитить мою семью? Ничего. Дамблдора всегда интересовали конкретные люди, а другие обязаны были справляться собственными силами, и если погибали, то это называлось "несправедливостью жизни". Я не желаю, чтобы мой внук оказался в том же хаосе и столкнулся с тем же безразличием, что я и моя дочь.       Гермиона непонимающе приподнимает брови.       — Ваша дочь сражалась в том числе против Сивого в ту майскую ночь. И вы позволите ему оказывать влияние на вашего внука? Оборотню, который в детстве из-за мести покусал его отца...       — Моя дочь мертва, мисс Грейнджер, — сухо и бесстрастно произносит миссис Тонкс. — И вся забота о ребенке лежит полностью на моих плечах. Поверьте, я сделаю все, чтобы он имел шансы на лучшую жизнь, а не стал очередной пешкой в игре мракоборцев. Вы не знаете, с какой жестокостью они используют метаморфов, вы в принципе многого не знаете, потому что для магических властей вы не Гермиона Грейнджер, вы — подруга Гарри Поттера, нравится вам это или нет. Хорошего вечера, мисс Грейнджер.       Гермиона добирается до Министерства с большим трудом: охватившая Лондон метель едва не останавливает движение, пробки растут с каждой минутой, и последний километр ей приходится почти бежать сквозь снегопад, но Чезвик терпеливо ждет ее в кабинете, помешивая остывший кофе ложечкой.       — Чудесная погода для предстоящего Рождества, верно?       Гермиона сдавленно кивает, невольно думая о том, что Северус так и не ощутит по-настоящему счастливый праздник, до которого остается всего четыре дня.       И сердце ударяется о ребра. Боже мой! Ведь сегодня у него слушание в Визенгамоте!       — Вы принесли маховик времени, мисс Грейнджер?       — Да, сэр.       — Положите на стол.       Германия медлит, нащупав мешочек с маховиком в бисерной сумочке.       — Сперва скажите, не подсматривая, сэр, что написано на вашей ложечке.       Чезвик невозмутимо отзывается:       — "Думай, делай, созидай".       — Хорошо, сэр, возьмите маховик. Что вы собираетесь с ним сделать? Олливандер утверждал, что все модифицированные маховики собираются уничтожить.       — Все верно, мисс Грейнджер. — Чезвик берет артефакт за цепочку и некоторое время разглядывает. — Я так понимаю, вы бы предпочли оставить его у себя? К сожалению, это невозможно, и в связи с возникшей ситуацией подобные маховики подлежат уничтожению. Вы последний агент, вернувшийся с задания в свое время.       И он, вынув палочку, постукивает по артефакту: Гермиона только нервно прижимает ладонь к губам, глядя, как песочные часы вспыхивают синим пламенем и исчезают.       Навсегда.       — Какую информацию вы мне принесли, мисс Грейнджер? — осведомляется Чезвик, облокотившись о столешницу.       — Барон Селвин и Грейс Яксли ведут свою игру. — Гермиона сжимает кулак так, что ногти впиваются в ладонь почти до крови. — И я подозреваю, что они прячут ото всех Беату Мракс или специально держат ее вне основных событий. И кто-то из них троих является этим чертовым мистером Шармом. А может быть, он ими тремя руководит.       Чезвик склоняет голову вбок.       — Соглашусь. А что, если наш старый друг Сивый и есть Шарм? Этакая насмешка над самим собой, вполне в его духе.       — Любопытная версия, сэр.       — Мисс Грейнджер, присядьте. — Чезвик указывает ей на кресло напротив себя, и Гермиона послушно садится. — Мы дадим вам перевод в отдел магического правопорядка, как и обещали, потому что свою задачу вы выполнили превосходно вместе с покинувшим нас господином Олливандером и господином Снейпом, который, бесспорно, продолжит вести это сложное дело в восемнадцатом веке, ведь история еще далека до развязки. После Рождества вы получите новый кабинет и доступ ко всей необходимой информации и перейдете на должность магического юриста первого уровня. Мистер Уизли введет вас в основной курс текущих дел. Я сразу предупрежу вас, что новая работа кардинально отличается от вашей предыдущей и по сложности, и по ответственности. Отдел магического правопорядка тесно контактирует как с Визенгамотом, так и с управлением мракоборцев.       Гермиона быстро обдумывает возникшую в голове мысль:       — А доступ к архивным документам я получу?       — Разумеется. Но не раньше чем через полгода, полагаю: там сидят истинные мегеры, мисс Грейнджер, и новичков они не терпят вне зависимости от имени и статуса. Сперва вы должны пройти разные проверки и проработать несколько месяцев. Вы хотите что-то разузнать?       — Скорее, проверить. Я считаю, что Беата Мракс стоит по правую руку от Яксли, но для чего-то скрывается. Кроме того, я хочу выяснить, как сложилась жизнь у ее ребенка. Ставлю на что угодно, сэр: ее ребенок обещанный, других вариантов у меня просто нет.       Чезвик задумчиво постукивает пальцами по столу.       — Насколько мне известно, ее сын умер в возрасте ста тринадцати лет во время холерной эпидемии в Лондоне. Сама же Беата Мракс ни в каких документах не фигурирует, она будто ушла со сцены сразу после рождения сына.       — Или сделала вид, что ушла. — Гермиона заправляет прядь волос за ухо. После сложных причесок восемнадцатого века возвращаться к простоте непривычно. — Беата сама по себе обещанное дитя. Я глубоко сомневаюсь, что ее роль заключалась в рождении ребенка, не говоря о том, что она была обращена в вампира через год после родов. Нет, что-то здесь не сходится, сэр.       Чезвик согласно кивает.       — Полностью согласен, но никакой информации мои молодцы не нашли. Впрочем, когда получите доступ, непременно возьмитесь за изучение документов сами, не у всех получается работать с архивами скрупулезно и внимательно.       Гермиона кладет ногу на ногу, полностью запутываясь в происходящем. И разумеется, все обстоит именно так, как и предупреждал Северус: новая и незнакомая реальность и новые правила игры.       — Сэр, я все-таки не до конца понимаю: выходит, в нашем времени никакого открытого противостояния нет, все живут обычной и спокойной жизнью?       — Относительно спокойной, мисс Грейнджер. Количество сторонников нового сообщества вампиров и оборотней растет, их политика постепенно становится более агрессивной. Они ждут момента, когда их сила начнет превышать противника, и, бесспорно, прояснения ситуации с пророчествами относительно детей. Однако все это только подчеркивает важность быть осторожной, мисс Грейнджер. Те убийцы, о которых вы рассказывали, явно подосланы Грейс Яксли. Но раз убийство не удалось в прошлом, она не станет пытаться повторить его здесь. Видите ли, новое сообщество действует по методу Геббельса. Знаете, что это такое?       — В общих чертах. Простота, повторение, живая речь.       — Следовательно, понимаете, к чему все приведет. А обещанный ребенок только усилит эффект.       — При этом второму ребенку предначертано его остановить.       — Или присоединиться. — Чезвик несколько раз убедительно кивает. — Вы не ослышались, мисс Грейнджер. Мы живем в мире свободной воли: никто насильно не превратит одного в смертельное оружие, а другого — в щит. Они сами выберут свой путь. И может статься, щит и меч станут по одну сторону.       Гермиона поспешно возражает:       — Категорически не согласна. Человека определяет среда, в которой он вырастает. Поместите младенца Тома Реддла в дом Молли Уизли, и вы не получите Темного лорда.       — Спорно, мисс Грейнджер. Детерминизму противостоит индетерминизм. Сможете уверенно сказать, какое учение наиболее реалистично? Впрочем, нам с вами предстоит увидеть все своими собственными глазами. Я рад, что вам удалось вернуться невредимой, и напоминаю, что лишняя осторожность в вашем случае не навредит. Однако я бы с некой долей вероятности предположил бы, что вас никто не собирался убивать. Вас вынудили вернуться. С наступающим Рождеством.       ...Мир для Гермионы сейчас сужается до машинальной и простой рутины, которой она с упорством следует: встать, принять душ, позавтракать, проводить Рона на работу, навестить родителей, обсудить с Гарри новости, встретить Рона с работы, поужинать, почитать книгу, лечь спать. Она загружает себя всякими мелочами, чтобы меньше времени осталось на отчаяние и тоску, да они и не пойдут на пользу малышу. Двадцать второго числа они после завтрака отправляются в центр регистрации магических браков: Гермиона надевает свое вязаное розовое платье чуть ниже колен и завивает волосы, чтобы напоминать радостную невесту, Рон — клетчатые брюки и белую фланелевую рубашку, которую он не особенно любит. Церемония проходит быстро и скромно, и полчаса спустя Гермиона выходит из здания с золотым колечком на безымянном пальце. Гарри и Джинни прощаются с ними до Рождества, и Рон, взяв ее за руку, предлагает пройтись до Темзы.       — Тут всего пара шагов, — заявляет он. — Хочу немного проветрить голову.       Гермиона не возражает: она пребывает в таком скованном состоянии, когда необходимо молчать, потому что одно любое слово вызовет лавину ненужных и не подходящих событию эмоций.       — Я рад, — произносит Рон негромко. — И жалею, что не сделал тебе предложение раньше. Сам не знаю, чего я боялся: себя, тебя или всего вместе. А теперь я точно знаю, что поступил правильно. Папа всегда говорил мне, что семья — это ответственность, а я не считал себя достаточно взрослым для этого, но после твоего исчезновения я пришел к выводу, что хочу шагнуть на следующую ступень, взять на себя заботы, быть хорошим мужем. Это ведь не помешает мне валять дурака с Джорджем и продавать пушистиков или блевательные батончики. Человек умеет совмещать в себе многое, вот что я понял. Взрослый — не обязательно скучный.       Гермиона смотрит на уборщика, подкидывающего снег лопатой в огромную гору, и молчит. Ветер, дующий им в лицо, начинает усиливаться по мере приближения к Темзе.       — Я все-таки предлагаю отметить Рождество в Норе. — Рон останавливается у ограды. Позади него виднеется далекое чертово колесо. — Я поговорил с мамой вчера: сказал, что если она вздумает тебя обижать, я встану, уйду и не вернусь, пока она не изменит своего отношения к тебе. Она, разумеется, не стала меня слушать, так что пришлось сказать, что мы женимся.       Гермиона хмыкает, представляя выражение лица миссис Уизли.       — И она страшно обиделась, что мы не устраиваем торжественную церемонию и не приглашаем всех?       — Нет. — Рон опирается на перила и смотрит на плывущие льдины. — Она резко замолчала. А потом спросила, уверен ли я в том, что делаю.       Гермиона тяжело выдыхает и поправляет кончик гриффиндорского шарфа.       — Да, я не самая лучшая невестка. Но будем честны, Рон, она всегда любила Гарри больше меня, но я никогда и не претендовала на ее особенное отношение ко мне.       Рон выпрямляется.       — Я никому не позволю сказать о тебе хоть одно неуважительное слово. Ты теперь моя жена, и если маме что-то не нравится, это ее личные проблемы. Что случилось, то случилось. Попрекать тебя отношениями со Снейпом я больше не собираюсь, хоть мне и противно думать об этом, и я еще долгое время не смогу отпустить это ощущение. По моему самолюбию потоптались, и от этого во рту застыл неприятный привкус, но я с ним справлюсь. Меня волнует только один вопрос: дашь ли ты мне еще один шанс когда-нибудь? Я знаю, что твоя любовь ко мне еще жива где-то глубоко в твоем сердце, и я надеюсь, что я смогу разбудить ее. Но я ни к чему тебя не принуждаю и ничего не прошу. Я буду рядом столько, сколько необходимо, и если однажды ты поймешь, что у нас ничего не получается, пожалуйста, скажи мне об этом. Я тоже... тоже живой.       Гермиона обнимает его и прижимается к его груди, спрятанной под теплой курткой. Она не знает, что ответить, потому что Северус просил ее быть счастливой, но сейчас она не представляет, как можно быть счастливой без него, она словно плывет в ледяной темной воде и воздуха не хватает так, что легкие с силой сдавливает. Но нельзя всю жизнь прожить с такой страшной болью — хотя бы ради малыша. Она должна, обязана дать ему возможность вырасти в полноценной семье вопреки своим желаниям. Малыш — все, что у нее осталось от Северуса. Малыш, кольцо и медальон. И она приложит все усилия, чтобы ребенок ни в чем не нуждался.       — О, Рон, — бормочет Гермиона тихо и неловко, — я тебе очень благодарна, и ты правда словно повзрослел за эти месяцы. Ничего не могу обещать, я совершенно разбита, я ужасно виновата перед тобой, но я очень постараюсь быть хорошей женой для тебя, насколько смогу. Только первое время не требуй от меня невозможного, потому что я и так едва стою на ногах.       И она позволяет ему поцеловать ее в щеку.       ...Спустя одиннадцать недель Гермиона узнает, что ждет мальчика. И она немедленно, без всяких раздумий, принимает решение назвать его Филиппом, потому что твердо знает, что Северусу бы обязательно понравилось это имя.

Северус

      Гермиона исчезает, и барон Селвин немедленно трансгрессирует из зала суда вместе с одним из убийц. Второй остается лежать мертвым на холодных каменных плитах, раскинув руки в сторону.       Мадам Лестрейндж опускает палочку.       — Куда, черт возьми, вы отправили свою жену? Я видела в ее руках маховик времени.       — Назад в будущее. — Северус не видит смысла врать ей. — Больше мы с вами ее никогда не увидим.       Мадам Лестрейндж болезненно кривит губы.       — Бог милостивый, вы что, оба — агенты нашего глупого Министерства?       — Представьте себе.       Мадам Лестрейндж палочкой приманивает брошенную шляпку и водружает ее обратно на голову.       — Сочувствую. Отвратительное занятие. Жаль, жаль, я уже привыкла к вашей своенравной жене. Если что-то понадобится, особенно — прихлопнуть барона, пришлите мне сову или приезжайте лично. Поговорим о ядах. Прощайте!       Блэк, проводив короля в безопасное место, входит в залу несколько минут спустя, когда Северус, склонившись над трупом, внимательно разглядывает его. Никаких особенных примет кроме татуировки за ухом в виде двух скрещенных палочек он не замечает.       — У предыдущего трупа была такая же. — Кастор мельком осматривает убийцу. — И ума не приложу, как ее расшифровать. Сомневаюсь, что в Мунго создают особое подразделение врачей-убийц. Где же миссис Снейп?       — В будущем.       — Дьявол! Вы отправили ее назад?       — Вы видите другой выход? — Северус неприязненно морщится. — Предпочли бы, чтобы Селвин публично сжег ее на костре? Благодарю вас, я не желаю смотреть на страдания своей жены.       Кастор делает знак мракоборцам, и те, приблизившись, забирают труп.       — Как же вы теперь?.. — Блэк осекается, не закончив фразу, потом догадливо произносит: — Так вот почему вы просили меня спрятать один из маховиков. Вы хотите его модифицировать, чтобы отправиться вслед за миссис Снейп?       Северус приподнимает плечо.       — Никогда не имел дело с маховиками и не уверен, что смогу достичь необходимого уровня перемещений во времени и пространстве. Возможно, на это уйдет полгода, год, возможно — годы. Я могу умереть, пытаясь усовершенствовать чертов артефакт, или застрять в совершенно другом времени. Так что вероятность, что я в принципе увижу свою жену вновь, близок к нулевому. Разве что...       Разве что хитростью загнать Наземникуса в ловушку и забрать у него последний модифицированный маховик. Но об этом Блэку знать необязательно, да и неизвестно, повлечет ли устранение Наземникуса другие неприятности, потому что Северус так и не знает наверняка, кому тот лоялен.       — Я желаю поговорить с Диггори. — Северус зло щурится. Все внутри него кипит от ярости и нестерпимого желания вывернуть все внутренности барона наружу и наслаждаться зрелищем его смерти. — У меня есть к нему несколько вопросов.       Блэк тихо стонет, глядя в его лицо.       — Вы же не собираетесь устраивать скандал, господин аптекарь?       — Именно это я и намерен устроить. Который час? Три. Прекрасно! Уверен, премьер-министр меня с радостью примет.       Блэк трансгрессирует вслед за ним к зданию Министерства и входит в Атриум. Навстречу им идет окровавленный Леннокс, другие сотрудники спешно подкидают здание, придерживая пальцами шляпы.       — Какого черта происходит? — хладнокровно интересуется Кастор, одновременно с Северусом вытаскивая палочку. — Почему вы в крови?       — На отдел мракоборцев и отдел тайн совершено нападение. Все маховики исчезли, господин начальник, Бембридж убит, остальные ранены. Нападавших было трое, все очень хорошо владеют боевой магией.       Северус мрачно произносит:       — Я предвидел такое развитие событий. Они хотят отрезать меня и вас от любой попытки каким-то образом повлиять на ситуацию. Министр у себя?       Леннокс кивает и указывает на широкую лестницу посреди Атриума, в восемнадцатом веке заменяющую лифт.       Северус поднимается по ней неторопливо, сдерживая себя и пряча ярость, как он прятал ее каждый раз, когда получал невозможные приказы Дамблдора.       — А, господин Снейп. — Диггори едва не сталкивается с ним, шагая из кабинета в галерею. — Вы уже осведомлены о том, что произошло? Я тороплюсь на место происшествия.       — Да. Послушайте, я вас надолго не задержу. — Северус преграждает путь министру и торопливо, но с некоторой угрозой произносит: — Моя жена вернулась в будущее, потому что вы не смогли обеспечить ей безопасность. Блэк очень хорош, но ему не хватает опытных бойцов: отделению мракоборцев всего двадцать лет. У них мало понимания, чему необходимо учить в первую очередь.       Диггори приподнимает брови.       — Хотите принять участие в обучении молодого поколения? Возможно, вы возьметесь за должность преподавателя по защите от темных искусств в Хогвартсе? Они ищут нового человека с января. Жить в школе не понадобится, вы будете использовать особый портал для перемещений два раза в неделю.       Северусу кажется, что от этого предложения у него нервно дергается глаз.       — Благодарю, у меня есть, чем заняться в свободное от работы время.       — А за тройную плату?       — Предложите мне горы золота — я откажусь. Могу только поспособствовать организации обучения в самом Министерстве, для тех, кто уверен в выбранном пути. Но сейчас не об этом: мне нужно разрешение на арест барона Селвина.       Диггори качает головой.       — Я не могу его предоставить, господин Снейп. У нас нет оснований его арестовывать.       — Нет оснований? Барон совершил нападение на агента Министерства в лице моей жены. Вам только этого недостаточно? Мадам Лестрейндж охотно выступит свидетелем, да черт подери, господа Малфой, Блэк и Розье тоже поддержат обвинения. Вы не хотите упрятать этого мерзавца за решетку?       Диггори кладет руку ему на плечо, но Северус раздраженно ее скидывает.       — Пока мы не выйдем с его помощью на след Шарма и не убедимся в связи между бароном и Грейс Яксли, ни о каком аресте не может идти речь. Вы же и сами прекрасно это осознаете. С завтрашнего дня мы установим постоянное наблюдение за домом барона, возможно, за его каминной сетью. Но трогать его пока что нельзя. Вы меня услышали?       Северус резко разворачивается и спускается в Атриум, а потом, не прощаясь с Блэком, трансгрессирует в Косой переулок и, побродив между полок в книжном магазине и, ничего полезного для себя не найдя, с тяжелым вздохом и мысленно чертыхаясь проходит в Лютный, утопающий по щиколотку в грязи. "Горбина и Бэркса" еще не существует, но окна нескольких лавок с мрачными вывесками тускло светятся в сером свете дня.       Сгорбленный одноглазый старик, напоминающий гоблина, выкладывает перед ним старинные пыльные фолианты. Северус пролистывает их, кое-где ему попадаются даже надписи на рунах — следовательно, давнишние уроки Гермионы окажутся полезными.       — Возьму все, — заявляет Северус тихо.       — Два галлеона, дружок. Уж такие ценные...       — Три. Один за молчание. — Северус кладет монеты на прилавок, и старик накусывает каждую по очереди, проверяя подлинность. — Помни: меня здесь не было.       Обхватив тяжелые тома одной рукой, свободной он достает палочку и перемещается в Аппер-Фледжи. В отличие от сырого и ветреного Лондона, в деревушке густо валит снег, больно покалывая кожу лица, и белая пелена уменьшает видимость до нескольких ярдов.       — И давненько же такой погоды не было, хозяин, — Конни на ходу вытирает руки о передник и снимает с него плащ и шляпу. — Давайте сюда, я повешу поближе к огню. А миссис где? Праздничный ужин на столе, ждет вас обоих.       Северус чувствует, как горло сдавливает невидимая стальная рука.       — Миссис вернулась обратно, Констанция, так сложились обстоятельства. Мы с вами остались вдвоем, и я не желаю ни обсуждать эту ситуацию, ни слушать причитания и жалость. Все ясно?       У Констанции на глазах мгновенно выступают слезы. Она стремительно выхватывает платок, промакивает их и через силу спрашивает:       — Д... да, хозяин. У... ужинать будете?       — Разумеется. Филипп не заходил?       — Нет, хозяин.       — Хорошо. Я сейчас приду, можешь пока накрывать. — Северус проводит ладонью по влажным от снега волосам и идет наверх в спальню.       В ящичке лежит обручальное кольцо, подаренное им Гермионой в тот самый день, когда преподобный Уайтфилд внес запись в метрическую книгу.       Северус надевает его на безымянный палец и долго рассматривает руку в красноватом свете камина.       Да, именно так.       Пока он жив.       После ужина, во время которого он слышит приглушенные всхлипы Констанции, прячущейся на кухне, Северус находит учебник по защите от темных искусств, что Гермиона взяла в библиотеке Хогвартса, и на странице с легилименцией выводит одну строку, а потом дает чернилам высохнуть и убирает книгу на полку.       Фобос, жалобно мяукнув, прыгает ему на колени и сворачивается пушистым клубочком, будто что-то понимая, и лижет ладонь.       Задумчиво поглаживая жмыра, Северус устало смотрит на горящие поленья. Жизнь улыбается одним и ненавидит других, в том числе его, но надо отдать ей должное: она подарила ему редкий подарок. Любовь. Северус неуклюж с этим даром, он обжигается об него, едва не выпуская из пальцев, обращаясь неумело и эгоистично. Но он за него благодарен, за этот второй шанс, данный ему, за эти четыре месяца счастья.       Другой женщины у него не будет, проживи он хоть еще сто лет. Впрочем, неизвестно, сколько ему отведено: яд Нагайны может сработать в обе стороны.       Вспомнив слова Блэка о сложности заседаний, связанных с католической церковью, Северус решает в этот раз не полагаться на свой ум и опыт, потому что никакого опыта взаимодействия с церковью у него нет. А свобода и палочка нужны ему как никогда раньше. И он решает второй раз в жизни по-настоящему попросить помощи.       — Но чем я могу вам посодействовать, сэр? — Филипп смотрит на него непонимающе. Время уже близится к девяти. — У меня нет никакого влияния на церковь.       — У вас — нет, но у опального архиепископа она явно имеется, и греховного брата Марка не станем также сбрасывать со счетов: он должен вам жизнь, между прочим. Оба знакомы с внутренними нарушениями устоев монахов, а самое главное для церкви — внешняя благопристойность. Они дорожат и дрожат над своим обликом.       Филипп с негодованием произносит:       — Вы предлагаете мне шантажировать церковь?       — Вас — о, нет, вы слишком святы для этого, юноша. За вас этот шантаж совершат другие и не откажут. Вот и вам урок: умейте пользоваться тем, что находится в вашей власти, для своей же выгоды. Напишите им письма, сегодня, лучше — немедленно. И конечно же, я поздравляю вас с невероятно удачным завершением сложной истории. Вашей жене несказанно повезло.       И хитрый план Северуса работает так, как и задуман. Магический суд отменяют в самом начале заседания, когда председатель получает письмо на серебряном подносе и, пробежав его глазами, поднимается и покидает зал, коротко бросив:       — Суд окончен! Господин Снейп признан невиновным. Барон, составьте оправдательный протокол.       Кастор смеется над этой сценой так громко, что шляпа падает с его головы в сугроб.       — Браво, браво, господин аптекарь! — Он хлопает в ладони, широко улыбаясь. — Переиграть католическую церковь, не прилагая никаких усилий и не доказывая им свою невиновность — о таком впору слагать песни. Но не думайте наивно, что о подобном забудут: вы приобрели могущественного врага. При удобном для них случае вам припомнят их унижение. К слову, опальный архиепископ тоже хорош, чертяка: отравил вчера своего отравителя. Его же собственным ядом.       Северус усмехается: одной проблемой стало меньше. Церковь отстанет от него на некоторый период, так что теперь пора заняться Наземникусом.       — Где вы собираетесь отмечать Рождество? — Блэк быстро шагает рядом с ним вдоль набережной. Снег все еще падает, но уже не бушует, как разъяренный зверь. — Неужели останетесь в одиночестве дома у камина?       — И запру покрепче дверь.       — Ха! Нет, помилуйте, ведь я серьезно: не хотите присоединиться к праздничному вечеру у Розье? Правда, ожидаются Малфои, но Айрис в таком восторге от леди Мэри и идеи побыть в приятном обществе, что уговорила меня потерпеть Флавиана и его ужимки.       Северус останавливается и смотрит на темную воду Темзы.       — Простите, господин Блэк, но я не собираюсь портить праздник своей угрюмой физиономией и мрачным расположением духа. Просто оставьте меня в покое и с легким сердцем развлекайтесь. Вы отличный мракоборец, Кастор, и будьте уверены: вы первый, кто заслужил эту похвалу в вашем возрасте.       Блэк становится серьезным.       — Я очень ценю ваши слова. Хотите вы этого или нет, но я считаю вас своим другом и знаю, что вы умеете быть поразительно преданны при чрезвычайной закрытости своей натуры. И я представляю, что вы внутри сейчас ощущаете отчаяние от потери, и вот вам моя рука: приходите в любое время суток, если понадобится.       Северус крепко пожимает протянутую ладонь, ничего не отвечая.       ...В канун Рождества, утром, он отпускает Констанцию к родным, подарив ей новый передник, чепец и десять золотых.       — О, вы так растрогали меня, хозяин, — она шмыгает носом, стараясь не расплакаться. — И деньжища такие дали!       — Только не отдавайте их брату. Потратьте на себя, на новое платье и сапоги, ваши совсем потеряли вид, а вы каждый день почти бегаете на рынок в такую погоду.       Констанция заверяет его:       — Честное слово, сэр, вот прямо на себя и потрачу! И зеркальце хочу прикупить, чтобы на себя с утра смотреться... Обед и ужин готовы, хозяин, праздничный пунш в кладовой, там же закуски и запасы, если вам чего не хватит. Справитесь без меня два дня-то?       — Постараюсь выжить.       — Да полноте вам издеваться. — Она вдруг осеняет его крестным знаменем. — Храни вас бог, хозяин, и счастливого Рождества. Все образуется, вот увидите.       — Счастливого Рождества, Констанция.       И дом погружается в тишину.       Северус сперва седлает Гермеса и выезжает в поля, но, поняв, что по глубокому рыхлому снегу коню бежать тяжело, и дважды свалившись с рваной рыси в сугробы, поворачивает к дому. Переодевшись в сухое, он усаживается у камина с чашкой чая, подлив в заварочный чайник мятную настойку. Жмыры растягиваются на коврике возле его ног и лениво жмурятся. За окном снова поднимается метель, но в спальне уютно трещат поленья и гудит дымоход.       К одиночеству легко вернуться: оно встретит, как старый заклятый друг, и молча кивнет в знак приветствия. Тяжелее всего вновь привыкнуть к одиночеству постели и смириться с ним. Да, четыре месяца подряд в его постели была женщина. Интимность, объединяющая двоих в маленьком прямоугольном пространстве, гораздо сильнее любой возвышенной платонической любви наподобие той, что он питал к Лили. Гермиона всегда посмеивалась над его тихим сопением во время глубокого сна, а он в ответ изображал, как она забавно приоткрывает рот, лежа на спине.       Для Северуса, всегда с опаской принимающего все эти физиологические стороны жизни, вторжение женщины в его собственное пространство стало довольно значимым поворотным моментом. И сейчас, лежа под одеялом и глядя на угасающее пламя, он всем телом ощущает пустоту правой половины кровати. Его женщины нет рядом уже десятый день.       Жмыры, подойдя к кровати, опираются лапками о край и смотрят на него вопросительно и жалобно. Фобос каждый день сидит в холле, поглядывая на дверь, но Гермиона не возвращается.       — Черт с вами, забирайтесь, — бормочет Северус с чувством безысходности. — Только в ноги.       Фобос за шкирку, как мама-кошка, втаскивает Деймоса на одеяло и принимается тщательно вылизывать. Все трое в конце концов впадают в дремоту, разморенные жаром камина, и спальня погружается во мрак.       В рождественское утро, утопая в снегу, Северус отправляется к Принцам, захватив подарки, пару закусок и пирог, приготовленные служанкой. Рождество — единственный праздник, который он по-настоящему любит, несмотря на то что в Паучьем тупике этот день счастливым не был ни капли.       Филипп встречает его радушно и долго восхищается набором красивых медицинских инструментов. Щенок, оглушительно лающий и радостно прыгающий на Северуса, выглядит ухоженным и накормленным, совсем не похожим на прежний дрожащий и грязный комок.       — Тихо, Белла! — Джемма наклоняется и берет щенка на руки. — Нельзя прыгать, нельзя! Я начала обучать ее разным командам, но она еще очень маленькая.       — Прошу прощения, что вам я ничего не принес. — Северус смотрит на нее изучающе. — Но вы понимаете, что угодить женщине очень сложно.       Джемма смеется и встряхивает головой. У нее наконец хорошее расположение духа, и это придает блеска ее глазам и живости лицу, и она снова привлекательна, как раньше, без бледности и уныния.       — Самый главный подарок — это возможность быть рядом с Филиппом, быть живой. — Она бросает пылкий взгляд на мужа, и тот слегка краснеет. — Позавтракаете с нами? Я заварила вкусный чай и приготовила омлет, он чуточку подгорел, но в целом совершенно съедобен.       Северус остается у них ненадолго: пожалуй, не стоит мешать их медовому месяцу, когда счастье в жизни длится и так слишком коротко. Вчера — чума, сегодня — потоп, завтра — смена власти. Попробуй успей пожить вдоволь.       Они говорят о заказе короля, предстоящих лекциях в университете, о занятиях фехтованием и о большой медицинской конференции, назначенной на начало марта, куда отправятся только лучшие студенты.       — И ты обязательно туда попадешь. — Джемма угощает щенка кусочком мяса из пирога. — Профессор Пауль к тебе благоволит, он выдвинет твою кандидатуру.       — Не корми ее со стола, разбалуешь, — укоризненно произносит Филипп. — И ты не права: профессор Пауль более благосклонен к Андерсену, а не ко мне, после того как я спорил с ним на последнем опросе. Кровопускание в наше просвещенное время — отголоски средневекового невежества, но почему-то, несмотря на все доводы и исследования, многие врачи до сих пор считают его полезным, включая самого профессора Пауля.       — Предложите пустить ему самому кровь и ведите дневник наблюдений, — насмешливо произносит Северус. — Обычно такие люди не любят экспериментировать на себе.       Джемма отрезает еще небольшой кусочек пирога и, вдруг что-то вспомнив, спрашивает:       — Господин аптекарь, а что вы будете делать с приютом, которым занималась миссис Снейп? Ведь строительство уже в процессе. Я полагала, что мы займемся этим вопросом вместе, поскольку его величество хочет употребить вырученные деньги за заказ для сирот, но, учитывая обстоятельства...       — Вы займетесь всем самостоятельно. И ради бога, наймите прислугу. — Северус отодвигает чашку в сторону. — У вас собака, помощь мужу с предстоящей конференцией, которая невероятно важна для его карьеры, изготовление королевских статуэток и вопрос сирот. Я передам вам документы жены, ничего сложного там нет. А возиться с хозяйством будете по мере возможности, если захотите.       Джемма поднимает глаза на Филиппа, чье лицо остается невозмутимо, и тут же их опускает.       — Как будто я увиливаю, право слово.       — Бросьте. Вы сделали усилие над собой, вы научились управляться с чайником и плитой, ваш омлет вполне сносный, хотя добавки я бы не попросил, но Констанция всех нас избаловала. Хоть и не без трудностей, но вы доказали, что в хозяйстве кое-что понимаете, да и дом изнутри довольно уютен. Обстоятельства изменятся, не дай Мерлин, вернетесь к пирогам и кашам. Верно, юноша?       Филипп остается не в восторге от идеи, но ничего не возражает, лишь сдержанно произносит:       — Я бы только опасался головокружительного возвращения в светское общество. После длительного голодания пирожные опасны, если вы понимаете, о чем я говорю.       Джемма вспыхивает от возмущения.       — Я умею себя держать, так что тебе не стоит беспокоиться.       — Хорошо, хорошо, — примирительно говорит Филипп и касается ее руки. — Языки светские больно злые, ты и сама знаешь. Не дай себя уязвить или обидеть. Я не успею вставить дуэли в свое плотное расписание.       Джемма корчит ему в ответ смешную рожицу.       Северус еще около получаса проводит у них, а потом направляется домой, за документами и планами Гермионы относительно заботы о сиротах и договоренностей с королевскими служащими, что лежат в спальне наверху.       Фобос, сбежавший вниз по ступеням в холл раньше его, вдруг ощетинивается и громко шипит, хотя в доме никого кроме них нет.       — Гоменум Ревелио! — произносит Северус резко и чудом уворачивается от пролетевшего мимо заклинания, вылетевшего из невидимой палочки. — Покажись!       Человек в черном плаще, возникнув словно из воздуха, продолжает атаковать: заклинания бьют в мебель, зеленый луч едва не попадает в Фобоса, и Северус прикрывает его невидимым куполом.       Справиться со зримым противником гораздо проще, хоть тот и силен, и Северус, использовав разом три заклинания подряд, наконец обездвиживает его. Сорвав с него маску, он вглядывается в уродливое желтоватое лицо со шрамом.       — Что вам понадобилось в моем доме?       Молчание.       — Круцио! — холодно произносит Северус. — Будешь говорить? Круцио!       Молчание.       — Круцио!       — М-медальон... — хрипит убийца, задыхаясь. — М-медальон Ланселота...       — Остолбеней, — восклицает Северус, и человек неподвижно падает на пол. Потом он сообщает Блэку о вторжении с помощью зачарованной монеты и выпускает Фобоса из укрытия. Тот с презрением обнюхивает лежащее тело и шипит.       — Молодец, чудовище, быстро среагировал. — Северус с одобрением треплет его по холке. — Мяса дам. А ты близко все же не подходи, черт его знает, вдруг он отравлен. Сейчас вызовем мракоборцев, пусть разбираются.       Фобос послушно трется о его ногу, шумно нюхая воздух, и Северус размышляет о том, для чего кому-то понадобился медальон, который сейчас висит на шее Гермионы. Этот дряхлый артефакт действительно имеет какую-то силу? И если имеет, то какую? Больше всего его тревожит безопасность Гермионы. Можно было бы проследить за ней с помощью Абраксаса, но тот вряд ли согласится посодействовать.       Блэк, прибывший через пять минут, бегло осматривает нападавшего, а после, поручив Ленноксу описать место происшествия, протягивает Северусу маховик.       — Возьмите, господин Снейп, и начинайте модифицировать как вам угодно. Тем более, что вам одному проще защищаться в случае желания других украсть и этот экземпляр: у вас нет за спиной беременной жены, не способной быстро двигаться.       — Я и сам хотел предложить вам этот маневр... — Северус вдруг осекается, глядя на сосредоточенно пишущего Леннокса. — Где хранятся отчеты после закрытия дела?       — В архиве, разумеется.       — Господин Леннокс! — Северус окликает его, и мракоборец перестает писать, глядя на него выжидающе. — Напишите внизу, когда закончите: "Береги медальон". И мое имя припишите следом, это важно. Если я и могу утверждать, куда отправится Гермиона первым делом, так это библиотека или архивы.       Кастор на всякий случай уточняет:       — Вы отдали жене медальон Ланселота?       — Да.       — И правильно сделали. По легенде подаренный медальон усиливает магические способности человека и оберегает его от зла, помогает сохранить жизнь при самых сложных ранениях. — Блэк на минутку замолкает, потом нерешительно предлагает: — Вы не хотите принять участие в обучении нового отряда мракоборцев?       — Преподавание — не самый мой любимый вид деятельности, господин Блэк.       — Я вас услышал, господин Снейп, но будучи человеком, не теряющим надежду, дам вам несколько дней на размышление. Леннокс, вы закончили? Отлично, я сейчас распишусь.       Усевшись у огня с книгой о ядах, Северус полноправно считает, что рождественский день и так чересчур насыщен событиями, когда в запертую дверь аптеки тихо стучат.       — Кого там дьявол принес... — Северус пальцем закладывает книгу и переносит улегшегося на колени Деймоса на кушетку. — Мерлином клянусь, если миссис Вейзи опять потеряла капли...       На пороге стоит София Селвин. Зеленая шляпка ее в снегу, шерстяной зеленый плащ с лисьим меховым воротником также покрыт снежинками. Золотистые волосы ложатся на шею завитыми локонами: она готовилась к встрече и готовилась зря. Несколько секунд они молча смотрят друг на друга.       — Что вам угодно, баронесса? — Северус делает несколько шагов назад, выстраивая между ними дистанцию.       София поправляет перчатку и небрежно замечает своим серебряными голосом:       — Тибериус выхлопотал для меня прощение благодаря милости и мягкости мадам фон Вальмоден, и я вернулась на родину. О, господин Снейп, вы не представляете, какие порядки царят при дворе Людовика. Я каждую ночь молилась, чтобы господь вернул меня домой.       И она улыбается бессовестной и вопросительной полуулыбкой, отчего Северус немедленно закипает внутри.       — Мне плевать на двор Людовика и тем более на вас, баронесса. Я глубоко презираю вас и жалею, что сперва искренне поверил в ваше несчастье по простой причине того, что мне иногда так хочется верить в лучшее в людях, не доверяя опыту, отодвигая его на задворки души. Увы, в конце концов всегда обжигаешься о ложь и притворство. Вы использовали меня, располагали к себе, чтобы добиться брака и превратить меня в удобного мужа. И как только я дал понять, что мы с вами не подходим друг другу, вы совершили череду гадких поступков.       Ее лицо заливает краска.       — Я хотела извиниться...       — Вы хотели совсем иного, — Северус понижает голос и не скрывает прорывающуюся наружу злость. — Явились сюда с расчетом на то, что моей жены больше нет рядом, о чем сообщил ваш омерзительный брат. Явились, чтобы попробовать возобновить те отношения, что были между нами очень недолгое время, когда я еще считал вас образцом добропорядочной женщины. Подлый и низкий поступок — впрочем, ничего другого я и не ожидал после того, как вы окончательно предали меня, отказавшись помочь Гермионе вытащить меня из шестеренок военной машины. Идите же к дьяволу! Вам меня не получить.       София застывает на месте от его дерзкой речи, губы ее дрожат и кривятся, и она вот-вот заплачет.       Северус обходит ее, рывком распахивает дверь в метель и холодно произносит:       — Убирайтесь!       ...Пришедшая около десяти вечера Констанция застает его за поздним ужином. Жмыры важно сидят на стульях по обе стороны стороны от него и провожают глазами каждый кусочек горячего.       — И два дня скучали и маялись, небось, без работы? — Констанция заглядывает в кладовую и приносит пунш. — И совсем не пили мое чудесное варево, тут же ни капли рома, хозяин, я вам подогрею, на ночь приятно выпить, согреться. Спали да читали все? Мирно дни-то прошли, не болел никто из деревенских?       — Ни единой души не было, Констанция.       — Глаза у вас грустные, хозяин, да виду не кажете, хорохоритесь все. Ничего, ничего, я пуншу подогрею, от него хорошо спится, без сновидений, да с вами выпью в честь наступившего Рождества.       Северус слушает ее краем уха, думая лишь о маховике, что он теперь носит под рубашкой, и о способах хитростью завлечь Наземникуса на встречу.       Сложность, однако, заключается не только в том, чтобы заполучить артефакт, но и в том, чтобы переместиться в правильное время. С одной стороны, никто лучше него не защитит Гермиону, с другой — в восемнадцатом веке слишком много способов убить ее или избавиться от нее: церковь, королевская власть или магия. В будущем она будет сражаться только против магов или вампиров, и никто не сожжет ее на костре. Кроме того, на Кингсли в некоторой степени можно положиться, соображает он неплохо.       Следовательно, действовать нужно очень вдумчиво и осторожно. Если он вернется за Гермионой сейчас и заберет в прошлое, барон рано или поздно причинит ей вред, а поэтому первостепенной целью является убрать барона со своего пути. К Грейс Яксли не подобраться без Гермионы, у барона друзей нет, и своими планами он не делится ни с кем, включая Малфоя, только получает поручения и исполняет их, но очевидно ведет и свою собственную линию игры.       Северус расхаживает по спальне, закусив губу и заложив руки за спину. Ему на ум приходит только один способ настоящей слежки за бароном, которая принесет пользу: анимагия.       Блэк смотрит на него скептически, сидя на кушетке розового будуара рядом с Айрис, вышивающей белые пионы на голубой канве.       — Помилуйте, господин Снейп, где я найду вам анимага?       — В списках зарегистрированных анимагов, разумеется.       Кастор с любопытством изгибает бровь.       — Есть такие списки? В Министерстве вы их, к сожалению, не найдете: анимагия настолько редка, что в нынешнем столетии вы не встретите ни одного ее представителя. Кроме того, вам нужно очень незаметное существо. Жук, бабочка, неприметная птица...       Северус так резко щелкает пальцами, что даже Айрис перестает вышивать, взглянув на него с интересом.       — Жук! Гениально. Практически нет надежды, что идея осуществима, но попробовать все же стоит.       И Северус, оставив Блэков в искреннем недоумении, немедленно трансгрессирует в поместье Малфоев.       Флавиан, играющий в шахматы со своей женой в красной гостиной, молчаливым жестом приглашает его войти и сесть за стол.       — Дориан, принесите чай и закуски.       — Не стоит, я не отниму у вас много времени. — Северус мельком успевает оценить партию и заметить, что миссис Малфой проигрывает. — Но дело крайне срочное. Мы можем поговорить наедине?       В кабинете Малфоя прохладно и темно. Флавиан взмахом палочки зажигает свечи и опирается о стол, скрестив ноги и выжидающе глядя на Северуса.       — Вы должны внедрить Фиделиусу идею о том, что ему нужен анимаг. Маленький и ловкий — такой, которого невозможно вычислить и опознать, все остальное он сообразит и выдумает сам. Когда вы встретитесь с ним в следующий раз?       — Послезавтра.       — Великолепно. Это, между прочим, и в ваших интересах, господин Малфой. Барон стал меньше доверять вам, а нам обоим нужна наиболее точная информация.       Флавин рисует носком туфли невидимые узоры на паркете, обдумывая его предложение.       — Хорошо, господин Снейп, я полагаю, вы правы. Ход необычный, и если он сработает, то я лично выскажу вам самую высочайшую похвалу в остром уме, хоть вы в ней и не нуждаетесь. Любому действию барона вы быстро находите противодействие, и это не перестает меня удивлять. Как вы дерзко вышли из дела о нарушении римского правила! Браво, я восхищен. Я и сам бы не справился лучше.       Северус горько улыбается уголками губ.       — Каждый человек должен заниматься тем, в чем наиболее перспективен и способен преуспеть. Так что мы оба с вами находимся на своем положенном месте. Нет ли новостей от вашего высокомерного потомка?       — Самые свежие. О возвращении вашей жены уже известно всему волшебному сообществу и, разумеется, господину Шарму и его сторонникам. С ней все хорошо, спешу вас заверить. Господин Абраксас уловил только основную информацию: намерений причинять вред вашей жене нет, во всяком случае, пока что. За ней будут пристально наблюдать. И, пожалуй, неприятная для вас весть: она вышла замуж два дня до Рождества за некоего Рональда Уизли. В ее веке, я так полагаю, вы уже давно мертвы, так что никакой юридический закон не нарушен.       Северус угрюмо кивает, сухо и с усилием сохраняет вежливый тон, прощается с Флавианом и, даже не взглянув на встретившую его в холле Констанцию, швыряет плащ на вешалку и поднимается в спальню.       Человек обречен всю жизнь сомневаться. Как известно, не сомневается он лишь в собственном существовании, а все остальное подлежит сомнениям. В случае Северуса второй неоспоримой вещью можно назвать любовь Гермионы к нему, но ее решение выйти замуж так спешно вызывает в нем целую бурю чувств и сбивает с толку. Зачем она это сделала? Какой в этом смысл? Другая мысль, раздражающая его, заключается в том, что он совершенно не знает самого Уизли, помимо, конечно, того факта, что тот — тупица. Однако решение жениться на женщине, предавшей тебя, любому мужчине дается нелегко. Для этого необходима уверенность, что сможешь простить и принять, либо... Либо Гермиона ничего не говорила о том, что произошло с ней в прошлом. Тогда опять ни черта не понятно! Не способна же она за неделю забыть все свои клятвы и начать с чистого листа, осознав всю тщетность прошлых отношений и невозможность воссоединения? Что, если она вообще стерла всю память о своей любви?       Дикая, сумасшедшая ревность охватывает Северуса клубком огня. Дьявол!       Это невыносимо.       Представлять, что ее касается другой.       Да и что такое Уизли? Мальчишка, вечно существующий в тени своего героического друга и подбирающий за ним крошки славы. Мальчишка, работающий в идиотском магазине развлечений и получающий за это деньги. Что он понимает в любви?       И внутренний голос мрачно возражает: мальчишки вырастают и становятся мужчинами. А те, у кого не было страшных разочарований и боли потерь, открыты, заботливы и способны стать лучшими мужьями, чем раки-отшельники.       Северус потирает виски, заставляет себя взять фолиант о магических артефактах, сесть в кресло и начать читать. Буквы безбожно прыгают перед глазами, так что его буквально подташнивает, и только через некоторое время ему удается успокоиться и погрузиться в текст.       За окном поднимается ветер.

Беата

      Рождественский вечер у герцогини Саффолк проходит чудесно. Грейс не сопровождает ее сегодня, сославшись на другие дела, и Беата, уже уверенно выезжающая одна несмотря на положение, садится в поданный экипаж, запряженный четверкой вороных. Светское общество принимает ее благосклонно, считая вдовой, чей молодой муж погиб на войне в колониях. Подыгрывая их убеждениям, Беата носит то черное в знак траура, то алое как символ разбитого сердца, держит себя строго, но при этом дает понять, что не чуждается общения и новых знакомств. Она — лакомый кусочек для юношей и их матушек, видящих в ней огромный особняк и протирающиеся на несколько десятков акров виноградники.       К изумлению Беаты, внутри, на черном бархатном сидении уже в расслабленной позе располагается человек, общения с которым она старательно избегает по совету Грейс: барон Септимус Селвин.       — Не бойтесь, дитя, — произносит он предупреждающе. — Я вас не трону. Напротив, я желаю вам только добра, я желаю, чтобы вы использовали собственный разум, принимая решения и совершая те или иные поступки.       — Грейс говорит, что я должна держаться от вас как можно дальше.       — А что считаете вы сами?       — Я не думала об этом. Я полагаюсь на Грейс: у нее много жизненного опыта, она помогает мне вращаться в обществе, учит, как себя вести.       Барон скрещивает пальцы, оценивающе изучая ее. Экипаж неторопливо катится по узким улочкам.       — Вы долгое время жили под властью отца. Вам говорили, что делать, как смотреть, о чем говорить, кого любить...       — Отец был настоящим монстром. Грейс же — настоящий друг.       — О, неужели?       Беата нервно сглатывает, вдруг застигнутая врасплох.       Барон, выдержав паузу, продолжает:       — Дитя, вы очень неопытны, это правда. Я не намерен настраивать вас против мадам Яксли. Но опыт приобретается только ценой действий самого человека и глубоким анализом чужих, а не является результатом подсказок и направлений кого бы то ни было. Жить своим умом — роскошь, которой владеют немногие, например, наш король ее напрочь лишен. Пусть он говорит о королевской власти, она ограничена нами: мной, вами, герцогиней, — словом, теми, кто управляет государством его руками, стоя за его спиной и дергая за ниточки. Нити невидимы, но их легко распознать, если хорошенько присмотреться.       Беата придерживает пальцами черную шторку окна.       — По-вашему, Грейс меня использует?       — Несомненно. Но мадам Яксли старается получить выгоду и для себя и подобных себе, и для вас. Обладание умом обещанного ребенка рано или поздно приведет ее к желанию еще большей власти: ваша задача эту власть ограничить, балансировать между дружбой, доверием и самостоятельностью. И тогда вы достигнете небывалых высот. — Барон постукивает по окошку и громко приказывает: — К моему дому вези, будь добр. Вы ведь не откажетесь заглянуть на чай?       — Откажусь. Вы опасный человек, господин барон.       — Вы наблюдательны, мисс Мракс, это похвально. Однако всю жизнь невозможно избегать опасных людей, их необходимо изучать и пытаться превзойти.       — Грейс ждет меня с приема, господин Селвин.       — Вы не обязаны соответствовать ее ожиданиям. Вы свободны: захотели изменить планы — и изменили их. Тем более, что я вас не задержу. Скажете, что вас не отпускали с приема, для Рождества это неудивительно.       Беата едва заметно кивает, соглашаясь на предложение. Ей и самой иногда кажется, что Грейс чересчур навязчива в некоторых вопросах. Она распоряжается и домовым эльфом, и порядком в доме, но при этом обращается с Беатой с мягкой напористостью, без жестокости, к которой она привыкла в лице отца.       Барон подает ей руку и помогает выйти из экипажа на усыпанную гравием дорожку. Перед тем как войти в особняк, Беата встряхивает шлейф алого бархатного платья и снимает капюшон теплого плаща.       Навстречу им выходит высокая изящная и весьма привлекательная женщина с золотистыми, как у Грейс, волосами, красиво уложенными у шеи крупными локонами.       Барон останавливается и, приподняв подбородок женщины жесткими пальцами, холодно спрашивает:       — Плакала?       — Он велел мне убираться. — Женщина делает шаг назад, высвобождаясь от хватки, и в ее глазах сквозит оскорбленность. — Именно такими словами, брат.       — Обещаю тебе, что я не оставлю его в покое, и ты будешь отомщена, а он хорошенько поплатится за свои слова, негодяй. — Выражение лица барона меняется, когда он вновь вспоминает о стоящей рядом Беате. — Мисс Мракс, спешу вам представить: это София, моя сестра. Она вернулась из ужасной ссылки, куда ее отправила известная вам мисс Грейнджер, вернее, миссис Снейп.       Беата с замешательством произносит:       — Миссис Снейп спасла мне жизнь и защищала меня от жестокости брата...       — Именно то, о чем я и говорил вам ранее: не каждый человек на вашем пути — друг, даже если таковым кажется. Вы же не думаете, что истинно добрый и сострадающий человек отправит другого — женщину — страдать в изгнании? Разврат, похоть, принуждение и унижение — вот что творится при дворе Людовика и что моей несчастной сестре пришлось испытать благодаря стараниям миссис Снейп.       — Мне очень жаль, баронесса, — тихо произносит Беата, пожимая ее ладонь в кружевной перчатке. — Надеюсь, родной дом и забота брата придадут вам сил.       Барон не дает Софии возможности ответить и проводит Беату в свой огромный кабинет, где на стенах развешены засушенные причудливые растения, в пробирках и банках заспиртованы диковинные существа, среди которых внимание привлекают трое двуглавых младенцев.       — Вы обещанное дитя, и вы, как я знаю, согласились на долгую жизнь, предложенную вам мадам Яксли. Кроме того, вы ждете ребенка... Вы ведь наверняка слышали о пророчестве?       — Да. О детях, которые изменят мир. Грейс считает, что мой сын станет тем самым обещанным ребенком. — Беата касается живота, спрятанного под алым бархатом. — А поэтому я намерена воспитать его правильно, воспитать его великим.       Барон довольно жмурится, словно давно ожидал услышать эти заветные слова.       — Чудесно! Вы очень умны, дитя. И я, пожалуй, поддержу мысли мадам Яксли. У кого, как не у вас, должен появиться на свет особенный ребенок? Но если вы помните пророчество, то следом появится и второй — тот, что может вашему первенцу помешать достичь всех целей, так что вам стоит действовать осторожно.       — У вас есть предположения? Догадки?       — Практически уверен, что речь идет о ребенке миссис Блэк. Однако, чтобы убедиться в этом, необходимо взять и исследовать кровь новорожденного, а значит, придется запастись терпением. Кроме того, я продолжаю поиски — на случай, если теория все же окажется неверной.       Беата выпрямляется и сурово произносит:       — Я не желаю причинять Айрис зла. Она моя подруга, пусть мы сейчас и не видимся. Она добра, она благородна и воспитает замечательного человека. Я не верю, что он посмеет угрожать и обижать моего ребенка.       Барон берет сигару и закуривает, обдумывая ее слова. Выпустив колечко дыма, он замечает:       — Дети не всегда являются продолжением и полной копией отца и матери, не говоря о том, что ваш брат был сам по себе довольно жестоким и беспринципным человеком. В доме Блэков ребенок вырастет, возможно, любимым, но все -таки бастардом, и какие коленца выкинет его натура, никто не предугадает. Вам стоит быть осторожной и заняться своим образованием. Нет, я не говорю о магии, я говорю об искусстве управлять людьми. Государство обычно избирает одну форму: в нашем случае это парламентская монархия, все это происходит на высшем уровне и закреплено множеством бесполезных бумаг. Но есть и другие уровни межличностных отношений и влияния на человека, которые на самом деле существуют и работают в обществе. Зная их, вы сможете играть так, как сами того захотите. Вы слышали про макиавеллизм?       — Нет.       Барон поднимается с кресла и, поискав глазами книгу в огромном стеклянном шкафу, приманивает том чарами и протягивает Беате.       — Принесете через неделю и расскажете мне, в чем минусы макиавеллизма и почему не следует избирать его своей основной линией поведения. Идите, дитя, и помните: вы управляете своей жизнью, никто другой, кроме вас.       ...Грейс встречает ее обеспокоенно, сидя в полутемной столовой с почти допитым бокалом розового вина последнего урожая.       — Прости! Мы так долго разговаривали, что я совсем забылась. — Беата устало бросает черный веер на этажерку. Книгу она незаметно сунула к остальным томам в гостиной первого этажа. — Давно вернулась?       — Около получаса назад. Как твое самочувствие, милая?       — Замечательное. Я очень приободряюсь, когда выхожу из четырех стен, чувствую себя невесомой и живой. И потом, у герцогини всегда такие изысканные блюда. Что, попросим эльфа накрыть рождественский ужин и раскроем подарки? Я уже проголодалась.       Грейс лукаво улыбается.       — Твой аппетит все увеличивается, дорогая, но ты по-прежнему прекрасна и ничуть не изменилась внешне.       — Я бы хотела увидеть Айрис. — Беата подходит к окну и выглядывает на темную улицу.       — Это невозможно.       — Почему? — Беата сердито хмурится. — Айрис моя подруга и прекрасный, сострадающий человек, она пришла спасать меня из рук Мориса и едва не пострадала, и я убеждена, что она не причинит мне вреда. Ты, видимо, хочешь отрезать меня от всех, чтобы я принадлежала только тебе?       Грейс подходит к ней и берет ее за руку.       — Дорогая, но ты ведь знаешь, что господин Блэк не позволяет Айрис выезжать. Ты намерена нанести им визит? Он тебя не примет.       Беата отнимает руку и незаметно отодвигается от Грейс.       — Конечно же, примет. Я ведь приходила к нему, когда барон Селвин отравил Айрис и собирался устроить покушение и на господина Блэка, и тот охотно выслушал меня. Именно поэтому он все еще жив, Грейс. Нет, я твердо решила навестить Айрис, это решение не обсуждается.       Грейс с любопытством склоняет голову набок. Упрямство подруги, видимо, одновременно забавляет ее и настораживает.       — Я не знала, что ты была у Блэков. Почему же ты не рассказала мне?       — Я не обязана докладывать тебе обо всем, что делаю. — Беата тянется к столику и звонит в колокольчик. Появившийся эльф склоняется в низком поклоне. — Продавай на стол, да поживее.       Утром, пока Грейс еще лежит в постели, Беата спускается в гостиную и, взяв книгу, данную бароном, будто та стояла здесь давным-давно, забирается с ногами в кресло и погружается в чтение.