Когда приближается гроза

Филипп

      От экзаменов в университете его освобождают благодаря участию в конференциях и из-за семейной ситуации. Спустя примерно неделю после похорон Джеммы Филипп получает письмо от ректора, в котором тот приносит искренние соболезнования и лично сообщает, что переводит его на пятый курс. Письмо также гласит, что при успешном завершении следующего курса ректор будет рад видеть Филиппа в рядах аспирантов.       Слова не трогают его. Он безучастно бросает листок на стол и ложится обратно на кушетку в бывшей спальне матери, где когда-то лежала спящая Джемма.       В свой дом Филипп не входил с момента гибели любимой. У него нет сил войти туда, подняться в спальню, ощутить слабый аромат ее духов, взглянуть на постель, на ее платья и белье... От одной мысли, что это необходимо сделать, ему становится страшно. Кажется, что у него сердце не выдержит и расколется надвое.       Отец, очевидно понимая его состояние, через несколько дней после похорон отправляется в дом вместе с Констанцией, потому что Филиппу, хоть он и отрицает причастность к текущей вокруг него жизни, необходимы личные вещи. Отец располагает его в соседней спальне, заменяет женский столик на письменный и сам расставляет в шкафу принесенные справочники и учебники. Долли он рассчитывает так, чтобы денег хватило на три месяца вперед, пока она не найдет себе новую работу.       — Дом продавать не станем, во всяком случае пока что. Возможно, он еще понадобится для укрытия. Вставай, поедем верхом на пустошь.       Филипп неохотно поднимается. Его руки и ноги будто действуют отдельно от него, и он удивляется этим действиям, как удивляется солнцу, веселым прохожим и детскому смеху вдалеке. В его сером тусклом мире нет места ни радости, ни улыбке. Он, конечно, спит — и проснется, и Джемма снова окажется рядом, скажет, что любит его, прижмется губами к его губам, встряхнет своими темными локонами и посмотрит на него лукаво. Милая, любимая Джемма! Драгоценный камень, который он навсегда потерял.       Альберт бросил ему в лицо обвинения, и Филипп их молча принял: разумеется, Джемма погибла из-за него, из-за его опрометчивости, и он себя никогда, никогда не простит.       Они едут быстрой рысью по песчаной дороге вдоль пустоши. Лошади, радуясь свободе, игриво трясут головами. Небо постепенно затягивается облаками, и поднимается ветер, птицы начинают петь тише, предвещая сильный дождь.       Отец спешивается у кромки леса и, ослабив подпругу Гермеса, пускает того пастись. Филипп неохотно спрыгивает на траву и похлопывает кобылу по блестящей гнедой шее.       — Садись. — Отец достает из седельной сумки клетчатый плед и расстилает у подножия дерева. — Я тебе расскажу, что случилось со мной в двадцать один год.       Филипп покорно опускается на немного колючую шерстяную ткань и опирается спиной о ствол сосны.       Отец некоторое время смотрит на него внимательно, потом, отведя взгляд, негромко начинает:       — Детство мое протекало довольно безрадостно: родители давно перестали любить и понимать друг друга, отец опустился, распускал руки, иногда пил. Ели мы скудно, на одежду тоже практически не хватало денег. Мать наотрез отказывалась просить помощи у семьи, с которой порвала все отношения, а уйти ей было некуда — во всяком случае, она так считала.       Живя в такой атмосфере, я ненавидел отца, к матери я испытывал жалость, но не любовь, мне хотелось, чтобы она решилась бросить отца, но она оказалась слишком малодушной для этого. Неудивительно, что, когда я, блуждая по улицам, только бы не находиться дома, встретил девочку по имени Лили, она показалась мне настоящим ангелом. Ее семья была не так чтобы очень богата, но на ней красовалось явно новое и чистое платье, ее волосы и руки были тоже чисты, а глаза — такие красивые, что я сразу же влюбился в нее без памяти.       Внешне она походила на Айрис Блэк, да и характер был весьма похожим: смелая, уверенная в себе девочка с добрым и справедливым сердцем — моя полная противоположность; ее родители уважали друг друга, а главное — любили своих детей. Мне хотелось быть лучше всякий раз, когда я оказывался возле нее. Я будто становился благороднее, и моя озлобленность к миру смягчалась. Но натура, Филипп, часто одерживает верх над человеком. В какой-то момент мне стало недоставать только дружбы с Лили, мне исполнилось пятнадцать, и сердце мое остро жаждало любви, которой оно до этого не знало. И вот тогда моя натура начала проявлять себя весьма извращенным способом.       Я решил, что вступление в организацию, девизом которой было уничтожение магглорожденных, прибавит мне веса, возвысит, что Лили наконец увидит все мои способности. Я с раннего возраста благодаря матери увлекся темной магией и боготворил зельеварение. Так темная магия и острое желание получить признание легли на одну чашу весов, незапятнанная любовь к Лили — на другую. Думаю, ты понимаешь, какая чаша перевесила. Я назвал свою любимую грязнокровкой и потерял ее навсегда. Я был высокомерен, самовлюблен, я до отчаяния хотел перестать быть тем оборвышем из Паучьего тупика, каким она меня знала.       Филипп тихо произносит:       — Мама тоже магглорожденная.       — Да, а ты, как и я, Принц-полукровка. — Губы отца кривятся. — После того как Лили разорвала нашу дружбу, я ушел с головой в изучение темных искусств, уже не опасаясь ее осуждения, я наконец получил Метку, стал открытым сторонником человека, объятого жаждой власти. А потом я же стал и причиной смерти любимой женщины — ее ребенок оказался тем самым ребенком из пророчества, которое я подслушал. Я умолял своего господина оставить ее в живых, я был жалок, глуп и слеп, жесток, думая, что если спасу ее, она однажды станет моей. Разумеется, женщина, потерявшая сына и мужа, охотно полюбила бы косвенного убийцу своих близких. Но я понял это гораздо позже, и ее уже давно не было в живых. Мой тогдашний господин убил ее, ее мужа, ненавистного мне, но потерпел поражение при попытке убить их дитя. Знаешь почему?       Филипп догадывается.       — Она принесла обряд жертвы?       — Верно.       — Этот ребенок — тот самый мамин друг, о котором ты рассказывал? Гарри.       Он нечаянно говорит отцу "ты", и отец кивает.       — Долгие годы я оберегал жизнь мальчика ради погибшей любви, играя роль двойного шпиона так хорошо, как я умел. И когда я почти умер, твоя мать явилась и спасла меня. Для другой миссии, разумеется. Таким я и предстал перед ней, когда Олливандер вытащил меня с того света.       — И она знала это? О том, что ты чувствовал и как страдал изнутри все эти годы?       — Да. Во всяком случае, основную версию истории. И она сумела полюбить меня такого, никому не нужного, ожесточенного и замкнутого в себе человека, и ее умение сопереживать, ее доброта передались и тебе. Я никогда не был ни по-настоящему добрым, ни милосердным. Я вот к чему веду, сын: я был на твоем месте, и я знаю, что ты сейчас чувствуешь, но ты не должен позволять себе отгородиться от мира, как это сделал я. В отличие от меня, у тебя есть родители, которые тебя любят. Ты оступился во имя благой цели, и ты страшно поплатился за ошибку и самоуверенность, и я не говорю тебе не скорбеть, но очень прошу не уничтожать себя изнутри, как уничтожал я. Когда Гермиона впервые увидела меня после выздоровления, я представлял собой выжженную пустыню с каменным сердцем посередине. Я никогда не имел роскоши поделиться своей болью с другими. Но ты имеешь.       Филипп со стоном закрывает ладонями лицо.       — Я везде, во всем ее вижу, — начинает он сдавленным голосом, а потом по щекам текут слезы, которые он держал в себе эту страшную неделю. — Ощущаю запах ее духов, ее волос, слышу призрачный звук ее голоса, ее смеха...       — Мой бедный мальчик... — Отец обнимает его, как маленького. — Я рядом с тобой, и я всегда тебя поддержу. Я бы многое отдал, чтобы твоя судьба сложилась иначе. Я бы безумно хотел, чтобы твоя мать была здесь сейчас, с нами. И я очень надеюсь, что ты не станешь презирать меня за мое прошлое. Я действительно был весьма отрицательным персонажем, но ты тоже, как и Лили когда-то, заставляешь меня становиться лучше и открывать свою ракушку.       Сквозь призму боли Филипп угадывает, что отец в это мгновение наиболее искренен и открыт перед ним, обнажая свои самые болезненные точки. Он плачет уже не стесняясь, навзрыд, развязывая тугой, почти каменный клубок нитей в груди, и отец крепче прижимает его к себе.       — Полегчало немного? — наконец негромко спрашивает он, когда Филипп постепенно затихает и достает из кармана носовой платок. — Хорошо. Ты помни, что я в любой момент тебя выслушаю, и не стыдись ничего. Все это чушь, будто мужчинам нельзя плакать. Это только ожесточает.       Филипп вытирает платком мокрое лицо и выпрямляется. Поднявшийся ветер треплет его волосы.       — Я отправлюсь с тобой в будущее, обещай мне.       Отец с сомнением качает головой.       — Филипп, я не представляю, что нас обоих там ждет. Ты знаешь, что у меня есть только чертовы две недели. Настроить маховик — сложная, но не самая важная задача, потому что мы обязаны прибыть в самое необходимое для Гермионы время. И никак иначе. Я очень надеюсь, что мы сможем подгадать верный момент с помощью Абраксаса, но полностью полагаться на этот источник информации рискованно.       Филипп задумчиво кивает. Впервые после смерти Джеммы он находит в себе силы подумать о чем-то другом кроме нее.       — Я могу пойти с тобой на разбирательство?       — Нет.       — Господин Блэк очень переживает, наверное. Он ведь считает себя твоим другом.       — Блэк может идти ко всем чертям, — мрачно отзывается отец, взяв в руки веточку и ломая ее пополам. — Я едва не потерял тебя из-за его медлительности. Насчет аптеки можешь не волноваться: я ее выкуплю. Денег у нас достаточно. Твой названный дядя предложил мне хорошую сумму, зная, что ты все равно ничего не возьмешь. А я считаю, что сбережения на черный день в нашем с тобой положении лишними не бывают. Да и работа моя сама по себе приносит неплохой доход; бедствовать не придется.       — Я не предполагал, что дядя будет так открыто выражать скорбь, он всегда казался человеком сдержанным. Я ему за многое благодарен. Джемму он любил как свою дочь, а меня — как сына. Когда он понял, что я беру на себя всю вину за проделки Джеммы, он не наказывал меня, а только строго, пряча улыбку, выговаривал за мое поведение. А Джемма... — Голос Филиппа срывается и дрожит. — Джемма была настоящим сорванцом. Не знаю даже, почему я не влюбился в нее сразу. Возможно, я был под сильным влиянием церковной школы, а там слово "любовь" имеет совершенно иное значение: божественное и бесплотное. Я отчетливо помню то жаркое июльское утро в доме дядюшки, когда я проснулся от стука треснувшего стекла: Джемма сидела на ветке дерева напротив моего окна, качала ногами и бросала мелкие камешки, чтобы разбудить меня. На часах едва пробило шесть. Я везде следовал за ней с удивлением, что можно быть такой жизнерадостной в мире, полном невзгод.       И Филипп прикрывает распухшие от слез глаза. Он убил Джемму своим эгоистичным желанием узнать, кто он и на что он способен. Ростки гордыни, прорезавшиеся в нем, заглушили здравый смысл. Он полагал, что отправился к Селвинам, чтобы уберечь Адриана, но на самом деле он был занят собой, вопреки правильным предостережениям.       Отец некоторое время молчит, поглядывая на него, потом поднимается на ноги.       — Пора возвращаться домой, скоро начнется сильная буря, а укрываться в лесу — не лучшая идея.       Филипп различает всполохи молний на горизонте. Птицы перестают петь, а лошади, прижав уши, тревожно ржут и трутся мордами друг о друга.       — Я плохой, дурной человек? — Филипп перекидывает повод на шею кобылы.       Отец сердито поджимает губы.       — Вздор. Ты просто очень молод.       — Это не оправдывает меня. В конце концов, мне двадцать лет, но не пять.       — К сожалению, нравственный опыт приходит гораздо позже, и чаще всего — путем жутких ошибок и потерь. Я потерял Лили, потому что хотел вознестись и считал, что только Темный Лорд оценит мои таланты; муж Лили потерял жизнь и семью по причине доверчивости и легкомысленности, ты же хотел узнать, что из себя представляешь. Будто я не понимаю, зачем ты отправился к проклятому барону, Филипп. Мы трое — плохие люди?       Они успевают добраться домой до того, как буря обрушивается на Аппер-Фледжи. Джозеф помогает завести лошадей в маленькую конюшню, и под первыми крупными каплями дождя Филипп вслед за отцом входит в помещение аптеки.       Констанция возится на кухне с пузатым чайником, а в гостиной их обоих ожидает одетая в темно-бордовое платье мадам Лестрейндж, просматривая справочник по лекарственным травам. У ее ног лежит Белла, слабо виляя хвостом: она ужасно боится Фобоса, который с грозным видом гоняет ее по всему дому.       — Я слышала о вашем несчастье. — Мадам Лестрейндж встает, шурша платьем. — Прошу извинить, что не явилась на похороны, не терплю массовую скорбь. Могу только пожелать вам сил пережить потерю, молодой человек. А я к вам, господин Снейп, с одним весьма потрясающим предложением. Вчера умер придворный лекарь.       Отец смотрит на нее вприщур.       — Полагаю, вы намекаете, что я должен занять его место? Увольте.       Мадам Лестрейндж фыркает.       — Не будьте остолопом, Мерлина ради. Работа легчайшая, жалованье огромное, со всех сторон почет и уважение, кроме того — утрете нос Министерству. Я прекрасно осведомлена о назначенном разбирательстве и собираюсь на него прийти. Вас я виню только в одном: вы прихлопнули баронишку без моего участия, но, учитывая прочие обстоятельства, я вас прощаю. Если согласитесь, я достану вам бумаги барона, я уверена, что они вам весьма интересны. Что скажете?       Отец холодно интересуется:       — Что вы знаете?       — Достаточно. Яблочко от яблоньки недалеко падает, вот что я точно знаю, господин Снейп, — многозначительно произносит мадам Лестрейндж. — А яблонька всегда хочет уберечь свое яблочко.       — Черт с вами. Что от меня потребуется?       — Явиться послезавтра во дворец к десяти утра, я буду ждать вас в голубой зале. — Мадам Лестрейндж поправляет кружево на корсаже и опускает глаза на Беллу. — Послушайте, ваш жмыр беспощаден к этой славной малышке, житья ей все равно не даст, а я очень неравнодушна к собакам. Могу я забрать у вас девочку?       Филипп садится на корточки возле Беллы и ласково гладит ее по холке. Ему все равно некогда заниматься собакой, да и она с очевидным постоянством болезненно напоминает ему о Джемме.       — Только не обижайте ее, она и так на улице натерпелась страху, будучи щенком. — Филипп передает ей Беллу. — Я нашел ее дрожащей в грязи.       — Ты же моя прелесть. — Мадам Лестрейндж разрешает собаке облизать ей нос. — Не волнуйтесь, она будет жить не хуже королевы. У меня целый особняк и огромный сад, скучать ей не придется, да и собаке необходимо жить со своими сородичами, а не с сумасшедшим жмыром.       — Я вас попросил бы не оскорблять Фобоса. — Отец усмехается, заметив важно входящего в гостиную жмыра с воинственно распушенным хвостом. — Он спас мою жену от вашей ядовитой змеи.       Мадам Лестрейндж оставляет его замечание без ответа и, взмахнув ладонью на прощание, выходит на кривую мощеную улочку и немедленно трансгрессирует.       ...Больше всего Филипп жаждет побыть наедине со своим горем, но идущая вперед жизнь отказывает ему и в этом простом желании. Это тоже удивляет его: день идет за днем, утро сменяет ночь, и в них нет Джеммы, и она уже не знает о том, что происходит в мире. Она навсегда осталась за невидимой чертой и если и приглядывает за ним с небес, то безмолвно, и в его снах не появляется.       В середине июня в королевской академии по подготовке гвардейцев Филипп обязан принять экзамен по фехтованию. Неохотно собравшись и мельком взглянув в зеркало на свою фигуру в черных кюлотах и черном камзоле, Филипп отправляется в душный и влажный после дождя Лондон.       Блэк встречает его у дверей фехтовального зала и протягивает аттестационные листы, вопросительно глядя на него.       Филипп спокойно подает ему руку, и Кастор тут же горячо пожимает ее. Серые глаза его светлеют.       — Я очень рад, что вы на меня не сердитесь.       — На вас? Бог с вами, господин Блэк, я и не подумал бы на вас таить обиду или злобу, да и не на что, только я и виноват, вы же сами понимаете. — Филипп на ходу пересчитывает листы и кладет их на поставленный по другую сторону дверей дубовый стол. — Вы, пожалуйста, простите отца: он одновременно и раздражен тем, что вы не послушались его относительно барона, и сильно огорчен случившимся, и озадачен плохо продвигающейся работой над маховиком. Но он вас по-своему ценит: не ценил бы — продолжал бы общение, будто ничего и не случилось. К людям, к которым он равнодушен или ничего от них не ожидает, отец относится с демонстративным безразличием и снисходительностью.       Блэк выдыхает так шумно, будто с плеч его сняли мешок с камнями.       — Молодцы ваши сейчас прибудут, — говорит он бодро. — Вы только их не жалейте, ставьте, что заслужили, а то возгордятся. Я могу поприсутствовать?       — Разумеется.       Филипп привычно разбивает студентов на пары и вызывает каждую по очереди, называя те упражнения, которые необходимо показать. Кастор, усевшись рядом с ним за стол, внимательно следит за движениями студентов.       — Почему вы ставите Грею "хорошо"? Отлично же вышло.       — Запястье не повернуто как необходимо, оттого есть некая медлительность реакции, — возражает Филипп и дописывает свои замечания в отдельную графу. — Вы же сами просили меня ставить по справедливости.       — Гм. И насколько сильно влияет правильность постановки запястья в реальном сражении? Теория и практика, на мой взгляд, сильно расходятся, когда необходимо защищаться.       Филипп вздыхает. Студенты весь год твердили ему о том же, и он устал повторять, что "своя техника, потому что мне так удобнее" не ведет ни к каким преимуществам, а скорее к трагедиям.       — Если мы с вами сразимся, — безучастно произносит он, — вы проиграете, господин Блэк.       Брови Кастора оскорбленно приподнимаются.       — Неужели? Вы весьма самоуверенны.       — Я знаю, как вы фехтуете. И знаю, почему вы бросили класс Перальты на предпоследнем месяце обучения. — Филипп взмахивает рукой, приглашая в центр класса следующую пару студентов. — Суть не в том, чтобы повторять движения строго по трактатам, они должны быть вплетены в ваше сознание так естественно, будто всегда там были. Если мы говорим об испанской школе, то это значит, что вы не очерчиваете себе круг на земле ни физически, ни мысленно. Круг и его границы двигаются вместе с вами.       Кастор пожимает плечами и продолжает наблюдать за студентами.       — Если хотите, приходите ко мне после обеда и убедите меня в правильности ваших слов, — как бы невзначай произносит он. — Заодно угощу вас чем-нибудь этаким. Айрис вчера заказывала повару персиковый пирог...       — Стоп! — Филипп резко ударяет ладонью по столу. — Господин Фултон, что вы делаете? Вы же убьете соперника. Прекратите размахивать шпагой в этой позиции... Боже мой!       И Филипп торопливо подходит к нему и, взяв у него шпагу, показывает правильное положение корпуса.       — Понятно теперь вам? Точно? Столько раз повторяли. Я бы запретил вам носить оружие до тех пор, пока вы не научитесь думать головой, — сердито восклицает он, возвращаясь за стол. Блэк посмеивается, пряча улыбку. Филипп понижает голос: — Вы сейчас скажете, что я вылитый отец.       — Есть немного, господин Принц.       Филипп недовольно качает головой. Фехтование всегда излечивает его душу, и даже сейчас, когда после похорон Джеммы прошло только две с половиной недели, оно помогает ему ненадолго отвлечься. И он не терпит пренебрежительного отношения к своему любимому занятию.       — Не подозревал, что вы настолько суровы. — Кастор впечатленно встряхивает волосами после оглашения результатов. Студенты взволнованно тихо перешептываются, потом, коротко поклонившись им обоим, одноцветной толпой покидают зал. — А вот и ваш юный протеже.       Филипп неохотно поднимает глаза от бумаг. Киллиан Принц, на ходу поправляя загнувшийся на экзамене воротник рубашки, приближается к нему уверенным шагом.       — Я слышал о вашей потере, господин учитель, — произносит он с сочувствием. — К сожалению, не смог присутствовать на похоронах из-за учебы, но выражаю лично свои соболезнования.       — Благодарю вас, — отзывается Филипп и, поразмыслив, добавляет: — Не хотите немного посидеть со мной в таверне? Я бы хотел узнать, как у вас и вашей семьи идут дела.       Они располагаются в "Белом слоне" и заказывают две порции горячей похлебки. Киллиан выглядит немного смущенным в компании более взрослого родственника, которого явно уважает и даже смотрит с некоторым восхищением. Они едят, обжигаясь, наваристое блюдо и поглядывают друг на друга. Отодвинув пустую тарелку, Киллиан промакивает губы салфеткой.       — Здорово вы сегодня уделали Фултона, сэр. Он все похвалялся, что уж на экзамене вы не посмеете к нему цепляться.       — Отчего же?       — Он тренировался с частным учителем и считает, что преуспел в науке... — Киллиан вдруг обрывает сам себя и тащит часы за цепочку, неприязненно морщится и как-то напряженно выдыхает. — Прошу прощения, сэр, но мне пора срочно бежать.       Филипп смотрит на него с подозрением.       — Что у вас стряслось?       Киллиан колеблется с ответом. Потом, чуть опустив голову, тихо признается:       — Я проигрался в карты. Бес попутал! Друзья постоянно играют, и вот — увлекся. Должен триста фунтов, таких огромных денег у меня нет — maman дает исключительно немного, потому что живем довольно скромно, вся надежда на мою карьеру. И поскольку я не могу вернуть долг, то выполняю разнообразные поручения... Не самые приятные, так сказать, скорее унизительные.       Филипп хмурится. Карточные игры — грех. Дядюшка чуть ли ногами не топал от ярости, когда у кого-то в семинарии обнаруживалась колода.       — Кому вы должны?       — Лорду Уильяму Паркеру. Он учится на последнем курсе академии.       — И что вам поручили сегодня?       — Выбрать лучшую проститутку ему на вечер.       Филипп забывает обо всем на свете от подобного оскорбления: кровь бросается ему в лицо, он вскакивает со стула и бросает на стол шиллинг за их обед.       — Вы с ума сошли, Киллиан! Это погубит и вас, и вашу душу, и вашу будущую жизнь. Я верну ваш долг из своих денег, но вы дадите мне слово, что подобное не повторится.       В глазах Киллиана проступает надежда.       — Вы действительно поможете мне, сэр?       — Безусловно. Забудьте о публичном доме и прочих непотребствах, мы с вами немедленно нанесем один визит — и я надеюсь, все устроится... Что у вас с рукой?       Филипп только сейчас замечает, что Киллиан будто чересчур бережно относится к своей левой руке.       — Поранился на очередном поручении. Пришлось драться, в результате — глубокая царапина, и никак не заживает, а мазь, которую я купил у лекаря, только усугубила ситуацию. Мне кажется, меня начинает немного лихорадить.       Филипп обеспокоенно отвечает:       — Так вот почему вы сегодня были не так сбалансированы в нападении, как обычно. Я ожидал лучшего результата от вас, если признаться. Значит, вас подвела рука. Выше нос, Киллиан, мы и с этой бедой справимся. Идемте.       Первым делом Филипп отправляется в особняк Лестрейнджей. Попросив лакея доложить о визите, он рассматривает богато украшенный золотом, лепниной и статуями холл. Киллиан, стоя неподвижно возле него, только иногда тихонько вздыхает.       Мадам Лестрейндж принимает их в красном будуаре, одетая в зеленое платье. Она полулежит в кресле, положив ноги на пуф, ее темные волосы не убраны в прическу и свободно лежат на плечах, придавая ей более моложавый вид.       — Пришли проведать малышку? — ехидно интересуется мадам Лестрейндж.       — Нет, мадам, пришел попросить у вас покровительства для моего кузена, — Филипп кладет ладонь на плечо смущенного Киллиана. — Студент третьего курса королевской академии, в Хогвартсе учится на факультете Слизерин, скоро ему исполнится шестнадцать. Сообразителен, язык за зубами держать умеет, слову верен, порядочен; правда, соблазны немного тревожат разум, отсюда и небольшая неприятность, из-за которой я решился просить у вас помощи.       Мадам Лестрейндж громко одобрительно смеется.       — Браво! Вы превзойдете свою яблоньку. Умеющий просить и пользоваться связями — по меньшей мере умный человек. Я вам не откажу, возьму мальчишку под крыло. Как тебя зовут, птенчик?       — Киллиан Принц, ваша светлость.       — А! Как же, слышала о вашей матушке, смелая женщина. — Мадам Лестрейндж берет со столика вазочку с виноградом и отрывает ягоду. — Нравится тебе гвардейская служба?       — Да, очень, ваша светлость.       — Хорошо. Подумаю, что с тобой делать, непутевый зеленый юнец. Ступайте оба.       Филипп, коротко поклонившись, вместе с Киллианом трансгрессирует в Аппер-Фледжи и находит отца в аптеке варящим бодроперцовое зелье. Едко пахнет нарезанной мандрагорой и остролистом, вверх от котла поднимается густой пар, заволакивая помещение.       — Где тебя черти носят? — Отец сердито постукивает черпаком по краю котла. — Экзамен должен был закончиться часа два назад. Я уже начал беспокоиться. И кого ты привел вместе с собой?       — Киллиан Принц, — представляет кузена Филипп, и отец немедленно впивается в него глазами. — Ранена рука. Посмотришь? А я ненадолго загляну к Блэкам, скоро вернусь, обещаю.       Кастор принимает его радушно. От пирога и чаепития Филипп отказывается и, осмотрев маленького Адриана, подтверждает, что с малышом все хорошо.       — Излишне не укутывайте: наоборот, навредит, — советует он, возвращая Адриана матери. Миссис Блэк тут же любяще целует ребенка в макушку. — Чтобы меньше болеть, необходимо закаляться, но в меру, разумеется. А если кутать будете, он у вас потом постоянно простуду подхватывать начнет.       Выйдя из детской, Филипп поворачивается к Кастору и, остановившись у большого французского окна, произносит:       — У меня к вам разговор относительно моего кузена и лорда Уильяма Паркера.       Блэк мрачно хмурится и потирает переносицу.       — Мальчишка Паркер совсем потерял понимание того, что такое допустимое поведение. Что произошло?       — Киллиан проигрался в карты — знаю, это не дает ему положительной характеристики, но в его возрасте без должного внимания и влияния со стороны отца подобное неудивительно. Лорд Паркер заставил его выплачивать долг различными услугами — например, посещением публичного дома и выбора для него дамы на вечер.       Кастор тихо переспрашивает:       — Заставил его... что делать?       — Вы не ослышались, господин Блэк.       — Мерзавец! Благодарю вас за информацию, господин Принц, я приму соответствующие меры. Каков подлец! И главное — в Академии его величества. Совсем всякий стыд потеряли... У меня к вам встречная просьба — к счастью, совершенно не касающаяся развязности гвардейцев. Сестра вернулась из Хогвартса на каникулы — привезла практически все "превосходно", но "удовлетворительно" по зельеварению. А вы понимаете, в Слизерине это одна из основных дисциплин, если сейчас все упустит, догнать после окажется невозможно. Я так в свое время проворонил травологию и с тех пор не отличаю календулу от расторопши. Не могли бы вы ей помочь?       Филипп следит за его взглядом: Вероника в розовом платье вприпрыжку носится по дорожкам сада вместе с огромным серым волкодавом, который громко лает, радуясь игре. Ее подруга, Сибилла, напротив, с чинным выражением лица читает на скамейке какую-то толстенную книгу.       — Я попробую, но ничего вам не обещаю.       — Вот и славно. — Кастор поворачивает дверцу и, высунувшись на улицу, кричит: — Никки! Подойди в голубую гостиную, пожалуйста. Да, прямо сию минуту!.. Я вас провожу и оставлю, господин Принц, не стану мешать. Сестра вечно дурачится, если я наблюдаю.       Филипп несколько минут стоит один в комнате, обитой светло-голубым шелком. В просветах у окон, на полукруглых столиках из красного дерева, красуются мраморные бюсты греческих богинь — Афины и Афродиты, и рядом с последним лежит том стихотворений шотландского поэта Джеймса Томсона, умершего в прошлом году.       Филипп открывает страницу наугад и шепотом читает:       "Моя любовь, моя душа,       Скажи, в какой предел небесный       Ты удалилась, поспеша,       Для жизни новой и чудесной?"       Из приоткрытой двери сада вдруг появляется серый волкодав, опережая свою спутницу, и тщательно обнюхивает Филиппа, виляя хвостом.       — Что тебе... О, прошу прощения, сэр, я перепутала вас с братом, — Вероника учтиво склоняет голову, часто дыша. — Чем я могу быть полезна?       Филипп закрывает книгу и кладет ее на место.       — Ваш брат просит меня помочь вам с зельеварением, леди Блэк. Какие сложности у вас возникли?       Она не сразу понимает вопрос, но потом поводит плечом.       — Много, очень много разных сложностей. Понимаете, я считаю, что следовать рецептам досконально совершенно необязательно. А профессор Эрскин наотрез со мной не согласен. Подумаешь, у меня получается немного другое зелье...       — Позвольте, но любой эксперимент строится на хорошем знании основ, — возражает Филипп мягко. — Если хотите, мы разберемся с основами, которые вы, очевидно, не усвоили, а после я научу вас логике экспериментов. Слово лишь за вами.       Вероника несколько секунд раздумывает, глядя на него с интересом и некоторым озорством своими блестящими ореховыми глазами, напоминающими ему глаза его матери, потом уверенно кивает.       — Приходите завтра, сэр. Я найду учебник и подумаю, какие зелья мне совсем не поддавались. Только ни дома, ни у брата, наверное, никаких ингредиентов не найдется.       — Не беспокойтесь, леди Блэк, я все возьму с собой.       ...Отец возвращается с разбирательства с мрачно горящими глазами, но весь его облик олицетворяет торжество победы. Даже его плечи кажутся расправленными больше обычного.       — Итак, я наконец получил и дом, и аптеку в свою законную собственность и послал Диггори, Блэка и всю их министерскую свору ко всем чертям. — Он садится за стол и самодовольным жестом кладет салфетку на колени. Филипп никогда не видел его в таком состоянии. — Предлагаю это хорошенько отметить, сын. Констанция! Несите живее пунш и посидите с нами несколько минут, я должен обсудить с вами одну важную деталь.       Констанция расставляет блюда, приносит кувшин с теплым ягодным напитком, застенчиво улыбается и скромно садится на краешек стула.       — Я вас слушаю, хозяин.       — Видите ли, Констанция, я больше не связан с нынешним Министерством никакими обязательствами, а Министерство будущего меня не достанет — руки коротки. Следовательно, ваш контракт с Министерством тоже закрыт: агентов времени пока что придержат в будущем. Вы уволены, у меня есть с собой соответствующая бумага.       Констанция разом бледнеет и дрожит мелкой дрожью.       — Выходит, я осталась без работы, хозяин? Беда, настоящая беда, а вы почему-то так спокойны и довольны!       — Вы не торопитесь огорчаться. Я вас сейчас же нанимаю и предлагаю вам сорок фунтов в год против ваших прошлых тридцати.       — Святые угодники, да ведь это деньжищи-то большущие, хозяин. — Констанция смахивает слезы благодарности. — Я уже испугалась, что место новое искать придется. А кто меня возьмет в таком возрасте? Да и нехорошие люди попадаются.       — Мы без вас что дети малые, — отец с усмешкой кладет на тарелку мясо и картофель. — Кроме того, вы освобождены от всех условностей контракта. Хотите — замуж выходите, хотите — на танцы ходите, только обязанности выполняйте, как прежде, по дому, и мы будем вполне довольны друг другом.       Констанция хватает его за руку и прижимается к ней губами.       — Благослови вас бог, хозяин, я пойду скорее матушке напишу, что все как нельзя лучше у меня устроилось теперича-то. Уж я боялась, что вас от дел отстранят, а меня к незнакомым людям пристроят.       Филипп провожает ее взглядом и обращается к отцу:       — Неужели и заказы от Министерства брать не станешь? Ведь непременно обратятся.       — Посмотрим. Если заказ меня заинтересует, то возьмусь. Блэк, разумеется, на это намекал прямиком в зале разбирательств, но я сделал вид, что ничего не слышу. — Отец делает глоток напитка и вдруг становится серьезным. — Ты не представляешь, сын, что я чувствую после всех лет, что провел в одиночестве, пытаясь искупить свою вину, рискуя собой и выполняя бесконечные указания. Итак, я полностью свободен, у меня есть собственный дом, работа, которая мне по нраву, и ты. Не хватает только Гермионы, чтобы я мог наконец назвать себя по-настоящему счастливым человеком.       — Мадам Лестрейндж сдержала обещание? Ты получил бумаги барона?       Отец кивает, принимаясь за ужин. Филиппу радостно видеть его таким — немного ожившим после возвращения матери в будущее. Им удалось продвинуться с модифицированием маховика: крупинки песка внутри часов загорелись пурпурным цветом, отзываясь на произнесенное заклинание, а пурпурный, как они предполагают, является индикатором перемещения на пятьдесят лет. До этого дня им удавалось заговорить песчинки лишь на двадцать лет, и они вспыхивали голубым. Следовательно, они на верном пути.       Расположившись в гостиной на ковре у камина, они в компании зевающих и умывающихся жмыров приступают к изучению принесенных отцом документов.       — Что это такое? — Филипп показывает отцу бумагу с какими-то непонятными показателями, очевидно связанными с кровью. — Анализ?       Тот долго вертит листок в руках, придирчиво разглядывая.       — Я никогда не имел дело с маггловскими больницами и их аппаратами. Но думаю, ты прав: вот указана группа крови, а ниже — с полсотни разных показателей. Очевидно, что барон сам путешествовал во времени и разбирался в медицине, во всяком случае, никто иной под его личиной не скрывался: я имею в виду оборотное зелье... Гм. Если я хоть что-то понимаю, группа крови у тебя четвертая. Очень редкая.       — Свою ты, конечно же, не знаешь, а маму не спросить. — Филипп продолжает внимательно изучать анализ. — Лейкоциты и эритроциты мы и в этом веке распознаем в микроскопе, а вот про тромбоциты я читаю впервые.       Отец усмехается.       — Медицина будущего творит великие дела, Филипп. Я повторюсь, что практически с ней не знаком, но уверен, что врачи уже научились пересаживать органы и оперировать самые сложные случаи рака.       — Пересаживать органы? Ты серьезно? Но ведь пациент умрет от болевого шока и возможного сепсиса...       — Анестезия творит чудеса. Слышал краем уха, поверь, я даже не уверен, что называю термин правильно. Человек будто погружается в сон, подключается к каким-то сложным аппаратам, а ты спокойно выполняешь свою работу. Лекарства там таковы, что сепсис практически исключен.       Филипп смотрит на него потрясенно.       — Но ведь это значит, что можно спасти человека во всех тех случаях, в которых в этом столетии врачи бессильны.       — Верно.       — Значит, как бы далеко я ни продвинулся в медицине за всю свою жизнь, я и на шаг не приближусь к двадцать первому столетию. А там творятся настоящие чудеса.       Отец почему-то только пожимает плечами.       — Возможно, сын, именно ты сделаешь то открытие в науке, которое перевернет ее понимание для будущих поколений. Не стоит обесценивать ни себя, ни знания тех, кто умер в естественном ходе истории.       В процессе изучения бумаг они не выясняют никакой новой информации кроме той, что Филипп уже получил от барона: состав крови его и другого ребенка идентичны, а следовательно, и возможности их равны. Но для чего он необходим Грейс Яксли, все еще остается загадкой. Мадам Скитер, шпионящая в доме Мраксов, не приносит никакой полезной информации, кроме рассказов о младенце и участии мадам Яксли в уходе за ним.       — Полагаю, что барон не успел передать вести Абраксасу. — Отец устало вытягивает ноги вперед, опираясь о кушетку спиной. — Завтра я буду у Малфоев, постараюсь вытащить из этого старого хрыча как можно больше подробностей о будущем. Я подозреваю, что теперь, когда барон мертв и его эксперименты остановлены, Грейс из двадцать первого века начнет взаимодействие или сама с собой, или с кем-то другим. Им все еще нужен медальон. Но о тебе они не узнают, и это великолепно: время все еще на нашей стороне.       Филипп с сомнением качает головой.       — Да, два года с небольшим у нас точно есть, если отсчитывать фактический ход времени. Тетка говорит — я спрашивал ее вчера, навещая кузена, — я осиротел ровно под Рождество. Весть о смерти матери ей принесли в самый канун праздника. Значит, в прошлое меня отправят в два года и почти три месяца.       — И изменят твоей тетке память, — мрачно произносит отец, глядя на догорающие поленья в камине. — Я пришел к выводу, что должен рискнуть и отправиться в тот самый день, когда ты оказался в прошлом. Я мог бы проследить за человеком, с которым ты переместился сюда, или хотя бы попробовать узнать его. Ресурсов маховика достаточно для этого, а для сокрытия я использую мантию-невидимку. Но я не тороплюсь осуществлять эту идею: необходимо все хорошенько продумать.       Филипп чувствует смутную тревогу от мысли, что отец отправится в прошлое один. С другой стороны, чем меньше временных парадоксов они создадут, тем это правильнее, и его присутствие выглядит лишним.       — Ты не изменил свое отношение ко мне? — вдруг спрашивает отец, взглянув на него искоса. — Не знаю, слушал ли ты меня тогда, на пустоши...       — Да.       Отец задирает верх рубашки. На бледной коже предплечья из черного черепа выползает змея. Филипп впервые рассматривает ее неторопливо, думая, что же мог предлагать человек, что ставил ее, в ответ на подобную преданность.       — Она не сотрется, даже когда я постарею, разве что немного потускнеет. Вечное напоминание о моем падении на сторону зла.       — Если ты хотел спросить, не осуждаю ли я тебя за прошлое, — нет, отец. Прошлое необходимо оставить в прошлом. Как говорится, есть время разбрасывать камни и есть время собирать камни.       Отец криво улыбается. Все задушевные разговоры даются ему очень тяжело.       — Я рад, что ты мудрее меня, сын.       Филипп ложится в постель и достает из-под подушки медальон с портретом Джеммы. Приоткрыв створку, он целует изображение ее улыбающегося лица и желает ей спокойной ночи. Уснуть получается, только держа медальон в ладони, поблагодарив господа за то, что он послал ему сил пережить еще один день без Джеммы. Ночь все еще остается самым одиноким, бесконечно тянущимся временем и одновременно самым трудным.       Филипп заставляет себя закрыть глаза и постепенно проваливается в сон.

Элизабет

      Агата принимает ее с большим удовольствием, располагая в одной из самых просторных комнат в особняке, и Элизабет ее понимает: если проводить столько времени дома с детьми, то будешь рада любому гостю. Агата уже носит второго ребенка, и вся забота о доме, о ползающем малыше, о приемах по выходным лежит на ее хрупких плечах. Ее муж Сэмюэль чрезвычайно занят политическими делами и благоустройством города: жизнь губернатора не приспособлена ни к спокойному семейному счастью, ни к уютным совместным вечерам. Они, разумеется, случаются, но не так часто, как хотелось бы бедняжке Агате. Ее характер полностью противоположен Элизабет, и для нее счастье заключается в добром и ласковом муже, здоровых веселых детях и хорошем настроении семьи.       Однако деятельный муж время от времени подсаживает в ее голову некоторые занятные идеи вроде создания дополнительной школы для девочек, и Агата находит их весьма интересными.       — Я привезла чертежи и немного денег для первого этапа работ. — Элизабет с удобством устраивается на широком сером диване в гостиной и открывает кожаную папку. — Остальную сумму вы сможете получить в банке на свое имя. Как вы себя чувствуете?       Агата садится в кресло и нежно кладет ладонь на уже начавший показываться живот. На самом деле Элизабет совершенно плевать на самочувствие губернаторской жены, но из вежливости она выдавливает из себя учтивость и мнимую заботу. Дружить с кем-либо из женщин не входит в ее планы, а заниматься бабскими сплетнями ей попросту скучно.       Бабскими!       Элизабет насмешливо улыбается: отвратительные словечки Корвина начинают проникать в ее вышколенный гувернантский язык.       Но Агата принимает ее улыбку на свой счет и с неожиданной живостью отзывается:       — Очень хорошо, миссис Мортон, лучше и не бывает. С первым все как в тумане ходила, есть не могла, а сейчас и сплю долго, и аппетит прекрасный. Наверное, девочка родится: мальчишки, говорят, часто матерей мучают. Я уж и имя подобрала: в вашу честь назову, вы такая бойкая и смелая — честное слово, восхищаюсь. Я трусишкой была всю жизнь, пока замуж не вышла за крепкое мужнино плечо. Как идут дела у господина Мортона?       — Благодарю вас, очень хорошо.       Корвин настойчиво просил и убеждал ее не оставлять Филадельфию, но Элизабет осталась непреклонна, и даже письмо от директрисы Ильверморни не изменило ее планов отправиться в Чарльстон. Сперва — основные дела, а затем — второстепенные. Тем более что Ильверморни расположена в Массачусетсе, и она сможет заехать в школу на обратном пути.       Элизабет все еще чувствует себя уязвленной признанием Корвина о прикосновении к другой женщине; она слишком умна и прагматична, чтобы надеяться на романтическую любовь между ними, но делить свое чудовище ни с кем не собирается.       Впрочем, опасения Корвина относительно безопасности ее пребывания в Южной Каролине небезосновательны: губернатор Джорджии всерьез ожидает вторжения испанцев на свою территорию, а это может произойти в любой момент. Чем закончится столкновение двух сторон — неизвестно, но если испанцы одержат верх, то смогут продвигаться дальше по материку в любую сторону.       После приятного обеда они с Агатой отправляются в коляске к месту, где предполагается построить небольшую школу высотой в два этажа и с несколько удлиненным фасадом. В городе, конечно, уже есть школы, но обучаются там только мужчины.       Элизабет нравится Чарльстон — старинный южный городок, где рост населения не так заметен, как в Филадельфии, отчего он выглядит уютным и домашним. Жизнь, разумеется, кипит и здесь, но переселенцы не задерживаются надолго, стремясь добраться до более прибыльных мест.       Обговорив с одним из представителей строительного департамента сроки, внутренний и внешний вид здания согласно чертежам, Элизабет предлагает Агате недолго прогуляться у моря, чтобы подышать прохладным ветром. Июнь что в Филадельфии, что в Чарльстоне стоит довольно жаркий, а морской бриз напоминает о давних приключениях вместе с братом на борту "Морской девы". От него давно нет никаких новостей, но почта добирается слишком долго; скорее всего, и в его семье ожидается пополнение. Зато вчера она наконец получила письмо от матери, в котором та сообщает о своей блестящей и окончательной победе над фавориткой короля и возвращении на ее место.       На террасе дома их встречают двое мужчин: одетый в светлый камзол губернатор Сэмюэль и Корвин, весь в дорожной пыли, держащий в руках шляпу.       — Мы немножко прошлись по набережной, дорогой. — Агата торопливо подает руку мужу для поцелуя. — Там чудесный ветерок.       — Мы так и предположили с господином Мортоном. — Сэмюэль кланяется Элизабет, и та едва заметно кивает в ответ. — Думаю, не предложить ли гостям холодный чай и легкие закуски. Впрочем, господин Мортон только с дороги и наверняка голоден; проси Джона подать обед.       — Я только попрошу вас дать мне провести с женой несколько минут наедине в вашем скучном саду. — Корвин спускается навстречу Элизабет, победоносно смотрящей на него. Он здесь, он приехал к ней. — Мы присоединимся как раз к подаче блюд.       Сад действительно скучен, потому что ничем не отличается от точно таких же садов, разбитых у домов знати. Качают головками розы всевозможных цветов и белые пионы, зацветает жасмин. Песчаные дорожки вьются среди клумб, уводят в глубь, где уже можно скрыться от любопытных глаз хозяев дома.       Корвин останавливается и хрипло, с отвращением произносит:       — Твоя взяла, пташка.       — Я вижу.       — Примчался, как щенок с поджатым хвостом. Довольна?       — Очень.       — Ждала меня, стало быть?       — Конечно.       — Ну, иди ко мне. — Он привлекает ее к себе и целует в губы, раскрывает их и языком проникает внутрь ее рта. Элизабет не поощряет его стоном — пусть старается. Ладонь его, скользнув по спине, спускается вниз, сжимает ее ягодицы через серую юбку платья. — Чертова лисица, крепко привязала меня к себе. Даю слово, ни к одной бабе не притронусь нарочно, даже ручку не поцелую. Тебя всего лишь двое суток дома не было, а я уж извелся весь.       — И чем это я тебя привязала, скажи на милость? — Элизабет вытирает платком губы. — Постелью? Или ты еще что-нибудь во мне ценишь?       Корвин зло сверкает глазами, будто она оскорбила его этим вопросом.       — Дура, раз думаешь, что меня интересует только то, что у тебя там между ног. Очень сладостное местечко, не спорю, но я таких дюжину найти могу, особенно за золотишко.       — В том и дело, что за деньги да под принуждением тебе не интересно, тебе непременно нужно, чтобы всякие пошлости женщина с удовольствием вытворяла, а я их с удовольствием и выполняю...       — Великолепно. Ты великолепная самочка. Стонешь так, что меня в дрожь бросает. — Корвин приобнимает ее и гладит грудь под корсетом. — А все-таки не это мне по-настоящему нужно. Ты нужна — с умом своим мужским да с характером. Не настолько я глуп, чтобы себя браком с обычной шлюхой связывать, нет, пташка, я в первую очередь свою черную душу с твоей душой навсегда связал.       Элизабет выскальзывает из его объятий, но Корвин с силой удерживает ее за запястье.       — Прощен?       — Первый и последний раз.       — Ну-ну, слово дал — сдержу, стало быть, да и плевать мне на других баб.       Элизабет берет его под руку и расправляет плечи.       — Тебе придется хорошенько постараться, чтобы я простила тебя до конца, — произносит она игриво и как бы невзначай, зная, что это доводит его до исступления. В постели он главный, и любой намек на ее верховодство вызывает в нем желание немедленно подчинить ее себе.       — Сучка! — отзывается он бешеным шепотом, потому что они уже подходят к террасе, где их приветствует лакей. — Ты свое получишь, клянусь.       Такой тон обычно предвещает грубую и жаркую близость, однако, вопреки ожиданиям Элизабет, Корвин ласкает ее так медленно, что превращает их игру в сладостную пытку.       — Пожалуйста, пожалуйста, прикоснись ко мне, — выдыхает она в изнеможении, когда он снова останавливается. — Возьми меня как ты любишь.       — Гм. Я достаточно хорошо стараюсь?       — Пожалуйста, — повторяет Элизабет, прикрыв глаза. — Я сейчас с ума сойду.       Он резко переворачивает ее на живот и, широко раздвинув ее ноги, оказывается внутри нее одним размашистым движением.       Элизабет вскрикивает от нахлынувших ощущений, Корвин шепчет ей на ухо всякие пошлости, сжимая пальцами ее запястья, и им обоим требуется не дольше нескольких минут, чтобы достичь пика наслаждения.       В одной из соседних спален громко плачет малыш. Завернувшись в тонкое одеяло, Элизабет полусонно спрашивает:       — А ты хочешь наследника? Здесь, в колониях. Беата, наверное, уже родила тебе внука, но он так далеко.       Корвин некоторое время молчит. После страстной близости ему необходимо время на восстановление.       — А ты, лисица, никак надумала матерью стать?       — Даже если бы и надумала, то маловероятно, что я смогла бы ей стать.       Корвин приподнимается на локте, хмуря кустистые брови.       — Это почему же?       — Мое детство и юность прошло в приюте, если ты не забыл. Мы спали в ледяных комнатах, мылись в холодной воде, мерзли на улице на прогулках, недоедали и едва держались на ногах большую часть жизни в этом омерзительном месте. Я сомневаюсь, что после таких нечеловеческих условий мое тело предназначено для рождения ребенка. Если ты огорчен...       — Я не огорчен. Тем более все это слова, ты не знаешь, насколько ты плодовита на самом деле. — Корвин устраивается поудобнее на подушке и закладывает руку за голову. Из подмышки торчит густой пучок темных волос, пахнущих мускусным потом. — Безусловно, родить наследника для нашего имения было бы неплохо. Проблема с наследниками лишь в том, что иногда из них вырастают полные идиоты и уроды.       Элизабет неохотно вспоминает жесткий, ненавидящий взгляд Мориса.       — Ты сейчас спросишь, что я чувствовал, когда убил собственного ребенка. Это была крайняя мера, пташка, даже монстрам не так просто избавиться от своей плоти и крови. Но он зашел очень далеко и зашел бы еще дальше. Я подозревал, что он способен убить Беату и сделать эту идиотку Пруэтт своей подстилкой, а после — выкинуть, когда она уже превратилась бы в ничто. Мраксы могли закончиться на абсолютном мерзавце, а я не мог этого допустить. Доволен ли я? Отнюдь.       Элизабет молчит, не говоря ему о том, что дети вырастают уродами не просто так: у всего есть своя причина.       Корвин обнимает ее своей мощной лапой и придвигает поближе к себе.       — Слыхала, что Сэмюэль говорит об испанцах? Собаки эти собираются отхватить здоровый кусок наших земель. Если губернатор Оглторп начнет сбор войск, я обязательно присоединюсь. Хочу порвать пару десятков глоток — насколько хватит сил.       Элизабет поглаживает пальцами его гладковыбритую щеку.       — Оставишь меня одну?       — Мужчины сражаются, бабы дома сидят — так испокон веков было. Ничего со мной не случится: мое время умирать еще не пришло, пташка. Беспокоишься, что ли?       — Да. И я все еще не удовлетворена до конца. А кто-то обещал хорошенько стараться...       — Ляг на спину и раздвинь ноги...       — Нет. — Вместо этого Элизабет уверенно скользит ладонью вниз и обхватывает мощное мужское достоинство Корвина. — Раз уж мы доказываем, кто здесь главный, то я, пожалуй, беру инициативу в свои руки.       Корвин довольно смеется.       — Развратная девка!       Его несложно возбудить: несколько напористых движений рукой, а потом губами — и он уже постанывает от желания.       И тогда Элизабет садится на него сверху: она видела такое непотребство в каком-то плохо пропечатанном журнале, который конюх отобрал у своего десятилетнего сына и бросил возле седел и уздечек, а она случайно задержала на нем взгляд дольше необходимого.       Корвин глухо шепчет:       — Что, решила оседлать своего жеребца?       — Верно. — Она начинает двигаться, покачивая бедрами и хватаясь за высокую спинку кровати. — Теперь я тобой владею. Вот как!       Оба вскрикивают одновременно, и Корвин, поглядывая на нее с каким-то не замеченным до этого момента восхищением, переворачивает ее на спину и целует. Элизабет зарывается пальцами в его волосы, вся отдается щемящему чувству то ли страсти, то ли любви, целуя его в ответ и жадно, и нежно.       Разумеется, Корвин оказывается категорически против того, чтобы она посещала Ильверморни, но Элизабет заявляет, что вражда Мраксов с Сейрами совершенно ее не волнует и уж точно не касается ее саму. Даже дьявол ее не остановит: она намерена посмотреть на школу изнутри хотя бы из чистого любопытства.       — Проклятая старуха науськает тебя против меня, попомни мое слово, — ворчит Корвин, не в силах совладать с ее напором. — Чтоб она сдохла уже поскорее! Не понимаю, откуда у нее такая живучесть.       Элизабет пожимает плечами: долголетие среди волшебников действительно удивляет своей неравномерностью: кто-то может дожить и до ста пятидесяти лет, а кто-то умирает в семьдесят. Неизвестно, кому из них больше везет.       Корвин провожает ее практически до самой школы, продолжая ворчать на протяжении всего пути, и остается ждать в деревушке Лансборо, расположенной недалеко от горы Греймлок.       В Ильверморни учится гораздо меньше студентов, чем в Хогвартсе, и это объясняется и невысоким статусом школы, и предпочтением родителей выбирать Хогвартс, Шармбатон или Дурмстранг: целые поколения волшебников выпустились из этих стен. Но некоторые все же отдают своих отпрысков в колониальную школу, боясь расстояний.       Элизабет входит в круглый холл со стеклянным куполом; он не производит никакого особого впечатления и не создан, чтобы впечатлять. Как и многое в колониях, школа построена для выполнения определенных задач, и внешний вид ее играет лишь второстепенную роль. Встретивший ее человек, исполняющий роль кого-то вроде дворецкого или управляющего, проводит ее в небольшой полутемный кабинет, на зеленоватых стенах которого висят красно-золотые полотна с гербами местных факультетов: Пакваджи, Вампус, Птица-гром, Рогатый змей. Элизабет больше прочих привлекает именно Птица-гром, олицетворяющая душу и авантюризм, что отзывается в ее мятежном сердце.       Директриса школы, Изольда Сейр, сидит за громадным столом, склонившись над бумагами. Седая голова ее трясется, и длинные изумрудные серьги трясутся ей в такт. Она производит впечатление человека, живущего глубоко в собственном мире и старающегося оградить себя от излишней суеты и новых знакомств.       — А, миссис Мортон, — слегка скрипучим голосом произносит она и прижимает к глазам лорнет, чтобы получше разглядеть гостью. — Прошу вас, садитесь. Уж много я наслышана о ваших головокружительных успехах, а у нас преподавателей совершенно не хватает, так решила на вас посмотреть, выйдет ли что-нибудь путное.       — Вы сомневаетесь в моей компетенции, мадам?       — Скажем, женщина, добровольно вышедшая замуж за Корвина Мракса, вызывает у меня серьезные опасения. Она или наивная дура, или крайне хитра и изворотлива. Склоняюсь ко второму, наблюдая за вашими действиями в Филадельфии. Впрочем, преподаванию в школе это не помешает.       Элизабет невозмутимо кладет руки на колени.       — Если вы намерены снова предложить мне читать историю магии...       — О нет, нет. Историю магии читаю я сама, а вы способны на большее. Я предложила бы вам должность декана факультета Птицы-гром и одновременно преподавателя Заклинаний. Уверена, вы справитесь: вашей жажды деятельности хватит с лихвой на несколько дел. Студентов на данном факультете всего пятеро, и Заклинания будут по вторникам, средам и пятницам вечером.       Элизабет недоуменно приподнимает брови, но директриса рассерженно взмахивает лорнетом.       — Подумайте, прежде чем отказываться, миссис Мортон, хорошенько подумайте. Третьего предложения не поступит. В школе для вас всегда найдется кров, пища и доброта — при условии, что они вам понадобятся. А однажды они могут вам понадобиться. Даю вам неделю на размышления.       Элизабет с некоторой предвзятостью осматривает школу вместе с одним из молодых преподавателей. Ильверморни не может похвастаться ни размерами, ни величием, ни славой Хогвартса — но это, разумеется, временно. Если число переселенцев растет, то вырастет и число учащихся, а с ними и репутация школы. Старушка права: есть над чем подумать. Ухватить за хвост то, что в будущем принесет успех, — большая удача. Везет тем людям, которые чуют успех задолго до его наступления.       Прощаясь с Элизабет в круглом холле, преподаватель защиты от темных искусств Фонтейн холодно интересуется, задавая ей неожиданный вопрос:       — Какие отношения вы имели с убитым Фрэнком Боунсом, миссис Мортон?       Элизабет и бровью не поводит под его пристальным взглядом.       — С чего вы взяли, что его убили?       — Это очевидно, миссис Мортон. И я уверен, что вы приняли в его убийстве непосредственное участие. Впрочем, мы не на допросе — пока что. — Он слегка приподнимает шляпу и учтиво открывает перед ней тяжелую дверь.

Гермиона

      К неудовольствию Джинни, Рон все же приглашает Сьюзен на Рождество в дом Поттеров на площади Гриммо под простым и незатейливым предлогом, что ей не с кем отмечать праздник, а в Рождество никому нельзя быть одиноким.       — Поэтому она так улыбается, — насмешливым шепотом произносит Джинни, внося в гостиную пирог с почками на стеклянном подносе. — Она очень одинока, разумеется.       Гермиона смотрит на нее укоризненно.       — Перестань. Это же Сьюзен, и мы все друг друга столько лет знаем, мы сражались на одной стороне. Я совсем не ревную: они просто хорошо проводят обеденные перерывы, ничего больше.       Джинни ставит горячий поднос на вязаную салфетку и смахивает прядь волос со щеки.       — Ты раньше не была такой бестолковой, — замечает она тихо. — Что между вами происходит?       — Ничего. Ничего не происходит, вот в чем дело. Мы с Роном живем как брат и сестра с самого моего возвращения. Я не думаю, что мужчине его возраста это идет на пользу, если ты понимаешь, о чем я.       Джинни настороженно хмурится. За ее спиной слышится негромкий смех Сьюзен и голоса Гарри и Рона. К девяти вечера к ним должны прийти Билл, Флер и Джордж с Анджелиной. Перси, который перестал появляться на семейных встречах, даже не прислал поздравительной открытки.       — Настоящий свинтус! — Джинни рассаживает всех за столом так, чтобы Сьюзен оказалась на противоположном от Рона краю. — Заметьте, в нашей семье все-таки не обошлось без черной овцы. Мама с папой, наверное, опять переживают.       Гермиона молча подцепляет вилкой подогретое пюре. Миссис Уизли ни разу не навестила ее с тех пор, как родился Филипп, а когда Рон возвращается из Норы, его лицо говорит само за себя — даже добавить нечего. Однако ее это не огорчает, ведь у нее есть другая задача: охранять ребенка всеми силами и при этом каким-то образом не просто держаться на плаву в Министерстве, а идти вперед в сложной политической игре, высоко подняв голову. Иногда у Гермионы остается только одно желание: уткнуться лицом в подушку, заткнуть уши и хорошенько выспаться.       И Джинни, угадав ее состояние, после ужина и короткого обмена подарками предлагает ей отправиться отдыхать.       — Дом защищен всем, чем только возможно его защитить. Воландеморт не смог пробраться сюда, и никто не сможет. Спи спокойно и ни о чем не думай. И помни, что я всегда тебя поддержу.       Гермиона благодарно целует ее в щеку и, поднявшись на третий этаж, кормит и укладывает Филиппа в старинную колыбельку Блэков, невольно вспоминая об Айрис. Гриммо в самом деле окутывает ее атмосферой спокойствия, и тревога, так часто подступающая к ее сердцу, ненадолго исчезает. Жаль только, что портрет Кастора они так и нашли: возможно, Сириус выбросил его или сжег в порыве гнева.       Гермиона около получаса проводит в душе, оставив дверь открытой так, чтобы посматривать на колыбельку, но при этом и позволить себе расслабиться под горячими струями воды.       До следующего кормления у нее есть еще три или четыре часа. Забравшись в теплую постель, Гермиона откладывает грелку, с наслаждением заворачивается в одеяло и прикрывает глаза.       Интересно, чем сейчас занят Северус в Аппер-Фледжи. Они не виделись уже целый год. Чертов год!       Иногда Гермиона злится на него. Почему он не приходит за ней? Почему он так долго разбирается с маховиком? Жив ли он?       Иногда она впадает в отчаяние.       Он не починит маховик, никогда. И всю свою оставшуюся жизнь она проведет без него. В одиночестве и болезненных воспоминаниях о коротком счастье.       Иногда он нужен ей прямо сейчас. Если бы он только появился перед ней! Она бы обвила его руками и ногами, как дьявольский силок, и задушила, замучила, утомила своей любовью и нежностью.       Гермиона резко просыпается от громкого яростного шепота Джинни возле двери и голодного плача Филиппа. Часы на каминной полке показывают три часа ночи, и Гермиона, широко зевая, босиком проходит по ковру, улавливая только обрывки разговора.       — Я не потерплю подобное в своем доме!       Голос Гарри пытается ей возразить.       — Он пьян, ты что, не видишь?       — А ты не защищай его! — Восклицает Джинни гневно. — Я с самого начала знала, что этим все закончится. У Гермионы на руках трехмесячный ребенок, она еле на ногах стоит по вечерам, а он целуется со Сьюзен на прощание! Можно хотя бы делать это не у всех на виду?       — Я не пьян. Я выпил всего два коктейля, чтобы ты знала. И да, мне в самом деле нравится Сьюзен. — Рон повышает голос. Наверное, чтобы Гермиона точно его услышала. — Оставь меня в покое, Мерлина ради.       Он входит в спальню и раздраженно прикрывает за собой дверь. Гермиона, аккуратно приложив малыша к груди, смотрит на него одновременно вопросительно и понимающе. Этот момент был предопределен с того самого дня, как она переместилась из прошлого, истекая кровью физически и духовно. Можно было пытаться, врать самим себе, строить иллюзии, но каждый шаг вел их сюда, к окончательному поражению.       — Рон, мы оба знаем: у нас ничего не вышло. Мы старались...       — Мы? Я. Я старался, а ты и пальцем не пошевелила. — Рон стаскивает футболку через голову. — Ты все это время жила и живешь с надеждой, что твой чертов Снейп вернется и сделает тебе еще парочку детей. Ты ни разу не поцеловала меня искренне. Я ведь помню, какими были твои поцелуи сто лет назад, когда мы были совсем юными. Я могу сравнить, Гермиона. И знаешь, у меня нет больше сил. Я сломался. Я наивно думал, что один за двоих смогу все вытащить, потому что люблю тебя, но я почему-то не ощущаю этой любви больше. Она вдруг куда-то ушла. А пришло желание сбежать от той боли, которую ты мне наносишь каждый проклятый день. Вот, пожалуйста: огневиски — один из вариантов моего побега.       — Очевидно, Сьюзен тоже входит в набор.       — Тебя это не касается, тебе ведь наплевать. — Рон сердито взъерошивает рыжие волосы. — Давай лучше спокойно подумаем, как мы будем дальше жить. Во всяком случае, с этой минуты я предлагаю перестать притворяться и делать вид, что мы семья. Просто останемся друзьями — честно и без прикрас. Для всех остальных мы все еще женаты, и это даст тебе возможность избежать лишних вопросов и подозрений со стороны Яксли. И, Мерлина ради, не думай плохо о Сьюзен: я едва уговорил ее прийти, она очень переживает, что ты неправильно ее поймешь.       Гермиона сонно хмыкает.       — Я не имею ничего против Сьюзен. Она замечательная девушка и прекрасный сотрудник. Только не стоит использовать ее вместо пластыря, Рон. Что касается остального — я поживу немного на Гриммо, если Джинни с Гарри захотят меня приютить. Я тоже... Я тоже устала, Рон. И от собственного чувства вины в том числе. Я виновата перед тобой, Филиппом, Северусом и перед самой собой. И я будто в вечном дне сурка, и из него не выбраться, а мне нужны силы, чтобы сражаться дальше.       Плечи Рона опускаются, как опускаются плечи человека, покорно принимающего поражение. Подойдя к Гермионе, он обнимает ее сзади за талию и прижимается щекой к щеке.       — Я тебя люблю, — сдавленным шепотом говорит он. — И малого, конечно. Я к нему привязался.       — Я тоже тебя люблю, — отвечает Гермиона, понимая, что именно он хочет ей сказать. — И я за все тебе благодарна.       — Я думал, у нас будут свои дети.       — И я.       — Мальчик и девочка.       — Да.       Рон долго молчит, продолжая ее обнимать. Его горячее, отдающее запахом огневиски дыхание обжигает щеку.       — У меня ощущение, как будто сердце сейчас лопнет.       — Я знаю, о чем ты говоришь, правда.       Он вдруг разжимает руки и, взяв одеяло и подушку, уходит спать в кабинет.       ...Джинни с большим энтузиазмом воспринимает ее просьбу устроиться на Гриммо на неопределенное время, и Гарри ее радушно поддерживает, уверяя Гермиону, что она нисколько не помешает их семейной жизни. Время непростое для всех, а решать сложные вопросы легче всем вместе. Никто не узнает, что ей на самом деле невыносимо хочется закрыться в своей ракушке и никого внутрь не впускать.       — Ты не переживай, я присмотрю за обоими, давно хочу примерить роль многодетной матери, — Джинни улыбается спящему Филиппу. — А ты тем временем сможешь спокойно отлучиться в Министерство на пару-тройку часов. И думать не смей, что мне тяжело, я обязательно скажу, если что-то пойдет не в ту сторону.       Гермиона молча обнимает ее и долго не отпускает, стараясь не разрыдаться. С тех пор как она вытащила Северуса из Визжащей хижины, ее понимание мира и людей в нем так изменилось, что теперь прошлая она кажется себе ребенком. Какая все-таки запутанная жизнь. Справедливость и правда у каждого своя — раз. Два — они все действительно выросли. Не из-за того, что случилось на войне, а из-за того, что случается во взрослой жизни. До рождения Филиппа она как-то не до конца осознавала это, и теперь отчего-то лучше понимает Северуса и все его страхи.       Первое, что делает Джинни, когда Гермиона наконец перебирается на Гриммо со всей тонной нужных, запасных и вовсе бесполезных вещей, это вручает обоих детей миссис Уизли и с горящими от предвкушения глазами похищает подругу, перемещаясь в центр Лондона. Джинни тоже изменилась после появления Джеймса: она стала мягче, но, с другой стороны, более уверенной в себе и в своей роли жены главного мракоборца и хозяйки большого дома. Но в Молли Уизли она не превратилась: Гарри по-прежнему задает направление их семье и ведет ее за собой, но при этом уступает жене право обустраивать их внутреннюю жизнь по ее вкусу. У них получается балансировать, не прилагая к этому никаких особенных усилий, потому что они доверяют друг другу настолько, насколько это возможно.       Но у Джинни есть и свои трудности, которые она тщательно скрывает ото всех, кроме Гермионы.       — Я иногда представляю, что с ним может случиться, — говорит она тихо, когда они усаживаются за столик в кафе и заказывают чай и безопасные для кормящих мам сладости. — С ним может произойти столько всего ужасного, что если я начинаю думать об этом, у меня трясутся все внутренности. Как будто бладжер прилетает в спину и парализует, понимаешь?       Гермиона кивает. Безусловно, она понимает. Страх за Северуса преследует ее давно, и даже осознание того, что он владеет палочкой лучше всех из тех, кого она сейчас знает, не помогает избавиться от сдавливающего горло чувства. Он далеко, очень далеко, а она беспомощна.       — Что ты собираешься делать с Грейс? — Джинни помешивает чай ложечкой. Ее красивые рыжие волосы волнами лежат на плечах. — Убьешь ее, если подвернется случай? Вернее, не так — сможешь убить?       Гермиона смотрит сквозь нее, пытаясь найти ответ на этот вопрос внутри себя.       — Знаешь, что я поняла, когда впервые увидела Джеймса в больнице и взяла его на руки? — Продолжает Джинни ненавязчиво, не дожидаясь ее слов. — Что мой собственный ребенок для меня важнее благополучия остального мира. И я нажала бы на курок без каких-либо раздумий. Я догадываюсь о твоих сомнениях, Гермиона. Вы с Гарри этим похожи — стремлением к милосердию, кто бы перед вами ни стоял.       — Чтобы нажать на курок и попасть в цель, необходимо приблизиться к Грейс, а это очень непросто, — отзывается Гермиона задумчиво. — Но я постепенно прихожу к выводу, что этого не избежать. Я должна сделать шаг и выйти из тени, чтобы быть у Грейс на виду.       — Тебе хватит сил?       — У меня нет выхода. — Гермиона поводит плечами. — И есть одна идея, очень плохая и очень опасная.       Джинни заправляет прядь волос за ухо и закатывает глаза.       — Какая?       — Я хочу сыграть на ее боли. Я очень много размышляла о способах подобраться к Грейс как можно ближе, но сработает только один. — Гермиона ни с кем еще не делилась своей идеей, и теперь, озвучивая ее, снова убеждается в ее правильности. — Я убеждена, что все, что она делает, — из-за того, что с ней случилось в юности. Из-за того укуса вампира. Ее предали, а предательство создает монстров.       Джинни сперва собирается ей возразить, уже вдохнув надушенный воздух кафе, но потом останавливает себя и опечаленно качает головой.       — Ты права. Что мы точно знаем? Что ей нужен твой сын. Значит, ты обязана выяснить, зачем он ей понадобился, верно? Это единственный способ оградить его от беды — проникнуть в настоящие планы Яксли. Вот только задуманная игра и вправду очень опасна. Ты скажешь Гарри или Кингсли?       — Не уверена. — Гермиона отламывает кусочек печенья. — Вернусь к этому после второй встречи с Беатой. Почему она смогла преодолеть то, что сделал с ней отец, а Грейс — нет?       — Никто тебе не ответит. Говорят, у самых злостных убийц отсутствует умение сопереживать. И чужая боль вызывает у них все что угодно, кроме сочувствия. — Джинни подпирает голову ладонью. — Ты еще не забывай об этой весьма странной парочке — Беата и Сивый. В жизни не поверю, что между ними настоящая любовь. Возможно, только взаимовыгодное сосуществование...       — Дамблдор сказал бы, что любовь имеет множество форм.       — Дамблдор! Его ребенка не кусал Сивый. Хорошо и приятно рассуждать о великом и масштабном, когда тебе нечего терять. Даже к своей смерти он успел подготовиться.       Гермиона обхватывает голову руками.       Периодически ее посещает желание прийти к портрету Дамблдора в Хогвартсе и поговорить, просто поговорить с ним о том, что происходит в Англии. Но она раз за разом откладывает его на более удачное время, подсознательно боясь попасть под влияние человека, которому слишком доверяет, потому что это самый удобный путь.       Джинни будто угадывает ее мысли:       — Интересно, а портрет Снейпа исчез из Хогвартса?       — Наверное. Ведь на могильной плите исчезли даты.       Джинни складывает грязную посуду на поднос и поднимается, вдруг весело подмигивая Гермионе.       — А теперь мы пойдем за покупками! Вдвоем. Купим все, что захотим. В конце концов, мы ведь женщины, а не только круглосуточные мамы, правда? Уверена, тебе нужен новый комплект белья. Если вдруг твой Снейп явится даже в самый неподходящий момент, ты будешь готова. А еще у меня есть чудесный комплекс упражнений для фигуры, вроде интенсивной разминки перед тренировкой по квиддичу — сама думаю начать заниматься.       Гермиона пунцово краснеет и отводит взгляд от смеющейся Джинни. С рождения Филиппа она совершенно не думает об этой стороне жизни, посвятив себя и свои мысли материнству.       ...Письмо от Беаты приходит только к апрелю. В лондонской опере дают новую постановку "Трубадура", и вся театральная элита устремляется в зал, чтобы оценивать, критиковать или рукоплескать.       Одновременно с посланием Беаты, внутрь которого вложен билет в ложу первого яруса, приходит и письмо от Грейс, в котором та тоже предлагает ей посетить представление, "как в старые добрые времена", и встретиться в фойе бельэтажа во время первого антракта. "Я познакомлю вас с господином Шармом — он изъявил свое желание видеть вас, восхищаясь вашей работой в Министерстве и Парламенте".       Гермиона морщит нос. Значит, на ее выступлении в Палате общин, устроенном Кингсли, присутствовали или сторонники, или шпионы Шарма, или он лично. Ничего выдающегося она не произнесла — всего лишь скромную речь об истории улучшения прав женщин и их стремлении вкладываться в общественную жизнь с тем же рвением, что имеют мужчины.       Любопытно, что в мире волшебников участие женщин во всех сферах жизни гораздо заметнее на протяжении всех веков, и должность Дайлис Дервент как директрисы Хогвартса никого не удивляла даже в середине восемнадцатого столетия, не говоря уже о сотрудницах больницы Мунго, участницах спортивных и научных мероприятий и работницах различных отделов Министерства. Да и в двадцать первом веке Гермиона могла чувствовать к себе предвзятое отношение из-за статуса крови или неопытности, но не из-за принадлежности к женскому полу.       Джинни с воодушевлением помогает ей выбрать вечернее платье насыщенного, но холодного голубого цвета и кружевные перчатки в тон, уложить волосы завитыми локонами и накрасить ресницы.       — Ты выглядишь очаровательно, — довольно замечает она. — Прекрасная молодая женщина. Мне иногда кажется, что мы стали даже красивее после появления мальчишек.       — После твоих ужасных упражнений, — вздыхает Гермиона, придирчиво смотря на себя в зеркало. Те пятнадцать килограммов, что она набрала за время беременности, частично исчезли во время родов, но оставшиеся ушли только после второго месяца регулярных тренировок. Зато она снова полюбила свое тело, и "если Снейп появится" — это стало любимой присказкой Джинни, — он и не заметит в ней никаких особых перемен.       Гарри предлагает подстраховать ее и отправиться вместе с ней под мантией-невидимкой, и Гермиона, поколебавшись, соглашается. Две палочки лучше, чем одна.       Театр полон разодетыми гостями: в бельэтаже сидят представители королевской семьи, в партере — завсегдатаи оперы, члены Парламента и различных крупных бизнес-организаций. Напротив нее, в ложе первого яруса, уже когда гаснут огни, появляется Грейс, держащая под руку высокого темноволосого мужчину в белой рубашке и черном смокинге.       Гермиона сразу же прикладывает к глазам бинокль и поспешно настраивает колесико.       Шарм учтиво отодвигает обитый красным бархатом стул, чтобы усадить Грейс, и после сам садится возле нее, встряхнув волосами, прикрывающими уши. Он не очень молод, но и не стар, лицо его сосредоточено и преисполнено чувства самопоглощенности. Ухаживая за Грейс как за своей дамой, он выглядит погруженным в себя и слегка снисходительным по отношению к остальной публике. Он обводит присутствующих глазами, полными внутреннего знания о том, что другим недоступно.       Гермиона в раздумьях опускает бинокль. Самый сложный враг — враг непредсказуемый, Северус всегда твердил ей об этом. Мотивы и цель Воландеморта всегда были очевидны — и они втроем предугадывали лишь следующий шаг. А когда враг прячется за маской, у него словно множество ног, способных сделать даже прыжки в противоположные стороны — и неизвестно, какую он выберет для следующего маневра.       Слушая сложную музыку Верди, Гермиона мысленно видит перед собой профиль Фабиана, горделивый и несколько меланхоличный, какой был у его отца. Да, Морис угадывается в его облике легко, но облик обманчив. Не все дети желают походить на своих отцов.       Аплодирует она машинально, вместе со всеми и, нервничая, добирается до фойе сквозь толпу. Грейс и Шарм уже ожидают ее, неспешно разговаривая с какой-то пожилой знатной парой. Однако, увидев ее, Шарм тут же обрывает разговор, вежливо извиняется и изящно поворачивается к Гермионе.       — Мадам Яксли много говорила о вас, — тембр голоса у него мелодичный и будто гипнотический. Сколько времени этот человек скрывался, ускользал, действовал чужими руками, а теперь безбоязненно целует ее ладонь. — Вы очень красивы, миссис Уизли. Как находите постановку? Несколько эклектично, на мой взгляд.       Гермионе вдруг становится жарко и весело, и она смеется. Темные, с поволокой глаза Фабиана смотрят на нее, соблазняя и обещая многое — и прямо сейчас.       — Я рад, что смог вас рассмешить, однако не вполне понимаю причину. — Фабиан хмурится, оглядывается на спутницу. — Не хотите поздороваться с миссис Уизли?       Гермиона пожимает холодную руку Грейс и ощущает, что та едва заметно вздрагивает.       — В каком веке вас ни встретишь — вы чудно выглядите, — сухо, сквозь плотно сжатые губы негромко произносит Грейс и кладет ладонь на плечо Фабиана. — Наша надежда на светлое будущее, миссис Уизли. Я решила, что вам пора познакомиться, что очарование Фабиана грешно прятать за вечной маской. Ведь второе дитя пока что не найдено, а время бежит вперед, его нельзя упускать.       Гермиона понимающе кивает, думая про себя, что раз Грейс перешла к активным действиям, то ее собственное время на исходе — либо время Беаты. Вампиры, пусть даже с кровью обещанной, не способны жить вечно, а Грейс питается именно ее кровью. Почему не кровью Фабиана?       — Слышала о вашем выступлении в Палате общин. — Грейс небрежно поправляет складку золотого платья. — Вы яркий пример того, о чем говорили: мать, жена и в то же время сотрудница такого важного отдела. Как вам удается все совмещать?       Гермиона склоняет голову набок, чуть обнажая душу, чтобы Грейс уловила сложность ее положения. Та немедленно берет ее за руку и отводит к зеркалу в золотой раме.       — О, мне очень жаль. Я как раз слышала отвратительные сплетни о Рональде Уизли — мол, он проводит излишне много времени с мисс Боунс, но сочла это за наговор...       — К сожалению, мы оба пытались спасти ситуацию, но иногда осколки настолько мелкие, что их невозможно собрать так, чтобы пазл снова сошелся.       — Выходит, у вас дважды разбито сердце, дорогая.       — К счастью, у меня есть сын. Сначала я думала, что он стал весьма странным итогом нашей с Роном попытки воссоединиться, но дети — абсолютное счастье, вне зависимости от обстоятельств.       Над их головами звучит второй звонок. Фабиан, приблизившись к ним, продолжает рассматривать Гермиону с отстраненным безразличием, но глаза его по-прежнему загадочно блестят.       — Вы так прогрессивны, миссис Уизли, но отчего же вы не желаете вступить в ряды нашего движения?       — Благодарю вас, но я не верю в силу ваших идей, как и в жизнеспособность самих идей как таковых.       — Отчего же?       — Боюсь, это долгий разговор для такого короткого антракта.       Проходящие мимо них девушки в длинных платьях бросают на Фабиана восхищенные взгляды и несколько раз оборачиваются, но он не обращает на них никакого внимания, и только на его губах проступает улыбка пресыщения. Ему неинтересна похоть. Очевидно, что в его жизни ее было предостаточно, и победы над женскими сердцами его больше не волнуют. Свое гипнотическое очарование он использует только для достижения своих целей, но никак не для удовольствий. К его несчастью, Гермиона под чары соблазнения никогда не попадает — возможно, для этого у нее слишком низкая самооценка.       — Десятого я выступаю в Парламенте. Приходите, миссис Уизли.       Гермиона возвращается в ложу, находит на стуле записку: "Нам необходимо поговорить. Паб "Семь звезд", после спектакля. Д." — и быстро окидывает зал ищущим взглядом: разодетые Малфои сидят в бельэтаже, разумеется, в собственной ложе, выкупленной их семьей еще двести лет назад.       Беата появляется за ее спиной в середине второго акта, спрятавшись под чарами дезиллюминационного заклинания, и касается ее руки. Гермиона шепотом накладывает на ложу оглушающее заклинание, чтобы их не услышали, и произносит:       — Я познакомилась с вашим сыном, мисс Мракс. Как давно вы не говорили с ним?       — Около десяти лет. Может, больше. Он отринул меня за мое прошлое, поддался философии Грейс, а теперь сам ищет величия, думая, что принесет благоденствие всему миру.       — Зачем ему второе избранное дитя?       — Чтобы с его помощью сделать мир счастливым.       Гермиона недоумевающе произносит:       — Следовательно, у него нет цели убить ребенка?       — Сомневаюсь. Фабиан не настолько жесток, чтобы убить невинное существо только ради того, чтобы избавиться от соперника. Он может убить его ради благой цели, разумеется, но полагаю, что смерть ребенка интересует только Грейс, и в этом видении второго избранного они расходятся. Беда только в том, что Грейс слишком умна и готова на неожиданный бросок. Вы подумали о том, как можете к ней приблизиться?       — Показать слабость в силе. Что скажете?       Беата несколько мгновений молчит, потом, почмокав губами, замечает:       — О, полагаю, вы избрали самый сложный для себя путь, потому что он наиболее правдив для вас самой, но Грейс он приведет в восторг. Он отзовется в ней, и она всеми силами попробует перетащить вас на сторону своего мировоззрения для вашей собственной безопасности. Рано или поздно она добьется того, что давно задумывала: уничтожить Министерство. Сровнять его с землей, построить другой мир на разбитом фундаменте. Фабиан об этом не знает и пока не должен знать.       — А когда придет время?       — С появлением второго ребенка. — Беата понижает голос. — О чем вы говорили с Фабианом?       — Он пригласил меня на свое выступление в Парламенте. Как вы считаете, мне стоит пойти?       — Безусловно. Попробуйте показать ему мир вашими глазами, показать, что жизнь не подчиняется исключительно законам разума и рациональности. Я однажды испортила его, но у вас доброе сердце, а доброта — особая магия. И не волнуйтесь, мы с вами еще обязательно увидимся.       ...Паб "Семь звезд" расположен в десяти минутах поездки в такси от оперного театра. Гарри, залезая в кэб впереди нее в мантии-невидимке, чтобы не вызывать подозрений у водителя-маггла, коротко шепчет:       — Ты спятила, Гермиона, ты одна не вытащишь игру с Яксли.       Она шепотом возражает:       — Если я не вытащу, то никто другой и подавно не справится. Ты понимаешь, о чем я говорю. В какой-то степени любой может оказаться избранным на неопределенный срок... Паб "Семь звезд", пожалуйста!       Малфои подозрительно опаздывают. Возможно, Драко предпочитает немного выждать, чтобы их ни в чем не заподозрили, но в зал с низкими старинными потолками он входит только около полуночи, и бледной Астории в светло-зеленом платье рядом с ним нет.       Он быстрым шагом проходит внутрь помещения и садится напротив Гермионы за видавший виды прямоугольный деревянный стол.       — Грейнджер, ты была в дюйме от поражения. Но я тебя спас.       Ее сердце бешено колотится. Где она оступилась?       — Малфой, прекрати похваляться, ты действуешь мне на нервы. — Гарри снимает капюшон мантии, и его голова повисает в воздухе. Драко подскакивает на месте и бурчит яростные проклятия себе под нос. — Выкладывай, что случилось. Мы все устали, я — особенно.       Драко проводит рукой по светлым волосам, так чтобы они правильно легли на левую сторону лба.       — Астория обследуется у разных врачей, и маггловских в том числе. Это была крайняя мера, она предложила сама — и я не отказал, хотя родители, безусловно, не догадываются. В наш последний визит в больнице святой Марии мы застали в кабинете медсестру, а не врача: она что-то искала в этом... В...       — Компьютере, — хором подсказывают Гермиона с Гарри, и Малфой нетерпеливо кивает.       — Данные о твоем ребенке лежали на виду, Грейнджер. Мне было интересно, отчего у нее такое торжествующее лицо, и я взглянул на эту штуку — а там все о Филиппе Уизли. Возможно, медсестра думала, что мы каким-то образом связаны с тобой, а может, Грейс шпионит и за мной. И знаешь, что было написано в графе "дополнительная информация"? Что твой сын — тот самый ребенок, которого ищет Грейс. Как такое возможно?       Гермиона откидывается на спинку стула и прикрывает глаза.       В шаге от разоблачения.       — Филипп — сын Северуса Снейпа.       Драко делает изумленные глаза и таращится на нее целую минуту.       — Врешь.       — Не особенно подходящая ситуация для вранья, Малфой.       — Я, конечно, всегда знал, что ты ненормальная, Грейнджер, но чтобы настолько...       Она смотрит на него пристально, пропуская колкости мимо ушей.       — Что ты сделал с информацией и медсестрой?       — Удалил ее. Всю историю. Вернее, заставил медсестру все стереть — я ни черта не понимаю в ваших машинах, а потом стер и ее память. Она пыталась сбежать, но я слишком много пробыл среди Пожирателей смерти, я знаю несколько полезных заклинаний. — Драко нервно облизывает тонкие губы. — С этого момента я целиком и полностью на вашей стороне. Тем более я всегда уважал Северуса и буду рад защитить его ребенка, как множество раз он защищал меня.       Гарри невесело усмехается.       — Ты не уйдешь отсюда без Непреложного обета, Малфой, даже не надейся.       Драко вздрагивает и выпрямляется, но не отступает, вытягивая вперед руку.       — Я готов, Поттер. Я выбираю свою семью — и вашу сторону. Я убежден: обещанное дитя спасет Асторию, а что станет со мной... уже не так важно.       Гермиона молча переплетает свои дрожащие горячие пальцы с его, мертвенно-бледными и ледяными.       Гарри, оглядевшись и вытащив палочку, медленно читает сложное заклинание, и через три минуты Драко и Гермиона уже оказываются связаны взаимными обещаниями.       — Я не плохой человек, Поттер, — глухо произносит Драко, выдерживая его испытующий взгляд.       — Я знаю, — отзывается Гарри, поднимаясь. — И всегда знал.