Когда приближается гроза

Северус

      — Девочка снова разговаривала с ним о макиавеллизме. — Скитер, обмахиваясь голубым веером в натопленном будуаре мадам Лестрейндж, смотрит на Северуса скептически. — Вы хоть знаете, что это такое?       Северус кривит губы.       — В общих чертах. Политика, при которой можно пренебрегать понятиями морали ради достижения целей и не гнушаться любых способов для этого.       — Именно то, во что играл ваш чудесный Дамблдор, ведь вы понимаете, что макиавеллизм — это еще и психологический тип личности. Изощренные манипуляции, прямое влияние на умы других, самопожертвование ради общего блага. Знакомо? Сколько членов вашего ордена Феникса погибло в угоду безумному старику?       Северус тяжело вздыхает, подавляя в себе желание прихлопнуть Скитер на месте или хотя бы на время засунуть кляп в ее рот. Привлечение ее на свою сторону — последняя отчаянная мера, и ему пришлось даже пойти на уступку: дать ей полное интервью со всеми подробностями участия в плане Дамблдора. Кроме того, Скитер с торжественной ухмылкой вручила ему толстенную биографию с ужасающим названием "Северус Снейп. Сволочь или святой?" и сообщила, что это лучший подарок на его прошедший неделю назад день рождения.       — Вы отмечаете ошибки в моей книге, как мы договаривались? — интересуется она невзначай, полулежа в широком кресле.       — Вся эта книга — одна большая ошибка.       Скитер издевательски смеется и, приподнявшись, похлопывает его веером по плечу. Она мгновенно вжилась в роль французской журналистки, которая прибыла ко двору его величества, чтобы освещать все самые яркие события, и устроилась в "Ежедневный пророк" и "Обскурус" с легкой руки мадам Лестрейндж. К слову, женщины удивительно быстро нашли общий язык и уже вторую неделю сочиняли едкие памфлеты о несчастной мадам фон Вальмоден, не отсылая их, однако, в "Лондонские вести".       Наземникуса приходится на время оставить в покое: забирать у него маховик сейчас крайне непредусмотрительно, потому что без маховика он может попасть в опасную ситуацию, из которой не сможет выбраться. И единственным связующим звеном между ним и Северусом остается Флавиан Малфой.       — Девочка, между прочим, совсем не глупа. — Скитер зевает и жестом приглашает нерешительного лакея внести поднос с чаем. — Очень здраво рассуждает, но уж слишком неопытна, из такой веревки уже не свить, но и воспринимать всерьез пока что не стоит. Тем более, как я понимаю, вы и не намерены вмешиваться.       — Я хочу понять: Грейс имеет отношение к этим урокам?       Скитер разливает чай по чашкам, вытягивая губы трубочкой.       — Насколько мне известно, нет. Вампиры довольно проницательны, так что рано или поздно она заметит изменения. Вы считаете, что у кровавого барона сговор с вампиром?       — Я не считаю, а владею точной информацией об этом, но только об одном случае. Мне необходимо знать как можно больше подробностей, мадам. Но в целом я пока что доволен вашим энтузиазмом.       Скитер вскидывает на него глаза с танцующими в них смешинками.       — Потрясающий век, я восхищена. Я, пожалуй, останусь в этом времени и после того, как выполню все ваши скучные задания. Сколько здесь ярких и самобытных личностей, сколько материала для статей: завидую сама себе, преклоняюсь перед вашим шпионским умом.       Северус презрительно усмехается и, попрощавшись с ней, спускается по огромной широкой лестнице особняка и выходит навстречу ожидающему его Блэку.       — Сумасшедшая дамочка, — произносит тот недовольно, заметив, что Скитер посылает ему воздушный поцелуй из окна. — У меня иногда складывается впечатление, что она хочет меня съесть.       Северус хмыкает.       — Главное, чтобы она не узнала о вашем бурном прошлом, господин Блэк. Иначе, боюсь, в "Пророке" могут появиться не очень приятные статьи. Впрочем, я пресекаю все подобные попытки, но в случае с мадам Скитер требуется постоянная бдительность. Какие у вас новости?       Кастор поправляет шляпу. Черные перья дрожат на январском ветру.       — "Морской конек" проведет встречу и аукцион в середине февраля. Наш с вами уникальный шанс поймать и Фиделиуса, и Бэгмена разом, необходимо только тщательно подготовиться. Что вы говорили о документах господина Боунса?       Они переходят дорогу и направляются в сторону Косого переулка. Снегопады, обрушившиеся на Рождество, давно закончились, и Лондон вновь погружается в серую слякоть зимы.       — Расследование Боунса подтверждает факт ведущей роли Бэгмена в продаже магических существ не только внутри страны, но и в некоторых, очень редких случаях, в будущее. Если мы уберем Бэгмена со сцены, то организация на некоторое время прекратит свою деятельность, только если мадам Яксли не возглавит ее сама — в чем я нисколько не сомневаюсь. "Морской конек" приносит хороший доход и помогает узнавать разного рода слухи.       Блэк недовольно качает головой.       — Мадам Яксли вызывает все больше опасений. Если ребенок мисс Мракс — тот самый обещанный, то, получив власть над матерью, она получит и власть над малышом. Довольно опасно, не находите?       — Вы видите возможность каким-то образом повлиять на ситуацию?       — Если на нее можно повлиять. Мисс Мракс недавно прислала Айрис просьбу о визите, но я ее отклонил. Я опасаюсь за жену, пусть ваша мадам Скитер и утверждает, что никто не собирается вредить ей до родов. — Блэк останавливается у знакомого здания "Дырявого котла" и входит внутрь помещения. — Я знаю, что вы скажете: я собственными руками отталкиваю мисс Мракс, в то время как правильнее было бы ввести ее в свой круг. Но она сама, не подозревая того, может стать удобным оружием в руках вампиров.       Северус бесстрастно поводит плечом.       — Не проявленное вовремя милосердие имеет довольно трагические последствия, господин Блэк.       — Я готов взять на себя этот грех. Я думал о том, что вы говорите, довольно много думал, но пришел к выводу, что избавиться от влияния мадам Яксли полностью не удастся, тем более что мисс Мракс сама намерена обратиться в отвратительное существо. Бесполезно проявлять милосердие к тому, кто выбирает темную сторону.       — Я знаю человека, который бы с вами поспорил.       — Я и сам с собой спорю, — отзывается Кастор, мельком оглядывая посетителей и выходя во внутренний двор. — Но мы должны ставить своих любимых превыше всего и всех.       Северус молча соглашается с ним, шагая по брусчатке Косого переулка и размышляя о том, существует ли некая предопределенность судьбы, и если существует, то возможно ли ее сломать. Обладает ли вовремя сказанное слово достаточной силой, чтобы полностью изменить траекторию жизни? Или все, что бы ты ни делал, приведет тебя в заведомо выставленную точку?       Лавка старьевщика, принадлежавшая Фрэнку Боунсу, грустно стоит с заколоченными окнами. Вскрыв заклинанием дверь, Блэк осторожно заходит внутрь, держа палочку наготове — на случай появления призрака или боггарта — и зажигает оплывшие свечи в бронзовом канделябре.       По всей лавке разложены старые вещи: прогнившие котлы и подставки для них, сломанные палочки, склянки, местами целые, потрепанные школьные учебники для второкурсников и третьекурсников, дырявые мантии и прочая рухлядь.       — Опишем и передадим в наследство мисс Боунс. — Блэк вынимает книжечку из кармана, окидывает глазами заваленное вещами пространство и быстро делает заметки. — Здесь можно устроить вполне уютную чайную или, наоборот, продавать что-нибудь полезное, чего не найти в соседних лавках. Или продать помещение и получить хорошие деньги, но я бы продавать не стал: Косой переулок всегда полон посетителей, а недвижимость здесь стоит чрезвычайно дорого.       Северус брезгливо приподнимает пыльную мантию двумя пальцами, рассматривая слизеринский герб.       — Как дела у девочки?       — Сносно. Я отправил им с Вероникой три громовещателя, так что ненадолго они успокоились. Но обиду и ненависть на бывшую гувернантку в своем сердце Сибилла затаила. Не уверен, что месть уже зреет в ее голове, но рано или поздно может созреть.       Северус мрачно отзывается:       — Тогда ей придется выучиться на мракоборца и постоянно совершенствовать свое мастерство. С Мраксом вчерашней выпускнице Хогвартса не совладать, только опытной и сильной. Но для этого у нее есть часы, дни и годы, главное — не торопиться. Месть следует подавать холодной. Впрочем, мы ушли от обсуждения плана внедрения в "Морской конек". В качестве кого вы собираетесь туда явиться?       Кастор поддевает носком сапога старую остроконечную шляпу и подбрасывает ее в воздух.       — Скажем, я решил приобрести домового эльфа. Во-первых, мне бы хотелось вызволить из ужасных условий хотя бы одного беднягу, а во-вторых — мне действительно необходим помощник.       Северус чихает от поднявшейся пыли.       — Как человек, равнодушный к несчастью домовых эльфов, поддерживаю ваше решение использовать существо в своих целях. Кроме того, эльфов гораздо сложнее подкупить, чем людей, их преданность весьма высока.       — Бесспорно.       — Тогда я прошу вас только об одном: оставьте мне Фиделиуса, не преследуйте его на аукционе. Мне нужно переговорить с ним с глазу на глаз, а это и без вашего присутствия практически невозможно. Если он почувствует слежку, то сразу удерет, как пугливый заяц.       Кастор негромко смеется, закрывая книжечку.       — И правда заяц, лучше и не скажешь. Пожалуй, с описью покончено; не желаете выпить что-нибудь горячительное в "Дырявом котле"? Я лично совершенно продрог от этой сырости.       ...Январь близится к концу, а правая половина кровати остается все так же пуста. Северус не занимает ее, мысленно убеждая себя в том, что Гермиона обязательно вернется, пусть это на данный момент и выглядит невозможной мечтой. Только мысль о ее замужестве продолжает терзать его изнутри, постоянно поднимая один и тот же вопрос: зачем? Зачем она вышла замуж за Уизли?       Северус утешает себя предположением, что таким образом она оказывается более защищенной, но оно выглядит слишком слабым. Двадцать первый век — не восемнадцатый, в нем легко существовать с любимым человеком без всякого осуждения даже в том случае, когда на пальце не блестит обручальное кольцо.       А от другого — внезапного и ужасающего — предположения ему становится страшно, и он старается как можно быстрее исключить его, спустившись на кухню к готовящей мясо Констанции.       — Вы не замечали за миссис никаких странностей? Я имею в виду, не говорила ли она вам о недомогании?       Констанция несколько мгновений пытается осознать истинный смысл его вопроса. Потом, стерев прилипший розмарин со щеки, отвечает:       — Если вы об особом женском положении, то нет, хозяин, не припомню такого. Я бы сразу заприметила, у меня в этом большой опыт, будьте уверены.       Выдохнув, Северус возвращается к книгам, лежащим на столе у кровати. Вопрос "зачем?" продолжает кружиться в его голове разноцветными буквами. Что, если Гермиона решила отречься от него?       Дурная мысль.       Впрочем, исключать ее полностью нельзя.       Лили однажды отреклась от него.       Просто с таким человеком, как он, невозможно долго существовать рядом.       Сколько раз он причинил Гермионе боль?       Десятки. Насмешкой, грубым словом, своей невыносимой вспыльчивостью и язвительностью, сомнением в ее знаниях или чертовой игрой с баронессой. Если бы он мог забрать назад все свои слова, собрать в ладони все слезы, которые она пролила из-за него, его совесть бы немного успокоилась. Но в жизни ничего нельзя переписать заново.       Сидя над раскрытой книгой, Северус вновь мысленно прокручивает все те неприятные и позорные сцены, где он вел себя как капризный ребенок. Мерлин, и ему недавно исполнилось тридцать девять!       Заставив себя вернуться к фолианту, Северус некоторое время вчитывается в текст, рассказывающий о чарах убыстрения времени, потом, затаив дыхание, снимает маховик с шеи и наводит на него палочку.       Артефакт чуть вздрагивает, начинает раскачиваться и вдруг резко нагревается — Северус едва не выпускает цепочку из ладони, шипя от неожиданности.       Великолепно. Чары работают, но насколько эффективно? Как он узнает, насколько сильно нужно зачаровать маховик — и выдержат ли волшебные песчинки такой напор? Вопросы, сплошные вопросы без ответов, а ведь действовать необходимо крайне осторожно, чтобы не разбить и не испортить артефакт.       Надев еще теплую цепочку на шею, Северус отодвигает книгу в сторону и, взяв листок бумаги, набрасывает чуть измененное заклинание, долго думая над начальным словом, посчитав предложенное в фолианте неподходящим. Он бьется над заклинанием уже три недели, до сих пор не уверен, что идет по правильному пути, но не намерен сдаваться: Гермиона вернется к нему, не может не вернуться. И пока надежда жива, Северус запрещает себе унывать.       На первой неделе февраля его величество устраивает королевский прием, куда приглашает всех придворных, кого он желает видеть в своем окружении, включая Джемму, Мэри, Гилберта как наследника Лестрейнджа, и самого Северуса. Отказы всегда оскорбляют короля, поэтому Северус, попросив Констанцию подготовить его темно-синий камзол, прибывает в Сент-Джеймсский дворец практически одновременно с Блэком, одетым в его любимый черный бархатный камзол с золотыми пуговицами.       — У вас такое лицо, будто вы заранее обрекаете этот вечер на звание самого скучного. — Кастор посмеивается, проходя с ним в освещенный сотней свечей шикарный зал с блестящим паркетом, отполированным усердными слугами.       — Не обращайте внимания. Это зависть.       Кастор, сочувственно кивнув, оставляет его рядом с Джеммой, что одолжила темно-розовое платье Гермионы и немного изменила его под свою фигуру, и Филиппом, хмуро разглядывающим гостей.       — Я привела его на прием, а он куксится, — горячим шепотом сообщает Джемма, явно довольная возвращением в свет. — Тем временем здесь можно встретить самые яркие умы нашего времени. Вон, взгляните: рядом с герцогиней Дармутской стоит Томас Димсдейл, а он, между прочим, один из выдающихся молодых врачей. И у него огромное количество связей во всех сферах медицины.       — Терпеть не могу приемы, — возражает Филипп таким же яростным шепотом. — Вся эта бесполезная болтовня отнимает огромное количество бесценных минут. А я рассчитывал подготовить ответ для опроса сегодня.       Северус усмехается: все-таки кровь — не водица. Принцы, очевидно, слишком деятельны для участия в подобной праздности. Вслух он произносит:       — Юноша, я лично солидарен с вашей женой, что случается весьма редко. Идите познакомьтесь с молодым светилом: вы ничего не потеряете, только приобретете, да и причину выдумывать нет надобности — вы с ним оба увлечены медициной.       Филипп, поджав губы, неохотно направляется в сторону щеголеватого Димсдейла, и Северус, переглянувшись с улыбающейся Джеммой, поворачивается к прибывшим Мэри и Гилберту Розье.       Мэри выглядит очень смущенной и скованной, цепляясь за локоть мужа так, будто находится посреди бушующего моря, хватаясь за единственный спасительный островок. Гилберт, напротив, держится расслабленно и уверенно, с удовольствием представляя жену высокопоставленным гостям и подбадривая ее нежным взглядом.       Внимание гостей оказывается сосредоточенным на паре, в толпе поднимается шепот, кто-то осуждающе качает головой, кто-то наблюдает с любопытством, так что даже его величество, удивленный сменой всеобщего настроения, приближается к Розье и несколько секунд оценивающе разглядывает Мэри. Она одета не вызывающе шикарно, но скорее со скромной прелестью, и ее изящная шея и волосы украшены тонкими нитями речного жемчуга.       — Вы очаровательны, леди Розье, — король смотрит на нее с одобрением. — И очень оригинальны с выбором украшений. Мы постоянно перенимаем французские манеры, но, честно говоря, эти ленты в прическах уже порядком утомили. А вы выглядите очень свежо! По-французски говорите?       — С трудом, ваше величество. Очень много дел, так что учение продвигается медленно.       — А чем вы заняты, леди?       Мэри пунцово краснеет.       — За детьми смотрю, да в деревне дел огромное множество, больницу строим да церковь, снегопады нас практически не тронули, так что работа не останавливается.       — Больницу? Вы разбираетесь в медицине?       — Я помогала врачу, ваше величество, работала его помощницей, принимала роды, врачевала всякого вида ранения, так нынче леди стала, непозволительно работу продолжать в полной мере, так хоть другим способом пособлю.       Король добродушно смеется и пожимает ее руку в белой перчатке.       — Браво, браво, ваша речь очень мила. Если вам будет нужна помощь — напишите мне. И не бойтесь моих придворных: они любят сплетничать, но в целом весьма положительные люди. А вы, господин Розье, наверное, теперь с большим рвением возвращаетесь домой. Как идет торговля в колониях?       — Могла бы идти гораздо лучше, ваше величество, — заявляет Гилберт бесстрашно. — Но огромные налоги вынуждают плантаторов или уменьшать количество товара, или умалчивать о его наличии, сбывая другими путями.       — У вас есть предложения?       — Разумеется, ваше величество.       — Зайдите ко мне завтра. Я хочу наконец услышать о реальном положении дел от того, кто принимает в них непосредственное участие...       Голос короля прерывается громким возгласом молодого мужчины, вальяжным шагом идущего сквозь толпу придворных.       — Мэри Розье, говорите? Я ее знаю. Миленькая дамочка, я ездил к ней домой в отсутствие блудного мужа... — Он останавливается напротив Гилберта и, язвительно ухмыляясь, скользит похотливым взглядом по Мэри даже не взглянув на помрачневшего короля. — У нее очаровательная фигура, не так ли?       Блэк, сразу учуяв накаленный донельзя воздух, уводит его величество к столику с фруктами, где мадам фон Вальмоден лакомится апельсинами. Рита Скитер, идущая рядом с ними, пересказывает памфлеты о министре финансов.       — Гилберт, я тебя прошу... — начинает робко Мэри.       Капитан без слов выпускает ее руку и, не сводя пристального взгляда с мужчины, делает два стремительных шага и кулаком ударяет того по лицу, поскольку обнажать оружие в присутствии его величества строго запрещено.       Мужчина падает, не удержав равновесие, и из разбитого носа его хлещет кровь, заливая серый камзол. Вскочив на ноги, он вытаскивает пистолет, но целится не в Розье, а в Мэри, и капитан успевает только заслонить ее собой. Пуля застревает в рукаве его камзола, и Розье, морщась от боли, в ответ выхватывает пистолет и выстреливает мужчине прямо в грудь. Придворные вскрикивают, кому-то становится дурно при виде крови.       — Мертв, — угрюмо сообщает Филипп, присев рядом с телом и проверив пульс. — Очень меткий выстрел: вы попали точно в сердце, господин капитан.       — Мы лечим людей, чтобы они убивали друг друга, — замечает Томас Димсдейл, склоняясь над трупом и проверяя зрачки. — Не находите это парадоксальным?       — Предпочитаю об этом не думать, иначе начинаю сомневаться в выборе жизненного пути, — отзывается Филипп, поднимаясь. — Господин капитан, пулю все же необходимо вытащить, и как можно быстрее. Мне очень жаль, но, боюсь, для вас вечер окончен.       Мэри уже перевязывает руку мужа на глазах взволнованных придворных, и губы у нее едва заметно дрожат. Доктор Димсдейл вызывается помочь Филиппу и заодно понаблюдать за извлечением пули рукой студента, так что все четверо покидают зал, и только Джемма остается среди гостей, разговаривая о статуэтках с маркизой Лестрейндж, привычно одетой в черный атлас с золотым шитьем.       — Милочка, я вас уверяю, что мне нужны только пастушки, никаких пастушков, это пошло, в конце концов. Представляете их на моей каминной полке?       — Пожалуйста, мадам Лестрейндж, как вам угодно. — Джемма раздраженно пожимает плечами. — Только потом не убеждайте меня в обратном.       — Ваш трюк сработал, и Димсдейл на наживку клюнул, чего, конечно, и следовало ожидать, — Северус наклоняется к ее уху, когда маркиза, рассерженно тряхнув головой, поворачивается к другим гостям. — Не хотите поучаствовать в операции?       Джемма неприязненно морщит носик.       — Благодарю вас, у меня нет желания смотреть на совместную работу великолепной Мэри и Филиппа. Считайте меня ревнивой, как вам угодно, но, оставшись на приеме, я принесу мужу куда больше пользы... Слушайте, господин Снейп, пригласите меня на танец: следующий, кажется, гавот или мазурка. Я сотню лет не танцевала, а Филипп уже на вечере не появится. Пригласите?       Северус решает не отказывать ей в просьбе и протягивает ладонь. Розовое платье ей очень к лицу, и от темпа танца ее щеки краснеют как маки, а в глазах пляшут огоньки. Она вновь напоминает ту самую прежнюю Джемму, в которую когда-то влюбился Филипп.       Оставшийся вечер тянется мучительно долго: гости обсуждают произошедшее несчастье, убеждают друг друга в зависти Трэверса к Гилберту Розье, сходятся во мнении, что леди Мэри хоть и очень мила, но ее речь несколько неуклюжа, что, конечно, придает ей шарм, беспокоятся о возможных последствиях выстрела для капитана. Блэк авторитетно заверяет всех, что его величество милостив и понимает, что честь женщины необходимо защищать, так что капитан не понесет никакого наказания за выстрел в присутствии короля.       Северус тоскливо посматривает на часы и внимательно наблюдает за появившейся ближе ко второй половине вечера Беатой Мракс — она одна, без мадам Яксли, в черном платье более свободного кроя с вышитыми серебряными розами на корсете и такого же оттенка серебряными лентами в темных волосах. Ее бледное лицо с восточными чертами выражает холодное равнодушие и незаинтересованность в разговоре о Розье, будто она ощущает себя стоящей на ступень выше остальных и знает то, о чем они не догадываются. Ее положение уже довольно заметно, и до родов ей, как и Айрис, остается чуть больше двух месяцев, так что ладонь ее то и дело ложится на живот и инстинктивно его поглаживает.       Заметив его взгляд, Беата делает едва уловимый жест, и Северус, бросив свое укрытие за столиком пирожных, подходит к ней и коротко кланяется.       — Мисс Мракс, вы хотели со мной поговорить?       — Это вы мне скажите, — отзывается она спокойно. — Вы давно наблюдаете за мной: зачем?       — Из любопытства и от скуки. Женщина в вашем положении уже обычно не выезжает, а вы выглядите превосходно, будто совсем не устаете слушать это бестолковое жужжание толпы.       — Невозможно все время проводить дома. — Беата берет с подноса проходящего мимо лакея вазочку с фруктами. — Вы муж миссис Снейп, если я правильно помню; простите, последнее время вокруг слишком новых знакомств. Как поживает ваша жена? Я давно не видела ее на приемах. И визиты она нам с Грейс больше не наносит, хотя я приглашала ее на музыкальные вечера. У нас часто бывает Гендель; вы знали, что он примкнул к вампирам? Удивительно талантливый человек. А Томас д'Эрфей? У него чудесные баллады.       Северус краем глаза замечает приближающегося к ним барона с сестрой. София явно ощущает себя неловко, но старается выглядеть непринужденной, не слушая поднявшийся среди гостей шепоток.       — К сожалению, миссис Снейп отправилась в путешествие по поручению его величества, но она вернется, будьте уверены. Чем вы занимаетесь дома?       — Читаю, и весьма много. Сейчас меня увлекает политика, хотя я и не особенно хорошо в ней разбираюсь... Прошу прощения, я вас оставлю. — Беата без каких-либо светских ужимок прерывает разговор и поворачивается к Селвинам. — Добрый вечер, баронесса. Как вы находите наше общество после парижского?       С трудом дождавшись окончания вечера, Северус трансгрессирует в Аппер-Фледжи опустошенным и, не раздеваясь, ложится на постель, чувствуя себя невыносимо одиноким, особенно в окружении любящих пар. Розье счастливы до тошноты, и это рождает в Северусе темные эмоции. Ему всегда тяжело радоваться за других, когда у него самого болит сердце. Он вызывает в памяти голос Гермионы, вспоминает, как она смешно настаивает на своем, когда они спорят о магии, как страстно она целует его во мраке спальни, ощущает призрачные прикосновения ее рук.       Теперь она жена проклятого Уизли, а он для нее мертв.       Сколько времени у него займет возня с маховиком, никто не знает, даже он сам. Такими темпами, какими он двигается сейчас, — годы.       Скрипят ступени лестницы, Констанция тихонечко приоткрывает дверь и заглядывает в комнату, потом всплескивает руками.       — Господь всемогущий, да неужто вы в парадном и в сапогах — на кровать? Пьяны вы, что ли?       Северус ровным голосом отвечает:       — Я не пьян. Оставь меня в покое.       — Как бы не так. — Констанция взмахивает палочкой, раздувая угли в камине, и подбрасывает поленья, затем зажигает свечи. — Вставайте, я приготовлю вам ванну с травами и чай сейчас подам. Живо, живо. Мне миссис не простит, если я вам позволю в таком состоянии чахнуть. И нечего на меня волком смотреть, вот ванну примете — и идите книги свои читать и штуковину эту крутить, чтобы миссис скорее вернулась.       Северус выполняет ее указания только для того, чтобы она не суетилась вокруг него. Погрузившись в ванну, он закрывает глаза и откидывает голову назад, позволяя себе ни о чем не думать. Но чертов вопрос "зачем" немедленно возникает в темноте и болезненно мерцает — до нестерпимой головной боли, так что про работу с маховиком на сегодня можно забыть.       И чтобы действительно уснуть в этот вечер, Северус выпивает треть склянки сна без сновидений.       ...Аукцион "Морского конька" начинается довольно оживленно. Лавируя сквозь толпу в мантии-невидимке, Северус наблюдает за Наземникусом, который подпрыгивающим нервным шагом ходит из одного угла комнаты в другой. Малфой назначил им время встречи ровно в полночь, а до полуночи остается еще целый час.       В круглой зале начинается продажа магических существ. Блэк, в черной маске и со своей неизменной книжечкой в руках, записывает всех нелегальных тварей и зашифрованные имена покупателей.       Председатель, ударив молоточком и призывая к тишине после продажи демимаски, восклицает:       — Следущий лот весьма интересен, дамы и господа: опытный, немного нерасторопный домовой эльф, чей возраст на данный момент составляет примерно триста сорок лет. Работал в семье волшебников, которая недавно навсегда перебралась за океан. Первоначальная цена пять золотых.       На маленький помост выталкивают эльфа с большими, печально висящими ушами, смотрящего зло и настороженно на толпу перед ним. Северусу кажется, что он где-то его видел. Но где?       — Десять!       — Пятнадцать!       — Двадцать!       — Сорок, — звонкий голос Блэка раздается справа от Северуса. — Как зовут эльфа?       — Кикимер. — Представитель проводит пальцем по графе на пергаменте, и Северус вздрагивает от произнесенного имени. Разумеется, Кикимер. Эльф, поколениями служащий Блэкам. — Учтите, сэр, характер у него довольно скверный.       Оставив Кастора на аукционе тварей, Северус направляется в помещение, где только началась продажа редких растений, и покупает несколько ингредиентов, которые практически невозможно достать свободно ни в одной лавке зельевара: порошок из степной орхидеи, треть листа раффлезии и морскую лаванду.       За пять минут до назначенного времени Северус вновь надевает мантию-невидимку и выскальзывает в узкую галерею со множеством дверей, помеченных номерами. Наземникус уже ожидает его внутри пятой комнаты, замерев у книжного шкафа.       Северус закрывает за собой дверь, шепчет "Оглохни!" и снимает с головы мантию.       — Мы видимся последний раз, Снейп, — ворчит Наземникус, смотря на него исподлобья. — Если ты мечтаешь отобрать у меня маховик, то забудь: я должен передать Кингсли всю информацию о бароне и Малфоях. Он единственный работает со мной в будущем под оборотным, так что, оставь ты меня здесь, он не узнает, что барон пытается превратить мисс Мракс в настоящего монстра, а Грейс привлекает на свою сторону все больше вампиров.       — Оставишь Скитер здесь? — интересуется Северус тихо.       — Она в восторге! Тем более что в ее веке она довольно сильно разозлила новое сообщество своими обличительными статьями, поставив свою жизнь под угрозу.       — Новое сообщество?       — Шарм собирает под своим крылом всех мыслящих в духе дивного нового мира, завлекая бесконечными лозунгами о свободе, равенстве и братстве, о своих и о врагах. Метод Геббельса во всей красе. Если не знаешь, спроси у Скитер, она посвятит. Считайте меня дураком, но я многое знаю, все на ухо ловлю. Волшебники начинают переходить на сторону новой философии, которая пока что выбирает политический путь борьбы в виде выступлений и листовок, а кровопролитие оставляет на потом. Все нынче заняты поиском ребенка. Считается, что Шарм — обещанный, а вот избранного они найти пока что не могут. Будь внимателен: за ребенком рыжей мадам придут. Во всяком случае, за его кровью.       — Погоди минуту, Земник. Почему "считается"?       — Потому что никто не знает наверняка до начала открытого противостояния, бестолочь. — Наземникус вытаскивает маховик. — С Бэгменом делайте что хотите, Министерство он предал. А ты должен убрать со сцены барона, и желательно навсегда, и Скитер тебе в этом поможет. Вот твоя основная задача по поручению Кингсли. Ну, бывай!       ...Мартовским утром в день важнейшей для него конференции Филипп приносит старинную лакированную шкатулку и, поставив ее на прилавок аптеки, произносит:       — Я наконец нашел старый медальон матери: единственная вещь и память, которая осталась у меня от нее. Я не носил его долгие годы, боясь потерять. Но сегодня я хотел бы надеть его на конференцию как талисман, но вот беда, он такой тусклый, что я подумал: не могли бы вы опустить его в какое-нибудь очищающее зелье, сэр?       Северус отодвигает шкатулку на край прилавка к стене и коротко кивает.       — Не сомневайтесь, юноша, я приведу его в лучший вид. Когда вы начинаете?       Филипп нервно отвечает:       — В полдень.       — Тогда я сейчас отпущу посетителей, разберусь с медальоном и найду вас в зале перед началом конференции. Не волнуйтесь, юноша, у вас все получится превосходно. Текст доклада составлен прекрасно, вашим профессорам непременно понравится. То, что вас выбрали в участники, уже само по себе огромный успех.       Задержавшись с объяснением старику Винсу, как правильно принимать капли от болей в желудке, и отпустив две унции мяты и мелиссы миссис Чанг, Северус вспоминает о просьбе Филиппа только в одиннадцать. Подогрев в маленьком котелке очищающий раствор, он аккуратно открывает шкатулку.       И сглатывает.       Перед ним лежит медальон Ланселота.       С правой стороны выгравированы две едва различимые буквы — "С" и "Г".       Северус продевает пальцы под цепочку и вытягивает перед собой, чувствуя, как бешено колотится сердце.       Вопрос "зачем" стирается, исчезает, распадается в прах.       Да, разумеется, Гермиона не имела права поступить иначе. Она не отреклась от него, она спасала их ребенка, потому что никто не должен догадываться, кто его отец.       Значит, она уже знала о своем положении, исчезая во временном вихре маховика. И вот о чем она пыталась рассказать ему тогда вечером в аптеке, когда он заявил, что им не хватало только зачать ребенка. Эгоист! Он мог заметить ее состояние, если бы думал не только о себе.       И все-таки, какого дьявола она все скрыла? И почему не сказала сразу, что забыла выпить зелье? Нет, не могла же она специально не пить его, чтобы настоять на своем желании иметь детей. Или...       Мерлин святой!       Да, бесспорно, он бы устроил ей хорошенькую взбучку за подобную ложь. Он не хотел детей, он был категорически против; возможно, он не сразу бы смирился, бушевал и сердился, но никогда не принудил бы ее избавиться от ребенка. Жизнь священна, и он слишком хорошо знает об этом.       На мгновение его охватывает дикая ярость от ее молчания, от осознания, что она оставила его один на один с этим потрясением, но быстро угасает при мысли о том, что Гермиона одна в будущем, в положении, растеряна и уязвима. Рассчитывать на порядочность Уизли можно, но не на их доброту и понимание. Весь ее план обмануть Шарма рассыплется на осколки после рождения ребенка, и тогда они оба окажутся в опасности.       Кто-то отправил Филиппа обратно в прошлое, но кто и зачем? Отправил, чтобы спасти или убить? И как на самом деле течет время? Предположительно, где-то должна быть исходная точка. Допустим, Гермиона в будущем живет и создает первую версию истории, так как ребенок в ее будущем еще не родился, но Филипп уже существует здесь, в прошлом. Что, если это условие решат изменить? Если ребенка ищут, значит, где-то уже известно о его существовании. Или нет? Вероятно, во времени Гермионы о настоящем отце ребенка еще никто не подозревает, но ведется расследование. Следовательно, об искаженной реальности пока что речь не идет.       Часы в холле приглушенно бьют двенадцать, и Северус, очнувшись, понимает, что так и стоит в аптеке с зажатым в ладони медальоном.       Он совершенно не знает, как себя вести, не понимает до конца, что чувствует, но у него нет другого выхода, кроме как шагнуть вперед и попытаться научиться быть тем, кем он надеялся никогда не становиться.       ...В лондонском медицинском колледже практически яблоку негде упасть, так много профессоров, студентов, журналистов и ассистентов собралось на важную конференцию со всех уголков страны.       Когда Северус появляется в дверях зала номер семь, выстроенного в форме амфитеатра, Филипп уже вдохновенно читает тщательно подготовленный и вызубренный доклад о хирургии суставов, и в тишине слышно только покашливание седого врача в самом последнем ряду.       В темно-карих глазах Филиппа возникает немой вопрос и упрек, когда он наконец замечает Северуса, замершего у стены аудитории.       Да. Его талантливый сын. Потрясающий студент. Великолепный фехтовальщик. Упрямый одновременно в отца и в мать.       Душа Северуса объята роем противоречивых чувств, так что не знает, за какое ухватиться, и пол будто покачивается под ногами, а в груди не хватает воздуха.       И Северус в ответ на этот немой укор сына только сдержанно улыбается.       Чуть позже он объяснит все, о чем знает сам.

Гермиона

      Мама радуется предстоящему появлению внука больше остальных: как только Гермиона узнает, что родится мальчик, та начинает говорить о кроватке, коляске, одежде, убеждая, что обо всем необходимо позаботиться заранее.       — Мне очень нравится имя, что ты выбрала для малыша: мягкое, звучное. — Мама осматривает спальню новой квартиры, где уже идет ремонт. — А стены в голубой выкрасишь? Или обои сюда лучше подойдут?       Гермиона вскрывает ножиком очередную коробку. На прошлой неделе они перебрались в новое место, но далеко не все получается обустроить в первые же дни. Пока что готовы только гостиная и кухня, спальня обставлена наполовину, так что Рон спит на матрасе на полу, а ремонт в детской практически не начат. Зато им удалось ухватить отличную двухэтажную квартиру-домик с крошечным садиком в Фулхэме, рядом с парком, а Фулхэм считается одним из самых спокойных и безопасных районов Лондона.       И Гермиона, начав заниматься — "гнездиться", как называет это Рон, — всевозможными приготовлениями, вздохнула чуточку легче, покинув стены, полные противоречивых воспоминаний.       — Я думаю, все же обои с незатейливым травяным мотивом будут лучшим решением. Я не сторонница всех этих голубых и розовых детских. — Гермиона вытаскивает наволочки и разглаживает их на коленях. — Мне кажется, нам пора начать более широко мыслить о детях, а не загонять их в средневековые рамки.       — Как ты себя чувствуешь? — Мама забирает у нее наволочки и аккуратно складывает. — Что сказал вчера врач?       Гермиона касается живота: срок перевалил за шестнадцатую неделю, и ей становится неудобно спать на спине, а на боку она засыпает не сразу.       — Выписал лекарство от изжоги, — отзывается она. — А в остальном все очень хорошо, маленький растет, и предварительно день родов поставили на тридцатое августа. Я отчего-то переживаю, мам.       Мама садится рядом и обнимает ее. Гермиона кладет голову ей на плечо и тихонько вздыхает.       — Милая, я тоже переживала, когда носила тебя, все ведь новые ощущения, неизвестные, но тем не менее приятное ожидание всегда одерживало верх. Ты ведь уже любишь малыша?       — Конечно, очень сильно.       — Это самое главное. Всему остальному ты научишься, да и чутье матери подскажет, и мы с миссис Уизли в любую минуту поможем. Не переживай, доченька, это вредно для ребенка. Постарайся меньше сидеть над делами, выбирайся гулять, вот скоро совсем потеплеет — так и садиком займемся, посадим неприхотливые цветы.       Гермиона через силу улыбается, вспомнив о том, как Северус страдальчески возделывал будущий сад, и придвигает к себе пакет с одеждой Рона.       Миссис Уизли обращается с ней более чем прохладно, и ни Рон, ни мистер Уизли не в силах с этим совладать. Попытки Джинни и Гарри примирить их также не увенчались успехом, а Флер, понаблюдав за ними со стороны, даже не рискнула вмешиваться. Тон миссис Уизли остается отстраненно вежливым, в глазах светится нескрываемое осуждение, и даже постепенно округляющийся живот Гермионы никак не располагает ее к себе.       — Имя ей тоже не понравилось. — Гермиона садится напротив Рона после очередного рабочего дня и разливает заваренный чай с ромашкой. — Я не понимаю, что еще я должна сделать, чтобы вернуть ее расположение.       — Ничего. — Рон отламывает кусок шоколадки. — Дай ей возможность оттаять. Тебе непременно хочется, чтобы к тебе все хорошо относились, а если это не так, то ты всеми силами пытаешься исправить ситуацию. Но чувства не оценки, Гермиона, стереть и переписать нельзя, только терпеть и надеяться, что все пройдет.       Гермиона приподнимает плечо.       — Чем ей не нравится имя Филипп? Я не желаю называть ребенка Фабиан. Напоминает старого кряхтящего деда.       — Дядя погиб в тридцать пять.       — Прости.       — Мама, конечно, абсолютно не права либо что-то подозревает. — Рон пододвигает шоколад к Гермионе, но та отрицательно качает головой. — А, я забыл, тебе нельзя. Но и ты не требуй от нее мгновенного понимания. Она долго дуется, ты же знаешь. Я и сам до сих пор не могу до конца прийти в себя, а уже середина апреля за окном. Мы живем как чертовы брат и сестра.       Гермиона делает вид, что занята разглядыванием невероятно интересной обертки от конфеты, но сердце ее болезненно ударяется о ребра.       Она ждала и боялась этого момента.       — Гермиона, мы или начинаем все заново, или ты признаешься, что я для тебя просто удобное прикрытие, так что ловить мне нечего, кроме твоей дружбы. В конце концов, я давно не мальчик, и я стараюсь сделать для нас все, что в моих силах.       — Тебе нужен секс, вот что ты пытаешься объяснить.       — Ласка, нежность — да, хорошо, ты как обычно проницательна, и секс в том числе. Не подумай, что я собираюсь приставать к беременной женщине, меня пугает сама мысль, там у вас все непонятно как устроено, но черт возьми, ты такая красивая сейчас. Я бы просто хотел лежать рядом и обнимать тебя, целовать. Мне не хватает твоей близости, если ты понимаешь, о чем я.       Гермиона неспешно поднимается, чтобы взять с полки разрешенное ей врачом несладкое печенье и заодно спрятать от Рона выражение своего пристыженного лица. Рон действительно очень добр и внимателен к ней.       — Я не считаю тебя прикрытием. И я понимаю, о чем ты говоришь.       — Тогда поцелуй меня, — тихо просит Рон. — Пожалуйста. Другого я и не прошу.       Гермиона неохотно садится к нему на колени и, обняв за шею, послушно целует. Впервые за все месяцы, проведенные вместе. Поцелуй не вызывает в ней никаких прежних чувств, но она вкладывает в него всю свою благодарность и прячет горечь. Раньше ей казалось, что если Рон станет таким, какого мужчину она всегда хотела видеть рядом: взрослого, ответственного, понимающего и принимающего ее увлечения, то она будет абсолютно счастлива. Оказывается, все дело на самом деле в любви, все очень просто: она никогда не любила Рона по-настоящему. Любят не за что-то, любят вопреки, потому что невозможно не любить.       — Счастье всегда начинается с малого, верно? — широкая улыбка Рона озаряет его лицо, и он осторожно привлекает ее к себе. — Я тебя люблю, Гермиона, правда люблю.       Она только кивает. Конечно, в глубине души она понимает, что это — самообман, что пока внутри нее теплится крошечная надежда, что Северус справится с маховиком, она не оставит прошлое позади. Но и сказать об этом Рону у нее не находится сил, потому что он так сияет от своей идеи стать лучшим мужем, что у нее язык не поворачивается вымолвить правду.       Да и беременность приносит ей всяческие сюрпризы и открытия относительно своего тела. То ей хочется соленого, то кислого, то сыра, то шоколадных конфет — а в прошлом месяце Рон бегал в маггловский магазин посреди ночи за двумя пачками томатного сока. Утром она иногда бывает не в духе, все силы отдает работе, а вечером ее рано клонит ко сну, хотя она и старается все свободное время проводить с Роном. И все же Рон выдерживает все ее капризы стоически, только с улыбкой закатывает глаза, когда она заявляет, что прямо сейчас хочет что-нибудь вкусное и этакое. Вместе они читают книги по воспитанию и кормлению детей, рассуждают, куда лучше поставить кроватку, утепляют детскую — и занимаются прочими обыденными и сближающими вещи.       И если днем Гермиона погружена в бесконечные заботы и дела, то, ложась вечером в постель, немедленно возвращается мыслями к Северусу. Одиночество — его злейший враг, он наверняка угрюм и раздражителен, и вымещает все на бедняжке Констанции, запирается дома и не подпускает к себе никого кроме Филиппа. Получится ли у него справиться с маховиком? И что она скажет ему, появись он вдруг до ее родов? Что скажет Рон?       Как же ей не хватает его любви! Натянув одеяло до подбородка и погружаясь в ночную темноту, Гермиона представляет, что всеми делами малыша они занимаются вместе с Северусом. Эти мечты так болезненны для нее, они предают Рона, они мешают ей забыть про Аппер-Фледжи, сконцентрироваться на настоящем ради своего же спокойствия. Да и второй триместр приносит ей сумасшедшее и нарастающее желание близости, так что приходится иногда со вздохом вспоминать некоторые особенно приятные моменты их с Северусом жизни и презирать, почти ненавидеть себя за это, уже одиноко лежа после с зажатой между ногами рукой.       Работа в отделе магического правопорядка оказывается намного сложнее, чем Гермиона предполагала. В первую очередь — из-за утомительной бюрократии. Именно то, о чем говорят листовки нового сообщества, рассылаемые всем волшебникам совами. Гермиона изучает их тщательно и после приносит Кингсли для обсуждения.       — Как раз то, о чем я позавчера говорила, сэр, — она придвигает к нему листовку и постукивает пальцем по тексту. — Они призывают к равноправию, они поддерживают его среди своих единомышленников, пусть даже ради видимости, а мы до сих пор принимаем жалобы полукровок о нарушении их прав. И между прочим, случаи попадаются уже откровенно вопиющие.       Кингсли устало проводит ладонью по блестящей лысине.       — Например?       Гермиона с готовностью вынимает из папки прошение о пересмотре дела по наследству.       — Взгляните, сэр, сегодня утром принесли. Младший брат не имеет право получить половину наследства отца только по той причине, что он полукровка по браку отца со второй женой, поэтому две трети отойдет старшему сыну из-за его чистокровности, что противоречит воле умершего. Как долго мы собираемся поддерживать бессмысленную привилегию чистокровных?       Кингсли озадаченно надувает губы.       — И что ты предлагаешь?       — В данном случае: постановить, что воля покойного превыше закона, так как касается его личного имущества. А в глобальном смысле необходимо переиздать свод магических законов. — Гермиона с раздражением чувствует, что живот так давит, что ей опять нужно отойти в туалет. — Вы же лучше меня понимаете, сэр, что строить мир на старом фундаменте невозможно. И если мы не хотим появления нового Темного лорда, мы должны сломать всю систему. За шесть лет вы сделали крошечные шажочки и толком ничего не добились.       Кингсли огорченно разводит руками.       — Я опасался быть чересчур категоричным. Кроме того, первые три года ушли на завершение дел с Пожирателями смерти и переустройством Азкабана: во всяком случае, теперь мы имеем достойную тюрьму, а не леденящее душу кладбище. К тому же, твои успехи в отделе контроля магических популяций подготовили почву для новых законов. Видишь ли, я уже всерьез собирался взяться за изменение законодательства, когда возникла проблема с новыми пророчествами, и агенты, присматривающие за положением дел в прошлом, начали бить тревогу.       Гермиона скрещивает руки на груди.       — Хотите сказать, сэр, идею о моем участии в задании подали Чезвику вы.       — Правильно. Не забывай, я бывший мракоборец, Гермиона, у меня нюх на людей, способных принести успех делу. Хороших мракоборцев мало, как мало и тех, кто желает не просто вникнуть в ситуацию, но и проявить смекалку, сострадание, предложить дружбу и помощь когда это понадобится, влиться в обстановку так, чтобы не возникло вопросов относительно истинного происхождения человека.       Гермиона хмурится, готовая задать ему множество вопросов, но Кингсли начинает первым:       — Я согласен, что мы совершили ошибки, пытаясь не дать родовой линии Темного лорда шанса выжить. Я начал вдруг замечать, что некоторые события будто искажаются в других веках, волной, и когда мы поняли, что она вот-вот докатится до нашего века, мы прекратили попытки избавиться от ребенка мисс Пруэтт. Но вы все равно изменили ход истории, Гермиона, потому что мисс Пруэтт никак не должна была выйти за Кастора Блэка. Таким образом, род Блэков все еще существует, но очень беден, и это побочная ветвь семьи. Впрочем, если ты хочешь поговорить серьезно о пророчествах, то отложим разговор на другое время, вернемся к насущным делам. У тебя есть конкретные предложения?       Гермиона уверенно и с решимостью кивает, потом смущенно краснеет и негромко произносит:       — Я отлучусь на несколько минут, сэр.       — Иди, иди. В твоем положении столько работать, да еще с ярым энтузиазмом — откуда только силы берутся?       Туалеты для сотрудников отдела Гермиона бы с удовольствием отремонтировала, но лишь по той причине, что теперь она проводит здесь раздражающе много времени.       У зеркал, под которыми расположены общие умывальники, она встречает младшего Малфоя. Драко выглядит чертовски неважно: он бледен, под серыми глазами — темные круги, взгляд потухший и измученный, будто они снова на шестом курсе, и Воландеморт заставляет его убить Дамблдора.       Драко продолжает работать в Министерстве даже несмотря на открытую поддержку идей нового сообщества, но начальник отдела международной дипломатии не доверяет ему ответственных дел, засыпая всякими однообразными заданиями.       Увидев Гермиону, Малфой поспешно плещет в лицо ледяную воду из-под крана, скрывая красноватость век, потом выпрямляется и опирается спиной о стойку с раковинами.       — У тебя все в порядке? — Гермиона выкручивает кран с горячей водой, но получает жалкую едва теплую струйку и с досадой восклицает: — Дурацкая устаревшая канализация!       Малфой усмехается, потом, помолчав, отвечает:       — Нет. По-моему, это очевидно, что у меня в жизни происходит какое-то дерьмо. Астория опять больна, и я не понимаю, как могу помочь. Мне нужно только чудо, мне нужен гениальный врач.       Гермиона смотрит на него с подозрением.       — Ты поэтому примкнул к новому сообществу?       — Мне плевать на политику и лозунги, я вырос из желания прославиться. Если я чего и хочу, то долгой и здоровой жизни для своей жены. Она — все, что у меня есть. — Малфой поворачивается к зеркалу и небрежно поправляет прическу, стараясь успокоиться. — Кто знает, что принесет этот обещанный ребенок или избранный — я их путаю.       Гермиона смотрит на него с сочувствием. Видеть, как медленно угасает твой любимый человек и ощущать бессилие — самое страшное на свете.       — Я... Я должна вернуться к Кингсли.       Малфой вдруг меняется в лице, и оно становится презрительным и жестким.       — Ты ведь понимаешь, почему он выбрал ассистентом именно тебя? Потому что ты магглорожденная. Отличная пропаганда для настоящих перемен. Так что не обольщайся, будто ты самая достойная для этой роли.       Гермиона пропускает эти слова мимо ушей. Даже если Малфой прав, она сделает все, что в ее силах, для пользы магического сообщества, она не пустая марионетка, которую дергают за ниточки. Ее роль в отделе чрезвычайно важна, и пусть Малфой говорит ей какие угодно гадости, чтобы облегчить свой гнев и обиду на жизнь.       Кингсли выслушивает ее предложения, записывает их и обещает внести свои корректировки к понедельнику. Гермиона возвращается в свой кабинет и, сняв с вешалки новое пальто, некоторое время смотрится в зеркало. Любопытно, что Северус сказал бы сейчас о ее внешнем виде, о ее теле и его исчезающих изгибах. Она прибавила около пяти килограммов, и врач хвалила ее за то, что она сохраняет хорошую форму. Чтобы немного порадовать себя, Гермиона купила несколько ярких вещей, вроде салатового пальто и синих ботиночек, и теперь отражение в зеркале смотрит на нее насмешливо.       — Зато настроение улучшается, — говорит она вслух. — Не понимаю, зачем ходить в темном и скучном круглый год?       ...Мадам Помфри принимает ее ранним утром, когда Хогвартс только начинает просыпаться. Каждый месяц Гермиона приезжает к ней, чтобы выпить укрепляющие настойки и пройти осмотр, во время которого мадам Помфри только качает головой влево и вправо и цокает языком.       — Вы меня пугаете, — произносит Гермиона настороженно. — Что-то не так?       — Напротив. Очень сильный ребенок, я бы сказала. — Мадам Помфри внимательно ощупывает ее живот второй раз. — Все хорошо, миссис Уизли, одевайтесь. Настойку возьмите с собой и принимайте еще несколько дней. В следующий раз жду вас уже в июне, если ничего не побеспокоит. И трансгрессию я вам по-прежнему не рекомендую, милочка, пользуйтесь порталами, они безопаснее.       Вспомнив об учебнике, который она брала в школьной библиотеке в восемнадцатом веке, Гермиона неторопливо спускается на первый этаж и с приятным чувством ностальгии заходит в просторное помещение.       — Добрый день, мадам Пинс, — вежливо здоровается она, и библиотекарша поднимает голову, отрываясь от журнала учета. — Как вы поживаете?       — Гораздо спокойнее без вас троих, — мадам Пинс сжимает тонкие губы. — Рада, что у вас хотя бы нашлась совесть вернуть мне украденные книги. Хотите что-то взять почитать?       — Я... Я провожу исследование, — Гермиона старается, чтобы голос звучал убедительно. — Анализирую изменения в подаче материала между старой школьной программой и новой. Могу я взглянуть на учебники, скажем, двадцатых годов восемнадцатого века?       — До конца общей секции и налево, там все найдете. Шоколада при себе нет?       — Нет, мадам Пинс.       Гермиона проходит мимо стеллажей с разными пособиями для школьников всех курсов, бросает взгляд на студентов, корпящих над пергаментами, и наконец находит необходимую полку с потрепанными учебниками. Тот, что одолжила ей Дайлис, Гермиона замечает сразу: на его корешке нарисован зеленый листочек и волшебная палочка.       Листая желтые мятые страницы, Гермиона находит запись на полях одной из глав и, повернувшись к канделябру, чтобы различить слова, с дрожью читает: "Моей жене: каждую ночь я вырезаю у себя сердце, но утром оно вырастает заново".       Гермиона закрывает глаза и беззвучно плачет, прижимая книгу к груди. Она долго стоит неподвижно, опираясь плечом о стеллаж, и только вытирает горячие слезы носовым платком. А потом, снова сославшись на образовательный проект, забирает учебник домой и совершенно забывает навестить Невилла.       Апрельским вечером на следующей неделе, после довольно короткого рабочего дня, случившегося по причине срочного вызова Кингсли в штаб мракоборцев, Гермиона решает пройтись пешком до универмага Хэрродс и присмотреть детские вещи. Погода стоит чудесная: тепло, светло, приятно пахнет распускающейся зеленью, так что недолгая прогулка через расцветающий Гайд-парк приносит небольшое облегчение ее душе.       В Хэрродс привычно многолюдно: туристы вперемешку с местными блуждают между магазинчиками или просто глазеют на витрины. Гермиона без колебаний направляется сразу в детский отдел и просит консультанта подсказать, где найти одежду для новорожденных.       И, оказавшись перед огромным выбором, понимает, что нужно было позвать с собой маму. Заметив растерянность Гермионы и узнав, что это ее первая беременность, добродушная девушка-консультант охотно погружается в детали: ткань обязательно должна быть из натуральных тканей, дышащая и мягкая, и что все лучше покупать чуточку на вырост, ведь малыши очень быстро растут. В итоге Гермиона приобретает несколько наиболее необходимых вещей вроде распашонок, боди, носочков и ползунков.       — Вы очень красивая мамочка, — консультант протягивает ей цветной пакет с покупками. — Не забудьте присмотреть игрушки.       Среди полок с погремушками, мобилями и пирамидками Гермиона неожиданно сталкивается с Роном и Джинни.       — Я давно говорила, что вам пора готовиться к появлению малыша, — сама Джинни, родившая в начале марта, вертит в руках кубик с лисенком и указывает на коробку перед собой. От нее пахнет молоком и младенцем. — Вот, советую такую карусель. Очень привлекает внимание, Джеймсу нравится. Вы не торопитесь, выбирайте, я вас оставлю: уж очень много сегодня забот. Ты Гарри не видела?       — У них какая-то внештатная ситуация в штаб-квартире.       Джинни закатывает глаза и, обогнув стеллаж, исчезает среди игрушек.       Рон радуется всему подряд так, словно покупки делаются для него. Он утверждает, что погремушка в виде медвежонка испугает малыша, а вот зайчик подойдет, что подвесная карусель не должна крутиться уж очень быстро, трогает и перебирает пирамидки и грызунки. Заодно они покупают ванночку для купания, стульчик для кормления и развивающий коврик.       — Я бы и сам на таком лежал. У магглов столько всего классного! — заявляет Рон, пропуская ее вперед на кассу. — Пойдем, выпьем молочный коктейль?       Они выходят из универмага и устраиваются в ближайшем кафе за столиком у окна.       Гермиона заказывает травяной чай и лимонное пирожное, а Рон — большую порцию шоколадного коктейля. В тишине кафе уютно наблюдать за оживленным движением на Бромптон-роуд и неспешно лакомиться сладостями.       Поглядывая на Рона, Гермиона невольно ловит себя на мысли, что Северус ни за что не отправился бы в маггловский магазин покупать детские вещи и уж тем более выбирать пирамидки и грызунки, в то время как ей так хочется разделить эти приятные моменты со своим мужчиной.       — Ты на мне дыру прожжешь. Что такое? — Рон ставит бокал с коктейлем на столик. Над верхней губой у него отпечатываются шоколадные усы. — Я где-то провинился?       — Наоборот. Ты просто замечательный, мне с тобой очень легко и хорошо, — отзывается Гермиона и пожимает его ладонь. — Ты заботливый и веселый, спасибо тебе. Как дела во "Вредилках"?       Рон хлопает себя ладонью по голове, вдруг становится серьезным и понижает голос.       — Утром во "Вредилки" приходила Грейс Яксли. Я сразу узнал ее, вспомнив, как ты ее описывала. Она подошла прямиком ко мне и спросила, как ты поживаешь. Я ответил, что ты чувствуешь себя прекрасно, занимаясь любимой работой в самом скучном отделе Министерства.       По спине Гермионы пробегает холодок страха.       — И что она ответила?       — Рассмеялась. Как будто колокольчики звенят, знаешь, но звенят не приветливо, а со льдом.       Гермиона сдержанно кивает: так звучит только голос Грейс — и никого другого. Значит, новость о ее положении уже достигла нового сообщества и заинтересовала его. Разумеется, Грейс помнит об их любовных отношениях с Северусом, кроме того, Гермиона не пришла на тот музыкальный вечер, следовательно, она уже тогда не доверяла вампиру. Поняла ли это Грейс?       — И она передала тебе письмо. — Рон вытирает губы салфеткой и вынимает из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, запечатанный сургучной печатью, на которой изображены две скрещенные палочки.       — Я тоже обратил внимание, — Рон указывает пальцем на печать. — Как будто в Мунго появилось особое подразделение врачей с новой философией естественного отбора.       Гермиона медленно распечатывает письмо, отодвинув тарелочку с недоеденным пирожным, и пробегает глазами две изящные ровные строчки.       — Нас обоих приглашают на вечер в старинный особняк Селвинов. Что думаешь?       Рон фыркает.       — Ну их к черту, сказал бы я уверенно. Но ты ведь обязательно пойдешь, и Гарри увяжется следом: у вас обоих в крови нестерпимое желание помереть в каком-нибудь очередном приключении. Когда там нас ожидают?       — Через три недели. Достаточно времени, чтобы мы успели все обсудить.       Расплатившись по счету, они берут пакеты с детскими вещами и ловят кэб, которых возле Хэрродса всегда водится огромное множество.       Таксист, заметив смешные рисунки на пакетах и положение Гермионы, с узнаваемым индийским акцентом произносит:       — Ребеночка ожидаете? Первого? Чудесно, чудесно. У меня два месяца назад третий карапуз появился. Такое счастье!       Рон обнимает Гермиону за плечи, и оставшуюся дорогу до дома оба молчат, слушая рассказы таксиста и с теплотой переглядываясь. В голове Гермионы мелькает внезапная мысль, что через полтора месяца она наконец получит полный доступ к архиву и сможет сама разобраться в истории Грейс Яксли и заняться поиском Беаты Мракс и ее ребенка.       В начале мая все Уизли и Поттеры собираются в Норе, чтобы отметить приезд Чарли из Румынии в небольшой отпуск: он пробудет у родителей около недели, а затем отправится в Ирландию, чтобы договориться с местным отделом охраны магических существ о покупке редкого вида дракона для разведения в неволе, так как вид ирландских толстолапов давно находится на грани вымирания.       Гермиона чувствует себя неважно уже около недели: ноги отекают по вечерам, а утром ее мучает головная боль, проходящая только ближе к полудню. Врач прописывает ей как можно больше гулять, спать и отдыхать, но Гермиона знает, что если останется дома в четырех стенах или выйдет сидеть в парк, то непременно начнет думать о Северусе и съедать себя изнутри, а это гораздо хуже для малыша, чем работа в отделе. Тем более что Кингсли позволяет ей прилечь на кушетку во время совещаний или отлучиться в дамскую комнату столько раз, сколько ей необходимо. Они плотно работают над изменениями основного законодательства, уравнивая права на имущество и наследство магов с любым статусом крови. С первого сентября права передачи собственности претерпят кардинальные изменения и теперь будут зависеть от степени родства, а не чистоты крови.       Мистер Уизли, переведенный в отдел Гермионы на радость Перкинса, утверждает, что на Министерство посыпятся жалобы, так что ему придется открывать особый отдел по их рассмотрению.       В ответ на его шутку Кингсли серьезно замечает:       — Все верно. Нам нужен секретарь, Артур, который вежливо и уважительно обращается с жалующимися и умеет выделить среди них тех, с кем придется переговорить лично. Жалованье ваше также повысится. И еще нам нужен новый глава спортивного отдела. Бэгмен остался в прошлом, если вы понимаете, о чем я. У тебя есть кто-нибудь на примете, Гермиона?       — Разве что Ли Джордан.       — Ли Джордан разнесет мне Министерство, благодарю покорно.       — Оливер Вуд?       Кингсли одобрительно кивает.       — А вот этот парень мне нравится, напиши ему, пусть придет во вторник к десяти, поговорим. Он всегда серьезно относится к делу.       После окончания рабочего дня Рон встречается с Гермионой и мистером Уизли в Атриуме, и все трое перемещаются с помощью летучего пороха в гостиную Норы, где Гарри успокаивает хныкающего Джеймса, качая его на руках, а Джордж и Чарли корчат младенцу смешные рожицы. Перси и Одри прислали сову с запиской, что посетят Нору завтра, Анджелина занята на тренировке, а Флер и Билл ожидаются позже, и Гермиона мельком думает, что Флер из всех троих молодых женщин самая мудрая.       Энергичная миссис Уизли и сонная зевающая Джинни уже вовсю возятся на кухне, пытаясь одновременно заняться всеми блюдами: и жарким, и закусками, и гарниром. На плите негромко булькает закипающий глинтвейн.       — А, вот и вы наконец, — Молли выглядывает в гостиную, целует Рона в щеку и сердечно приветствует мужа. — Гермиона, ты какая-то бледная сегодня. Поможешь мне, а то мы ничего не успеваем, ты и так все время сидишь на работе, беременным полезно двигаться. Бери поднос и неси в гостиную, будь добра. Только начни расставлять с середины стола, а не как обычно с краю, хорошо?       После пятого похода из кухни в гостиную Гермиона чувствует, что голова начинает кружиться, а ноги снова неприятно отекают.       — Я посижу с Роном, миссис Уизли, мне что-то нехорошо, — сообщает она, но Молли смотрит на нее с подозрением. — Я вам опять чем-то не угодила?       — Глупости. Я прекрасно к тебе отношусь. И если ты забыла, то я семерых детей выносила, и полагаю, что имею достаточно опыта, — ворчливо отзывается миссис Уизли. Джинни за ее спиной жестами призывает Гермиону не возражать. — Чем больше ты сохраняешь активность, тем полезнее и для тебя, и для малыша. Головокружение скоро пройдет, вот, возьми еще один поднос.       Гермиона послушно относит еду в гостиную, но обратно на кухню уже не возвращается, располагаясь рядом с Роном на старом диванчике и вытянув ноги на стоящий рядом стул. Рон неосознанно обнимает ее, привлекая поближе к себе, и рассказывает отцу о недавних покупках в маггловских магазинах.       — И этот мобиль, как ты говоришь, сам крутится? — восхищенно переспрашивает мистер Уизли. — Я обязательно приду к вам посмотреть.       Гермиона пытается представить себе Северуса, обсуждающего детские мобили и карусели, и только грустно улыбается.       Через полчаса все наконец садятся за стол, подождав опаздывающих Билла и Флер с детьми, и Молли оказывается напротив Гермионы, время от времени пронзая ее внимательным взглядом. Разговор плутает между разных тем: нового вампирского сообщества, изменения законодательства и детей.       Гарри, проглотив кусочек тушеной говядины, взмахивает вилкой:       — Между прочим, в тот день, когда мы вызвали Кингсли к себе, был обнаружен труп Долиша. А как вы все помните, Долиш не так давно примкнул к новому сообществу и разглагольствовал, как он поддерживает их потрясающие идеи. А над ним очень хорошенько поработал Сивый, мы едва распознали лицо. И вот еще что: они активно ищут и покупают самые разные артефакты, светлые и темные.       — Очевидно, что одними речами им не обойтись, — Билл пробует грушевый сок. — Гоблины настроены крайне скептически относительно и листовок, и программы светлого будущего. Они прекрасно понимают, что при новом режиме никакой свободы у них не будет.       Чарли присвистывает. В его немного остроконечном ухе покачивается серьга в виде дракона.       — Ну и дела у вас тут. Теперь на гоблинов можно положиться, оказывается. В Румынии тоже назревает политический конфликт, и я опасаюсь, что это отразится на моей работе, но пока непосредственно в наш департамент никто не заявлялся. Что думает Кингсли о нарастающей силе оппозиции?       Миссис Уизли невзначай замечает, протыкая вилкой консервированный ананас:       — Я бы на месте Кингсли подумала о том, кого он возьмет своим ассистентом через пару месяцев и на весь ближайший год. Артур отлично подойдет на должность, между прочим.       Гермиона приподнимает брови.       — Вы считаете, что я уволюсь?       — Ты скоро, милая, уже только отдыхать будешь, а потом за малышом присматривать, там совсем иная жизнь начнется, забудь о Министерстве, — отвечает миссис Уизли спокойно. — Хорошие матери не рвутся на работу на второй день после родов, а я полагаю, ты хочешь быть хорошей матерью.       — Выходит, хорошие матери посвящают себя только семье?       Миссис Уизли поправляет прядь волос, и Гермиона ощущает растущее внутри себя раздражение.       — Нельзя успеть везде, милая. Посмотри на Джинни: больше никакого квиддича и спортивной колонки. Она теперь мама, а не спортсменка, и так правильно, так положено. Дети всегда стоят выше всяческих амбиций.       Гермиона кладет вилку на салфетку и холодно произносит:       — Следовательно, вы не состоялись ни как профессионал, ни как хорошая мать. Ведь по-настоящему замечательная мать знает, что ее ребенок ненавидит бордовый, стыдится мантии с кружевами и уж конечно не должен комплексовать потому, что на фоне своих братьев не такой выдающийся, а поэтому не получает достаточно любви?       За столом повисает зловещая тишина.       Лицо миссис Уизли покрывается пятнами. Она с нескрываемым раздражением смотрит на Гермиону, которая откидывается на спинку диванчика, не в силах сидеть прямо из-за головокружения.       — Давайте, скажите наконец мне правду, почему вы так злитесь.       — Мам... — начинает Рон, но та сердито машет на него рукой и с готовностью произносит:       — Потому что этот ребенок — ребенок кого угодно, но только не Рона. Я может и плохая мать, но своих детей хорошо знаю. Будь это ваш общий долгожданный малыш, Рон вел бы себя совершенно иначе, и свадьба бы прошла совершенно по-другому, с гостями и подарками. Так что предположу, что это ребенок Снейпа, с которым ты провела столько времени бок о бок за все эти месяцы, — миссис Уизли щурится, глядя на Гермиону. — А я слишком люблю своего сына, чтобы не оскорбиться подобному отношению к нему. Он...       — Мама, хватит! — Рон резко повышает голос, и миссис Уизли от удивления замолкает. — Еще одно слово — и я клянусь, что моей ноги здесь не будет до тех пор, пока ты не извинишься перед Гермионой. Мы, пожалуй, пойдем. Кстати, забыл поблагодарить тебя за новый бордовый свитер, который ты подарила мне на день рождения, я ведь так искренне его ненавижу. И сразу предупреждаю: играть в выбор "мать или жена" я не собираюсь. Гермиона в положении, она и так старается как может, так что мой выбор очевиден и, надеюсь, понятен. Хорошего вечера!       Вернувшись домой, Гермиона сперва забирается в постель, но, поворочавшись, некоторое время лежит с открытыми глазами, слушая приближающуюся со стороны парка грозу. Изредка спальню освещают молнии, и им вторят глухие раскаты грома. Поколебавшись, Гермиона встает и идет к Рону, который неизменно спит в гостиной на разложенном диване. Сейчас он листает какую-то детскую книгу в приглушенном теплом свете лампы.       — Что читаешь? — спрашивает она, забираясь к нему под одеяло. Ей нужна моральная поддержка и тепло, а не пустое одиночество спальни.       Рон широко зевает.       — Сказку о лисенке и котенке, которые идут в гости к козочке через дремучий лес. Вот гадаю, кого они встретят по дороге: оборотней, вампиров или хотя бы красных колпаков?       Гермиона смеется, закутываясь в пуховый кокон.       — Вполне возможно, что они — анимаги.       — Плохо представляю себе человека, который решит превращаться в козу, но теория интересная. Ты здесь останешься?       — Наверное.       Рон выключает лампу и ложится рядом в темноте.       — Я ждал, когда ты придешь ко мне. Без особой надежды, но все-таки ждал. Тебе удобно?       — М-м. — Гермиона поворачивается к нему спиной и сворачивается калачиком. — Вполне.       Рон целует ее шею, ухо, щеку, плечо. Гермиона замирает, не отталкивая его, но и не поощряя. Гроза уже бушует практически над ними, яростно вспарывая мрак гостиной поминутными электрическими вспышками. Аппер-Фледжи, Северус и весь восемнадцатый век кажутся далеким волшебным сном.       — Я разных беременных женщин видел, — шепчет Рон, обжигая дыханием ее шею, — но ты самая красивая из них, Гермиона, клянусь Мерлином. Или его кальсонами.       Можно ли полюбить человека, если сильно захотеть?       Гермиона закрывает глаза и погружается в блаженную дремоту.       Кингсли только позавчера убеждал ее, что модифицировать маховик с нуля практически невозможно, и такие маховики — результаты многолетней упорной работы и постоянных экспериментов, так что у Северуса нет никакого шанса разобраться с артефактом самостоятельно, каким бы сильным волшебником он ни был. Заставить маховик переносить человека сквозь время и пространство более чем на пять часов не то же самое, что изобретать заклинания, даже самые темные и сложные.       Гермионе легче с ним согласиться, чем трепетно оберегать огонек веры внутри своего сердца. Проще отсечь болезненную плоть надежды — как хирург отсекает раковую опухоль — и довольствоваться малым счастьем. Но для этого нужно быть сильной, а она слаба.       ...Как и предупреждал Рон, Гарри твердо намерен отправиться на прием в особняк Селвинов вместе с ними, спрятавшись под мантией-невидимкой.       До назначенного дня остается чуть больше недели, и Гермиона уже начинает внутренне нервничать. Грейс непременно попробует забраться ей в голову, а она совсем не уверена, что сможет сосредоточиться в своем нынешнем положении и не выдать себя.       — Будем разрабатывать план? Или как обычно? — улыбается Гарри, закинув в рот шоколадное печенье.       — Предлагаю разработать, а потом ему не следовать. Чистая классика всех наших приключений, — хмыкает Рон и лениво кладет ногу на ногу, поглядывая на Гермиону после сытного ужина. — Ты подозрительно молчалива.       — Пытаюсь понять, насколько я способна к качественной окклюменции.       Рон с Гарри недоумевающе переглядываются, и Гермиона, вздохнув, признается:       — Северус занимался со мной окклюменцией, чтобы я смогла скрыть сознание от Министерства или от других желающих туда заглянуть. И кстати, Гарри, он действительно учил тебя неправильно, но это слишком долгая история. Я предлагаю не предпринимать ничего особенного: на первый раз мы только разведаем обстановку и их настроения. Да и я не готова ни сражаться, ни резко трансгрессировать, так что, пожалуйста, вы оба, будьте предельно внимательны. Но честно говоря, я не думаю, что Грейс что-то замышляет — не в этот раз. Ей нужна я, но она понимает, что без Рона я не приду.       — Мои ребята будут дежурить неподалеку, — уверяет ее Гарри. Приятно видеть его таким взрослым, сильным и знающим свое дело. — Если понадобится, я подам им сигнал с помощью Протеевых чар.       — Это если внутри особняка не действует только особая вампирская магия, Гарри, которая заглушит чары. Всего предугадать, к сожалению, невозможно. Впрочем, из нас троих самое слабое звено — я по причине запрета на трансгрессию. Быть беременной женщиной и сражаться чертовски неудобно... Я, кстати, давно хотела спросить: а Тедди Люпина ты когда последний раз видел?       Гарри хмурится и отводит взгляд: этот вопрос задевает его за живое и крайне неприятен, потому что он убежден, что мальчик остался сиротой из-за него.       — Полгода назад, до того как миссис Тонкс примкнула к новой организации. А что? Думаешь, они планируют использовать Тедди в своих целях?       Гермиона неуверенно приподнимает плечо.       — Не исключено. Метаморф может превратиться в опасное оружие в беспощадных руках, и тогда тебя незаметно сделают врагом номер один. Детей легко озлобить, вспомни хоть Реддла.       Гарри взъерошивает волосы. Безусловно, он не верит, что Тедди Люпин захочет его убить.       — Меня лично больше пугает полупустое Министерство, чьи ряды медленно, но верно тают, и даже члены Визенгамота переходят на другую сторону, отказываясь рассматривать некоторые дела. Более-менее целыми остаются только пять отделов из восьми. Я постоянно читаю листовки и понимаю, почему так происходит. Во-первых, люди быстро забывают. Особенно те, кого война коснулась косвенно. Во-вторых, слова умеют завлекать и обещать, а люди любят поддаваться своим тайным желаниям. Ничего не делай, получи все. А о цене они не думают.       Гермиона вертит в пальцах принесенную листовку. На ней четкими буквами написан небольшой и понятный любому текст: "Равенство волшебных существ священно. Ваша ценность в вас самих. Чистой крови не существует".       Гермиона разрывает листовку на несколько частей и выбрасывает в мусорную корзину.       ...Особняк Селвинов расположен в одном из самых фешенебельных районов Лондона неподалеку от Гросвенор-сквер и нарядно украшен разноцветными огнями.       Выйдя из кэба в красном вечернем платье, специально купленном для приема, Гермиона берет Рона под руку и смело, но медленно поднимается вверх по лестнице.       — Ощущение, словно мы добровольно идем в ловушку, — шепчет Рон, поеживаясь. Где-то рядом шагает Гарри, спрятанный под мантией-невидимкой. — Надеюсь, они не вздумают поливать нас душем из Гибели воров? Ты простынешь. И вода воняет ужасно.       Гермиона сжимает его локоть, прося успокоиться, хотя страшно нервничает сама.       Дворецкий принимает их верхнюю одежду и учтиво просит пройти в зал.       Грейс стоит в самой середине на старинном паркете, приветствуя прибывающих гостей. На ней длинное золотое платье с открытыми плечами, волосы убраны наверх в греческую прическу, и на руках белеют перчатки до самого локтя. Она практически не изменилась, оставшись худощавой, только около рта и глаз залегли глубокие морщинки, и некогда золотистые пряди стали похожи на солому.       — Сколько лет, миссис... Уизли, — Грейс делает нарочитую паузу, будто не помнит фамилию или колеблется ее называть. — Сочувствую вашей потере в этом веке. Тяжело становиться вдовой: теряешь возможность ощущать кого-то рядом, верно? Но вы так быстро восполнили эту потерю, и весьма удачно.       И ее глаза с любопытством опускаются вниз, на округлую выпуклость живота Гермионы.       У Рона делается такое страшное выражение лица, будто он сейчас или упадет в обморок, или превратится в громовещатель.       — Вам нехорошо? — участливо интересуется Грейс, пряча усмешку.       Вот и первая проверка. Грейс пытается понять, насколько Гермиона доверяет своему мужу, а потом — резко выпрямившись — применяет легилименцию, успев пробраться в первые воспоминания о недавнем переезде. Гермиона почти без труда показывает ей то, что хочет сама, успешно скрывая правду. Как же Северус был прав!       Грейс слегка разочарованно покачивает головой, но ничего не произносит.       — Я отлично себя чувствую, мадам, — без запинки врет Рон, но губы его едва заметно с горечью кривятся. — У вас здесь самые сливки общества, или как там говорят надушенные аристократы?       — Все стремятся к равенству, молодой человек, а мы готовы предоставить не только его, но и уважение и поддержку.       — И несколько огромных кастрюль лапши.       Грейс непонимающе переспрашивает:       — Прошу прощения?       — Не обращайте внимание, мадам Яксли. Нравится ли вам этот век больше всех предыдущих? — Гермиона провожает взглядом лакея с подносом, уставленным разными закусками. — Век технического превосходства, машин и телефонов.       — К нему быстро привыкаешь: комфорт и скорость расхолаживают и обманывают, обещая вечное наслаждение. Но машины ломаются, как и человеческие судьбы. Полагаться по-прежнему можно только на себя. — Грейс делает знак, и лакей спешно подносит ей бокал красного вина. — Виноградники Мраксов все процветают, миссис Уизли. А... позвольте спросить: медальон Ланселота все еще у вас?       Гермиона инстинктивно чувствует подвох в ее незатейливом вопросе.       — Нет. Я потеряла его во время перемещения.       — И кто вынудил вас к такой мере?       — Барон Селвин.       — А! Мерзавец! Если бы я знала, на что он способен, я бы лично свернула ему шею. — Грейс замолкает и обводит широким жестом зал. — Взгляните, сколько единомышленников собралось в этих стенах. Я догадываюсь, что вы не разделяете нашей философии, но это вопрос времени...       — Это вопрос в духе "присоединиться или умереть", — фыркает Рон насмешливо. — Мы такое уже проходили, благодарю покорно, я вас насквозь вижу, так что не стоит изображать из себя приветливую хозяйку. Британия не станет вашей. Британия очень старомодна, мадам, а вы этот момент от восхищения собственным величием упускаете. Мы не любим ничего кардинального — мы любим монархию, Нельсона и пятичасовой чай. И нашу собственную несовершенную иерархию.       — Вы так полагаете, мистер Уизли?       — Абсолютно. Никто всерьез не поверит, что оборотень будет смотреть на гоблина как на равного, пишите что угодно в ваших листовках.       Грейс неожиданно громко смеется. Но смех у нее состарился, как и она сама.       — А вы умеете выбирать мужчин, миссис Уизли. Что один, что другой за словом в карман не полезут, браво, браво... Господа! Идите-ка сюда. У мистера Уизли занятная идея о нравственном облике островитян.       Вполуха слушая спор, Гермиона присматривается к гостям: публика собралась невероятно разношерстная. Волшебники и волшебницы, вампиры и оборотни, среди которых она к своему отвращению замечает Сивого. Тот, поймав ее взгляд, склабится и обнажает желтые клыки.       — Вижу разочарование в вашем личике, — он подходит и останавливается справа от нее. — Надеялись, что я сдох в Азкабане? А вот выкусите. Пройдет время, и я еще начну указывать вам, что от вас требуется.       Гермиона искоса смотрит на него.       — Думаете, вам позволят приблизиться к самому Шарму?       — Позволят? Я уже его самый верный друг и наставник. Здесь оборотни — не пустое место, как вам бы того хотелось.       Гермиона сердито хмурится.       — Если вы помните, я шесть лет усердно проработала в отделе, пытаясь создать новый свод законов для магических существ и добиться их независимости.       — Лелеяли свое эго спасительницы, вот чем вы занимались. Бросали свои крохи с барского плеча и гордились этим. А теперь под Кингсли подстилаетесь — да только ненадолго. Мир скоро изменится, сами увидите.       В противоположной стороне зала стоят Малфои, и Гермиона, оставив Рона спорить с Грейс, направляется к ним, ощущая незримое присутствие Гарри.       — Миссис Уизли, — Люциус склоняет голову, опираясь на трость. Его волосы щедро пронизаны нитями седины. — Поздравляю вас, хоть и несвоевременно, с новой почетной должностью. Заместитель главы отдела правопорядка и ассистент министра — это подлинный успех. Надеюсь, вы понимаете, что можете рассчитывать на мой опыт в государственных и организационных делах. Не стесняйтесь написать мне при необходимости.       Гермиона лукаво интересуется:       — Позвольте, мистер Малфой, но вы всегда выступали за привилегии для чистокровных. Как вы находите в себе силы примиряться с новой реальностью?       — Гибкость, миссис Уизли, второе имя Малфоев. Возьмите хотя бы моего сына — он яростно поддерживает господина Шарма и в то же время успешно работает в отделе международной дипломатии на благо сообщества.       Драко, в глазах которого светится только безнадежность и смирение, далек от выражения какого-либо энтузиазма относительно превосходства Шарма и только сжимает ладонь своей бледной жены. Асторию можно было бы назвать красавицей, если бы не чрезмерно болезненная тусклость ее мраморной кожи. На ней струящееся платье из голубого шелка, русые волосы завиты крупными локонами, поверх которых тонкий золотой обруч, придавающий ей вид девы со средневековых картин. Она смотрит на мужа с нежностью, и Драко относится к ней невероятно бережно, так что в его любви нет ни малейшего сомнения, хотя в школе Гермиона была практически уверена, что он женится из-за денег. Война меняет всех.       — Мы практически не знакомы, миссис Уизли, но я о вас много знаю косвенно, — Астория охотно пожимает ее руку, и Драко недовольно передергивает плечами. — У вас цветущий вид, как у всякой здоровой женщины в вашем положении, и вы, должно быть, очень счастливы.       — Так и есть, миссис Малфой.       Астория хочет добавить что-то, но подошедший слуга, низко поклонившись, сообщает, что мадам Яксли ожидает ее на балконе.       Переглянувшись с Роном, Гермиона нервно стискивает разом вспотевшие ладони. Где же Беата? Ее нет среди гостей, но если Грейс до сих пор жива и здравствует, следовательно, Беата каким-то образом подпитывает ее жизненные силы.       На балконе тепло вопреки вечерней прохладе мая: видимо, здесь работает особая согревающая магия. Первые несколько минут Гермиона стоит одна, разглядывая огни центрального Лондона, раскинувшегося перед ней. Слева — арка Веллингтона, напротив — нежный зеленоватый пушок Гайд-парка, справа — дома старинного района Мэйфер.       — Любуетесь видом, миссис Уизли?       — Я бы не сказала, что особенно люблю Лондон, но иногда он очарователен.       Грейс кладет ладонь на перила балкона.       — Что вы думаете о моем новом мире, миссис Уизли? Вы наверняка заметили среди моих сторонников множество знакомых вам лиц: к нам примкнула мадам Тонкс с внуком, несколько ваших бывших однокурсников и однокурсниц, включая семью сумасшедших Лавгудов, Гораций Слизнорт, даже Аберфорт Дамблдор, Амос Диггори и знакомый вам Персиваль Уизли.       — Перси? — Гермиона скептически приподнимает брови. — Вполне ожидаемо.       — И наше число только растет.       — И ваша цель, как всегда, самая благородная. Все диктатуры мира начинаются с благих целей, мадам Яксли. Однако вы медленно раскачиваетесь: ждете обещанное дитя?       — Обещанное дитя давно найдено. Это господин Шарм. — Грейс вновь скользит взглядом по ее животу. — А вот избранного мы так и не отыскали. Вы уверены, что ваш ребенок — от Рональда Уизли?       — Разумеется. Дитя просто не выжило бы во временном скачке.       — С помощью медальона — непременно выжило бы. Медальон придает сил тому, кого мы любим, и защищает его. Впрочем, у меня нет желания сомневаться в вашей честности, миссис Уизли. Мы сейчас сконцентрированы на прошлом, на миссис Блэк. Если она родит избранного, то все сразу встанет на свои места.       Гермиона вспоминает слова Наземникуса о том, что истинная сущность детей проявится лишь при их противостоянии.       — И что тогда произойдет?       — О, мы заберем ребенка себе. Избранного необходимо воспитать так, чтобы он стал сторонником господина Шарма, усиливая его возможности, а если откажется — избавиться от него. Все, кто попытается помешать нам, будут уничтожены.       Гермиона смотрит на мерцающие огни Лондона. Значит, Северус и чета Блэков совсем скоро окажутся в опасности. Чертовы правила, по которым она не может попасть в архивы раньше июня, никак не обойти, так что придется только ждать, молиться всем богам и надеяться на лучшее.       Гермиона негромко спрашивает:       — Зачем вам это, Грейс?       — Мир рано или поздно меняется, меняется значительно и бесповоротно. Вы можете себе представить, что люди нашего времени откажутся от своих автомобилей и бросятся покупать экипажи и лошадей? Точно так пришел час для волшебного сообщества измениться ради его же блага, и господин Шарм был рожден именно для этого, моя дорогая. Еще немного времени пройдет, и привилегии чистокровных будут казаться нам совершенными архаизмами. Ваш муж упрямится, потому что мир устроен иначе в его голове, он не готов к изменениям, не готов взглянуть по-новому на магическое сообщество. Уверена, вы гораздо дальновиднее. Мы наблюдаем за вашими попытками реформировать структуру общества, и мы пока что очень вами довольны. Представьте себе мир, где гоблины и оборотни служат в Министерстве, а в Гринготтсе работают домовые эльфы и вампиры. Нет разницы, какая у тебя кровь и внешность. Мы все равны друг перед другом.       Гермиона неожиданно хмыкает.       — А тот, кто не согласен, должен умереть?       — Необязательно. Главное — не мешаться под ногами. Нравится ли вам наша основополагающая идея, миссис Уизли?       — Зависит от того, сколько в ней скрытого насилия. Зачем вы убили Долиша? — Гермиона вдыхает побольше воздуха. — Не отвечайте, я вам скажу, зачем: чтобы наглядно показать, что значит выступить против авторитета. Или я не права?       Грейс смеется, пряча ответ за смехом, затем становится серьезной.       — Прежде всего я желаю уничтожить авторитет Альбуса Дамблдора в ваших головах — авторитет и все идеи добра, о которых он и его приверженцы твердили годами. А после того, как вы увидите, что старик не сделал ничего для справедливости, вы все до единого придете к господину Шарму. Ваше Министерство держится на тех, кто состоял в Ордене Феникса или сочувствовал ему, и это создает некие проблемы... Теперь, когда мы с вами выяснили некоторые основные положения, вы можете возвращаться к гостям — и подумать о моих словах.       ...Гермиона щелкает выключателем и вешает ключи на крючок. В маленькой прихожей стоит запах яблочного пирога, который утром принесла мама, и из ее груди вырывается шумный вздох облегчения. Они дома, они в безопасности.       Сняв туфли, Гермиона замечает:       — Слава Мерлину, несмотря на серьезность ситуации, все прошло довольно гладко, но ты меня искренне удивил.       — Это взаимно. — Рон снимает пальто. Голос у него звучит с надрывом. — Ты не сказала мне, что вышла замуж за Снейпа. Ты вышла за него, Гермиона, будучи моей девушкой, значит, у вас все было действительно совершенно серьезно. Решила пощадить мою нежную нервную систему? Нет, не отвечай, не отвечай, я не хочу слышать очередное вранье.       Завтра с утра придет Гарри, обсудите и посмакуете с ним все подробности, как вы любите, а я уеду с Джорджем на озеро: они с Анджелиной устраивают пикник, будет человек двадцать. И пожалуйста, не трогай меня сегодня, не разговаривай со мной, оставь меня в покое. Дай мне еще немного пожить в иллюзии, где этот чертов хмырь просто опоил тебя Амортенцией.       Не взглянув на нее, Рон с силой хлопает дверью гостиной.       Гермиона остается стоять одна в прихожей.

Айрис

      Проснувшись посреди ночи от страшного видения комнаты, полной крови, Айрис с трудом садится на постели и дрожащей рукой зажигает палочкой свечи на серебряном канделябре. Лунный свет, проникая сквозь шторы, делает все вокруг загадочным, и где-то далеко слышны звуки проезжающего экипажа.       — Что такое? — сонно спрашивает Кастор, приподнявшись на локте. — Тебе плохо? Началось?       — Нет еще. Сон дурной привиделся, и только.       Их дом превратился в сплошное ожидание: Мэри Розье, чей муж снова ушел в плавание, и леди Блэк, приехавшие позавчера, уже подготовили все необходимое для родов и привнесли в дом атмосферу оживления и суеты. Кастор, нервничая, переложил все обязанности на несчастного Леннокса и два последних дня ходил за ней хвостиком из комнаты в комнату, в сад, столовую и спальню.       И теперь на его лице проступает больше тревоги, чем ощущает сама Айрис. Поднявшись, она делает несколько неуклюжих пингвиньих шагов и хочет приоткрыть окно, но со страхом замирает, ощущая, как по ногам течет что-то мокрое.       — Кастор, — громким шепотом произносит Айрис. — Кажется, началось все-таки.       Он скидывает одеяло и рывком вскакивает, выбегает в галерею растрепанный, босой и громко стучится в двери соседних спален.       — Матушка! Леди Розье!       Леди Блэк, в плотной ночной рубашке со старомодными рюшами, появляется возле нее через две минуты, на ходу убирая волосы под чепчик; Мэри, выглянув, спокойно сообщает, что придет как только оденется.       — Я в Аппер-Фледжи, разбужу господина аптекаря и студента. — Кастор испуганно блестит глазами в сумраке комнаты. — Я тебя люблю, все пройдет хорошо, слышишь?       — Марш отсюда, и без разрешения не входить, — бесцеремонно шикает на него леди Блэк и убирает с кровати все лишнее. Подоспевшая Мэри торопливо звонит в колокольчик, призывая прислугу подняться.       Айрис не хочется, чтобы Кастор исчезал. Ей становится так страшно, что она беззвучно плачет и только жалобно смотрит на серьезную Мэри.       — Милая, взбодритесь, не стоит расстраиваться, — та садится возле нее и касается лба ладонью. — Жара нет. Дай бог, разродитесь до полудня ребеночком.       — До... до полудня? — переспрашивает Айрис едва дыша, но Мэри уже не слушает, отдавая распоряжения прибежавшей заспанной служанке.       Весь дом немедленно приходит в движение, кружась вокруг ее кровати как эпицентра чего-то торжественного, но при этом во взглядах всех читается едва уловимое сочувствие и облегчение, что это происходит не с ними.       Через какое-то время в спальне появляется невозмутимый и сосредоточенный Филипп, в приоткрытой двери видны аптекарь Снейп и Кастор — оба выглядят встревоженными. Мэри коротко велит им уйти в кабинет и быстро рассказывает студенту о положении дел, тот внимательно выслушивает и отвечает ей что-то вполголоса, но Айрис не успевает ничего разобрать. Леди Блэк приготавливает полотенца, а служанка приносит горячую воду.       Айрис вдруг ощущает резкую боль в животе и громко охает.       — Я не хочу, не хочу рожать, я умру, — истерически произносит она, и леди Блэк, придвинув к кровати кресло, принимается успокаивать ее, поглаживая по волосам.       Минуты идут, и боль только усиливается, настигая ее все чаще и длясь все дольше, Айрис хочется то пить, то распахнуть окно, рыжие пряди волос прилипают ко взмокшему лбу. В конце концов, не выдержав, она громко вскрикивает от очередной схватки.       — Я боюсь, я умру, — шепчет она в каком-то забытье, и Мэри протирает ее лоб прохладным влажным платком.       Мир вокруг растворяется, остается только боль, и страх, и одиночество, и будто незнакомые лица возле нее, и все длится целую вечность, хоть она и послушно выполняет все просьбы Мэри и Филиппа, а потом, когда у нее уже почти не остается сил, — Айрис сама не понимает, как так выходит — она слышит отчаянный крик младенца.       — Мальчик, — провозглашает леди Блэк радостно и с теплотой обращается к Айрис: — Ты умница, дитя, ты справилась, теперь все позади до следующего раза. Сейчас, сейчас, потерпи, ребеночка обмоют, завернут в одеяльце и принесут.       Мэри склоняется к ней и целует в горячую щеку.       — Я вам говорила, что у вас все получится, душечка. Ребенок здоров, с вами тоже все хорошо, еще дюжину родите, да и господин Принц подтвердил, что малышу ничего не угрожает, только... Да сами все увидите.       — Что? Что не так? — сразу с тревогой спрашивает Айрис пересохшими губами, не в состоянии даже приподняться и сесть. — Кастор! Поди сюда... Мне нужен мой муж, прошу вас, Мэри, позовите его скорее.       Кастор приближается к ней с малышом на руках, позади него бесшумно шагает аптекарь Снейп с каким-то настороженным и угрюмым лицом, в упор разглядывая Айрис с таким любопытством, будто ему интересно взглянуть на только что родившую женщину.       — У сорванца шесть пальцев на левой ручке, да глаза разноцветные, — весело сообщает Кастор. — Но сам он вполне имеет человеческий облик, ничего сверхъестественного. Вот, пожалуйста, наш Адриан.       Он передает ей малыша и нежно целует ее в губы.       Адриан морщит красноватое личико, всем своим видом показывая, что он совсем не рад оказаться в реальном мире, полном опасностей, и с удовольствием пожил бы еще в уютной утробе матери.       — Какой страшненький, — Айрис обессиленно улыбается. Ей хочется лечь и забыться. — Я воображала, что дети рождаются красивыми как ангелочки на картинах. А он такой маленький, сморщенный и красный.       — Он постепенно превратится в ангелочка, не сомневайтесь, дорогая, — леди Блэк с умилением смотрит на ребенка. Мэри за ее спиной уже переговаривается с кормилицей.— Кастор таким же родился, уверяю вас.       — Матушка!       Та отмахивается от него и выгоняет из спальни всех, дабы наконец дать Айрис возможность переодеться, отдохнуть и поспать, а сама садится у камина с вышиванием на коленях, чтобы в случае чего немедленно позвать студента.       И с этого прохладного апрельского утра жизнь Айрис и ее восприятие этой жизни полностью меняется. Осознание, что это крошечное существо, сопящее, кричащее, мило спящее и сучащее ручками — плоть от ее плоти — поражает ее, и она подолгу рассматривает Адриана, его пальчики, его носик, его удивительные глаза: один зеленый, другой — цвета темного янтаря.       Иногда Айрис размышляет о том, как сложилась бы ее судьба, останься она с Морисом, но каждый раз приходит к мысли, что никто не сделал бы ее счастливее, чем Кастор. Он смотрит на нее с таким обожанием и любовью, что они придают ей сил, воодушевляют на дела и заботы и не дают ни на мгновение сомневаться в их искренности. Счастье на самом деле заключается в самом простом — вот та истина, что открылась ее сердцу.       — Уснул, — с восторгом шепчет Кастор, держа малыша на руках вечером третьего дня после его рождения. — А матушка утверждала, что мужчина не способен укачать младенца. Вот, полюбуйся: глава мракоборцев превосходно управляется даже с детьми.       Айрис подходит к нему на цыпочках, чтобы не шуметь, и тянется за поцелуем. Кастор бережно обнимает ее за талию одной рукой и страстно целует. Пройдет еще совсем немного времени, и она сможет вновь ездить верхом, танцевать, играть в плюй-камни и распоряжаться своим телом так, как ей хочется. Пока, разумеется, они с Кастором не решатся на своего собственного малыша. Идея большой и дружной семьи все чаще кажется ей привлекательной, а совсем не старомодной и скучной как раньше.       — Миссис, — в дверях показывается голова взволнованной и чуть не плачущей камеристки, и Айрис, приложив палец к губам, жестом просит ее подойти. — Там такое странное дело... Вы говорили сказать вам о странностях...       Кастор кладет Адриана в кроватку и быстро оказывается возле них, хмурясь.       — Ножницы, которыми пуповину-то перерезали, исчезли, миссис. Ума не приложу, кому они понадобились. Молодой доктор спросил, мол, куда я подевала, инструменты-то подарочные, новенькие, а я говорю, да и не трогала я вовсе. Буквально на минуточку отошла тогда ребеночка обмыть, инструменты евойные на столик положила, чтобы протереть. Богом клянусь, не брала ничего, да и зачем мне?       — Клэр, вы успокойтесь, милая, — Айрис поглаживает ее по плечу. — Никто на вас не подумает. Спасибо, что рассказали, ступайте, выпейте чаю. Господин студент еще здесь? Будьте добры, позовите его.       При появлении Филиппа она пунцово краснеет, вспоминая, в каком положении и какие части ее тела он видел совсем недавно.       — Я полагаю, что ножницы украдены слугой барона Селвина, — мрачно шепчет Кастор. — Только зачем они ему? На них есть какие-то следы или доказательства?       Филипп досадливо морщится.       — Сильно в этом сомневаюсь. Но если слуга барона так легко проник в дом, значит, вам следует усилить меры безопасности.       Кастор зло сжимает губы и яростным шепотом произносит:       — Я сегодня же отошлю всех слуг в дом матушки. Оставим только самых необходимых помощников вроде повара, камеристки и лакея — за них я ручаюсь, но тем не менее проверю на оборотное зелье. Я не позволю барону угрожать моей жене и ребенку. Вы сейчас возвращаетесь в Аппер-Фледжи? Отлично. Передайте господину аптекарю мое письмо.       Айрис опирается на спинку кроватки безмятежно спящего Адриана.       — Неужели у кого-то не дрогнет сердце причинить вред такому беззащитному существу?       — О, ты не поверишь, сколько на свете подлецов и мерзавцев, способных на любое преступление. Я многое видел, но не желаю рассказывать тебе даже малой части всех ужасов, которые происходят прямо в момент нашего с тобой разговора, огради господь тебя и малыша от подобных зверств. — Кастор с горечью качает головой. — Ты должна быть предельно внимательна, когда я покину дом завтра. Леннокс там уже с ума сходит, я не могу больше перекладывать на него все задачи. Не оставляй малыша без присмотра ни на минуту, будь с ним в одной комнате пока я не вернусь. Если захочешь отдохнуть, обязательно попроси матушку посидеть рядом, она только обрадуется.       Айрис кладет голову ему на плечо, чувствуя поднимающийся внутри страх, но вместе с тем и решимость защищать ребенка любой ценой — даже ценой своей жизни.