Когда приближается гроза

Филипп

      Отец стоит у склянок с ингредиентами и задумчиво их рассматривает, но на самом деле его взгляд лишь бесцельно блуждает по этикеткам.       — Вы же прекрасно понимаете, что я должен передать Селвину правду, — Филипп опирается о прилавок. — Я не допущу, чтобы из-за моего молчания барон забрал себе ни в чем не повинное дитя и обрек на страдания его и миссис Блэк.       — То есть ты собираешься бездумно поставить себя под удар, — ледяным тоном произносит отец и поправляет склянку с жабьими глазами.       — Иного выхода нет. — Филипп недоуменно разводит руками, наблюдая за тем, как сжимаются тонкие губы. — Хотите, чтобы я просто сидел и ждал, пока...       — Я хочу, чтобы ты не повторял моих ошибок и не совершал опрометчивых поступков, последствия которых будет невозможно исправить, — отец слегка повышает голос и меняет местами склянки. — Мне хватило истории с самопожертвованием ради любви, в результате которой ты едва не угодил на виселицу.       Филипп упрямо встряхивает головой.       — Вы говорите о своих ошибках юности, но никогда о них не рассказываете. Что вы скрываете от меня? Боитесь показаться смешным? Кроме того, я все равно не понимаю, каким образом мы убережем Адриана от угрозы похищения, если не раскроем барону правду? Я отказываюсь прятаться за спиной новорожденного младенца.       Отец тяжело вздыхает и, повернувшись к нему, произносит:       — Честно говоря, я мог бы признаться, что на младенца Блэков мне совершенно плевать и между ним и моим сыном я выберу последнего. Почему? Потому что в какой-то определенный момент жизни начинаешь осознавать, что самопожертвование, сострадание и прочие разновидности добра приводят тебя к холодному одиночеству и постоянному привкусу горечи. Но я также понимаю, что ты — сын своей матери, которая в пекло полезет ради других, а следовательно, убеждать тебя выбрать себя нет никакого смысла. Я думаю, что выход из этой ситуации только один, и он самый верный: убийство барона Селвина. Необходимо переговорить с Блэком как можно скорее: барон становится слишком опасен для всех.       Филипп предпочитает не вступать в открытый спор с отцом и некоторое время просто сидит в гостиной, углубившись в фолиант, полный сложных магических формул, которые они вместе пытаются видоизменить для маховика. Отец нарочно звенит склянками, пробирками и отчитывает миссис Вейзи, вновь потерявшую ночные капли.       Констанция, осторожно выглянув из кухни, приносит Филиппу румяные пирожки с капустой и сочувственно вздыхает.       — Вы ешьте, вам силы нужны. С хозяином бодаться — дело непростое, но вы свою сторону-то держите, не отступайте. Миссис ваша дома?       — В Лондоне, у заказчицы. — Филипп поглаживает Деймоса, прыгнувшего на столик к пирожкам. — Что, не с мясом в этот раз, дружок? Не повезло тебе.       — Миссис уж очень его любила, баловала, — бесхитростно замечает Констанция, недовольно глядя на рыжего жмыра. — Говорила, что когда-то у нее был такой же пушистый бандит, только его иначе звали, запамятовала я.       — Живоглот. — И Филипп слабо улыбается, потому что мать для него теперь существует не только едва уловимым бестелесным существом, как раньше, а имеет определенный характер, черты лица, голос, привычки и увлечения. Теперь бы он смог наконец написать глупый детский рассказ о своих родителях, какие пишут при поступлении в духовную семинарию.       Кастор, прибывший в Аппер-Фледжи получасом спустя, поцеловав руку почти плачущей старушки миссис Вейзи и заверив ее, что принесет ей все капли мира, переводит взгляд с хмурящегося Филиппа на его отца и нервно проводит рукой по волосам. Он бледен и явно плохо спит.       — Убийство барона категорически исключено. Вы с ума сошли, господин Снейп? Барон — самый важный источник нашей информации, хотя, признаюсь, и самый мерзкий. С чего вы вздумали перейти от защиты к убийству? Мой дом хорошо охраняется благодаря вашей темной магии, так что у барона больше нет шансов навредить Адриану. Пришлось, конечно, прибегнуть к этой крайней мере, но она того стоит.       Отец зло усмехается.       — Вы понимаете не хуже меня, господин Блэк, что барон способен обойти любую защиту, и рано или поздно он вновь попытается проникнуть к вашему ребенку.       — Дело вовсе не в вас, господин Блэк, точнее — не только в вас...       Темные брови отца сходятся на переносице.       — Филипп, я приказываю тебе замолчать!       — А я не собираюсь вас слушать, — запальчиво отвечает он и быстро произносит, глядя в лицо изумленного Кастора: — Ребенок, которого ищет барон, — не ваш маленький Адриан. Этот ребенок — я.       В аптеке сперва повисает гнетущая тишина, затем Кастор громко присвистывает и вприщур смотрит на непроницаемое лицо Снейпа.       — И долго вы собирались скрывать от меня этот важный факт, господин аптекарь?       — Столько, сколько понадобилось бы для принятия верного решения.       — Тем временем подставляя под угрозу жизнь и здоровье моего ребенка? Великолепно. Браво! Я искренне и, видимо, наивно полагал, что мы с вами настоящие друзья.       — Предпочитаю не заводить друзей.       — Постараюсь запомнить. — Блэк неприязненно морщится, и в глазах у него мелькает обида и разочарование. — И какой у вас план, позвольте поинтересоваться?       — Никакого особенного плана для этого не требуется, — отзывается отец и прохаживается вдоль помещения аптеки, заложив руки за спину. — Необходимо лишь привлечь внимание барона приманкой — а далее дело за малым. Поверьте, моя рука не дрогнет.       Блэк закусывает губу и наблюдает за ним несколько секунд, потом категорично произносит:       — Я не могу дать вам разрешения на подобную идею. Она противоречит законам — как маггловским, так и магическим. Барон должен предстать перед судом и понести наказание. Я и сам с удовольствием свернул бы ему шею, но я тогда потеряю всякое право считать себя главой мракоборцев. Мы подчиняемся прежде всего закону, а не велениям сердца.       — Вашего разрешения никто не просит в таком случае. Я понимаю, о чем вы говорите, и понимаю лично вас, господин Блэк, но мы оба знаем, что барон никогда не окажется в суде в роли обвиняемого. Мой опыт взаимодействия с подобными персонажами гораздо больше вашего, и моя ошибка в данном случае заключается лишь в том, что я изначально его недооценил. А вы вообще плохо себе представляете, на что он способен. Вам кажется, будто вы контролируете его и все вокруг, но это опасная иллюзия. То, что ваша жена до сих пор жива, — счастливое стечение обстоятельств.       Кастор качает головой, но отец резко перебивает его:       — Барон докладывает обо всех открытиях Абраксасу, верно? Следовательно, скоро он сообщит, что нашел долгожданное дитя, если уже не сообщил об этом. Вы полагаете, он приведет вас к Шарму, но этого не случится, потому что после того, как Шарм получит информацию, все закрутится с невероятной быстротой. Ребенка отберут — или сам чертов Шарм, или барон в личных целях. Отправят ли они его в будущее или просто спрячут, намереваясь воспитать так, как необходимо, неважно. Но и терять Филиппа, обнажая всю правду барону, я не собираюсь. Вы теперь видите, что выход у нас только один.       Кастор кашляет и отрывисто произносит:       — Я по-прежнему не одобряю вашего решения избавиться от барона прежде, чем мы перехватим сведения, которые он отправляет в будущее. Начнете действовать против правил и самовольно — вас лишат полномочий и всего прочего, более того — вас самого осудят, вы понесете вполне реальное наказание. Надеюсь, это понятно?       — Мне плевать на правила, полномочия, статусы и деньги, — едким голосом произносит отец, с яростью глядя на Блэка. — Делайте со мной что вам угодно, господин мракоборец. Я прожил в аду семнадцать лет, вам нечем ни напугать меня, ни пригрозить мне.       — Черт бы вас побрал! — вспыльчиво произносит Кастор и вскакивает со стула. — Дайте мне хотя бы два дня для принятия решения и проверки барона и его отношений с Малфоем. Нельзя поступать опрометчиво, особенно сейчас.       Отец поворачивается к нему спиной, и Кастор, мрачно и обреченно взглянув на Филиппа, трансгрессирует.       Выйдя из аптеки после появления новых посетителей, Филипп некоторое время блуждает по цветущей солнечной пустоши, обдумывая сложившуюся ситуацию.       Кастор плохо знает его отца, а вот сам Филипп за все проведенное с ним время четко уяснил одну простую вещь: отец не угрожает и не повторяет дважды. Если он что-то решил, он это исполнит. Он тоскует без жены, и ради внезапно обретенного сына готов на все, лишь бы не потерять его, готов принести в жертву все, что имеет и что приносит его жизни хотя бы немного успокоения и удовольствия.       Благодаря стараниям мадам Скитер, мадам Лестрейндж и господина Блэка сын лорда Дарнли и его сообщник Джим получили довольно серьезное наказание, оба лишены привилегий и отправлены в колонии трудиться на самых физически сложных работах. Отец предпочел бы, чтобы их заперли в Тауэре, но правосудие решило иначе, и Филипп все же попросил его не подавать прошение о пересмотре дела, чтобы не привлекать к себе излишнее внимание.       Ночью, когда Джемма уже спит, Филипп тихонечко спускается в кабинет и, написав барону записку твердой и решительной рукой, отправляет ее с филином, подаренным отцом еще в начале мая.       Филипп приходит к выводу, что не может остаться безучастным и просто ждать, когда решится его судьба, когда отец и Блэк наконец придут к согласованному решению.       Ответ от барона Селвина приходит практически сразу: за завтраком на следующий же день, когда Джемма помогает Долли накрывать на стол.       — От кого письмо? — Джемма пытается рассмотреть печать, но Филипп ловко ломает сургуч, так что рисунок уже невозможно различить. — Из университета?       — Да. — Филипп подходит к окну и, прочтя короткое послание "жду вас в полдень у себя", сминает записку и кладет в карман камзола. — Приглашают на очередную конференцию, но я думаю, мне следует сперва заняться практической работой. Господин Димсдейл предлагает встретиться сегодня для обсуждения некоторых медицинских вопросов, так что навестишь миссис Блэк без меня, хорошо?       Джемма в ответ целует его и беззаботно щебечет что-то о предстоящем воскресном дне. Филипп ест машинально, не слушая ее, наблюдая за суетящейся Долли и только размышляя, чем обернется его тайная и самовольная встреча с бароном. Да, пусть он поступает опрометчиво и неверно, но вечно прятаться за спиной отца невозможно. Раз уж он узнал часть правды, он обязан узнать о себе всю правду до конца. Что такое обещанный ребенок? И кто такой избранный? И как изменится его жизнь, если он воспользуется этим знанием?       — Проходите, — барон Селвин, в сером строгом камзоле, четким жестом указывает на полураскрытую дверь перед собой. — Не бойтесь, я вас не трону — во всяком случае, сегодня. Только возьму каплю вашей крови и исследую ее: это займет около недели — возможно, чуть больше. Если она совпадет с той, что я исследовал ранее, то ваши слова будут подтверждены.       Филипп оказывается в просторном кабинете с темными стенами и черными плотными шторами, погружающими комнату в зловещий полумрак. Повсюду расставлены разные инструменты и склянки с разноцветными жидкостями, на полках из огромных банок пугающе смотрят заспиртованные двуглавые младенцы, над ними висят умерщвленные бабочки и жуки, пахнет чем-то резким и неприятным, раздражая нос и глаза.       — Знаете, что это? — барон указывает на странный прибор, внешне похожий на микроскоп. Филипп неуверенно кивает. — Да, да, верно, молодой человек, только он усовершенствован, привезен из времени, где экипажи, лошади и наши камзолы — дело прошлого. Взгляните, как выглядит материал, что я взял с ножниц.       Филипп садится на табурет и с некоторым недоверием вглядывается в увеличительную линзу. Он и сам использовал микроскоп на дополнительных занятиях в университете, но нанесенная на стеклышко кровь неожиданно отличается от всего, что он видел. Среди привычных клеток он различает странные золотистые и серебристые пятиугольные тела, количество которых невелико, но заметно.       — Что это такое?       — Полагаю, что это, во-первых, способность путешествовать во времени без особенных повреждений для тела, — барон задумчиво почесывает редкую бородку. — Вы ведь представляете, какое испытание для человеческого организма представляет скачок в двести пятьдесят лет. Во-вторых, это устойчивость к разного рода болезням. Вы когда-нибудь подхватывали вирусные заболевания?       Филипп пытается вспомнить хотя бы один тяжелый случай.       — Нет.       — Именно.       — Подождите. А где же тогда избранность? Или обещанность? Разве она не должна каким-то образом отражаться в крови?       — О, разумеется, нет. Даже самый великий обещанный может умереть от голода, если ему не протянуть корку хлеба в нужный момент. Особенные дети не всесильны, не бессмертны и не гениальны от природы. У них иное видение мира, у них есть отличный от других потенциал, но его необходимо верно использовать и правильно запустить, то есть необходимо некоторое стечение обстоятельств, при котором он начнет проявлять себя в нужном русле. Кроме того, взгляните еще раз: группа крови — четвертая отрицательная. Самая редкая, верно?       Филипп недоумевающе смотрит на него.       — Группа крови?       — А, я и позабыл, что вы не подозреваете о существовании групп. Это знание станет доступно ученым только в начале двадцатого века, — барон продолжает поглаживать бородку. — А ведь это знание невероятно ценное. Переливание крови, безопасные роды и беременность и прочее — все это связано с группой крови. И вы принадлежите к тем восьми процентам людей на земном шаре... если, разумеется, вы не лжете и кровь действительно ваша.       — Бессмысленно врать о том, что что можно объективно доказать или опровергнуть.       — Пожалуй. — Хитрые глаза барона пронзают его насквозь. — Позвольте поинтересоваться, а что вы собираетесь делать со своим знанием? Насколько я помню, вы сирота, у вас есть старая недалекая тетка, но толку от нее никакого — она и так спихнула вас в руки церкви. Впрочем, ваш покровитель господин Снейп — человек опытный и острого ума, и он помог бы вам стать значимым, но не великим. Сделать вас великим могу я.       Филипп невозмутимо поводит плечом.       — Я не желаю быть известным, я желаю приносить пользу.       — А! С этого все и начинается, молодой человек. С добрых помыслов, с любопытства, но никогда — из искренних побуждений принести зло. Вы уже сделали первый шаг: господин Снейп ведь не подозревает о том, где вы сейчас находитесь? Ровно как и ваша прелестная жена. А сделав один шаг, вы сделаете и второй. Особенные дети не всегда приходят к отрицательному воздействию на мир: многое все-таки зависит от целей и характера. Подчинить мир или отдать миру себя — две крайности, но сущность одна. Впрочем, об этом мы еще успеем поговорить. Мисс Мракс позавчера родила, и я хочу сперва исследовать кровь ее наследника, а потом уже сравнить с вашей. Между прочим, не желаете забрать свои ножницы? Мне они не нужны. Подойдите сюда, молодой человек.       Филипп позволяет барону взять несколько капель крови в прозрачную пробирку и, залечив прокол на пальце магией, покидает дом Селвинов с ощущением полной растерянности. После того как он в спешке оставил стены монастыря, будущее выстроилось перед ним четким планом: закончить университет, найти достойную работу, заниматься наукой, возможно — отправиться с Джеммой в Италию на некоторое время; затем — родить детей, воспитать их в любви и заботе, постареть; наконец, найти место профессора в Эдинбургском университете, баловать внуков.       Теперь же все мечты рассыпались вдребезги.       Слова барона, сказанные, безусловно, нарочно, смущают сердце Филиппа. Его натуре свойственны и наблюдательность, и стремление рисковать и экспериментировать, и добираться до самой сути. Что, если его особенность поможет ему сделать некий прорыв в науке?       А группы крови — это же изумительное открытие, которое там, в будущем, поможет спасти сотни, тысячи жизней. Очевидно, что медицина двадцать первого столетия обладает такими грандиозными знаниями, какие невозможно представить в восемнадцатом. Если бы его не вырвали из будущего в таком раннем возрасте, его отправная точка в науке началась бы совсем с иного. С другой стороны, знания и опыт — результат прошлых экспериментов. Что, если именно он подготовит почву для будущих открытий? Возможно, господь и уготовил ему такой путь.       Джемма замечает неладное вечером, когда они прогуливаются по пустоши перед сном, чтобы дать Белле вволю набегаться и наконец устать.       — Что случилось? — она поднимает глаза на Филиппа, замедляя шаг. — О чем ты думаешь?       — Ни о чем.       — Я же вижу, что ты терзаешься, — тихо, но напористо произносит она, глядя на него обеспокоенно. — Ты еще утром был чересчур задумчив, а это не к добру. Что случилось?       — Не понимаю, как тебе объяснить, — Филипп обнимает ее за плечи. — Я был уверен, что иду верным путем, пока на моем пути не возник сундук с тяжелым грузом правды. Я чувствую, будто я что-то должен делать, непременно должен, что от меня все ждут чего-то важного, а я... Я боюсь оступиться.       Джемма останавливается и нежно берет его лицо в ладони.       — Любимый, ни на кого не оглядывайся, только слушай свое сердце.       — В том и беда, что сердце мое слишком разное говорит, — отзывается Филипп со вздохом. — Господь нам испытания да искушения посылает, но не всякий эти искушения распознаёт и обходит их стороной. На курсе я сейчас лучший — мои соперники отправлены работать на рудниках в колонии. Меня все хотят видеть у себя, приглашают на конференции, делятся своими идеями. Поверить в свою исключительность и так довольно легко, но когда ты наверняка знаешь об этом — возгордиться, вознестись еще легче. Я боюсь потерять себя настоящего, я на перепутье, Джемма, я растерян.       Она хмурится, потом касается ладонью его волос, легонько их взъерошивая. Белла носится вокруг них, лая на невидимых мышей.       — Всех трудностей не предугадаешь, любимый. Делай что должно — и будь что будет — так, кажется, говорят. Ты добр, честен, справедлив — тебя сложно искушать и соблазнять. Даже у меня ничего не вышло, я теряла голову, я готова была отдаться тебе, будучи чужой невестой, а ты сохранял ясность рассудка.       Филипп смеется.       — И все-таки я не удержался тогда, ночью.       — И я благодарю бога за то, что он не сотворил тебя идеальным, — отвечает Джемма лукаво, но потом вновь становится серьезной. — Только ничего не скрывай от меня, обещаешь? Я дурная, я знаю, но я люблю тебя, вот как умею — люблю, и мне важны твои идеи, мысли, переживания...       Филипп привлекает ее к себе и тихо произносит:       — Ты замечательная, смелая, иногда бесстрашная и безрассудная, и очень деятельная, и нежная, и я люблю тебя, Джемма, но... раз уж мы заговорили о... У каждого есть свои представления о семье и о том, как она устроена. Мы не говорили об этом ранее, да и некогда было говорить, но я бы хотел, честно говоря, чтобы моя жена была больше женщиной, нежели воином.       Джемма приподнимает брови, но Филипп поспешно продолжает:       — Я бы хотел, чтобы у нас были дети, которых бы воспитывали мы сами, а не няня и гувернантка. Я понимаю, что как мужчина, ответственный за благополучие своей семьи, не обладаю тем количеством времени, каким бы обладала ты, скажем, посвяти ты себя дому, но тем не менее я приложу все усилия, чтобы знать, чем живет и дышит мой ребенок. Я не призываю тебя отказаться от увлечений, но, быть может, ты выкроишь немного времени для того, чтобы наше маленькое гнездышко стало чуть более уютным сейчас? Когда мы приходим к Блэкам, у них весь дом наполнен разными мелочами, которые создают атмосферу... Я не... Джемма! Пожалуйста, не обижайся. Я считаю, и теперь особенно, что самое правильное — говорить любимому то, что чувствуешь, и ты сама просила меня об этом совсем недавно.       Джемма несколько секунд молчит, потом интересуется:       — Следовательно, тебе хочется играть по классической схеме: ты — глава семьи, я — хозяйка дома и мать. Так?       — Да. И нет. Черт! Мне необходима поддержка, Джемма, уверенность, что я вернусь домой, а меня сердечно ждут — не голос приветствует меня из мастерской, а ты сама — улыбающаяся, и милая, и довольная. Семья — это некое многоликое, но одноглавое создание, движущееся в одном направлении.       Джемма подзывает к себе Беллу и долго стряхивает с нее репейник.       — Знаешь, Филипп, мне порой жаль, что Мэри Уилкс досталась не тебе.       — Боже мой! Ты опять за старое.       — Отнюдь.       — Послушай, я не пытаюсь превратить тебя в тетушку в чепце и переднике с выводком детей. Я просто говорю о том, чего мне не хватает...       Джемма обиженно вспыхивает.       — Ты говорил о единстве жены и мужа — помилуй, что я делаю не так? Я безумно скучаю по тебе, но понимаю, что вам с отцом требуется время узнать друг друга, и это сейчас важнее, чем я.       — Нет ничего важнее, чем ты.       — Неправда. Неправда! — Джемма начинает горячиться, и Филипп с удивлением замечает слезы в ее глазах. — Ты говорил, что кроме меня тебе больше ничего и никого не нужно, но вот она я, ты получил меня, и теперь мы проводим вместе какие-то минуты, ты занят, тебя везде ждут; я же стараюсь занять себя, чтобы не скучать по тебе, погружаюсь в лепку, но получается — я опять все делаю не так. Господи, помоги мне!       Филипп мягко берет ее за запястье.       — Ты слишком болезненно все воспринимаешь. Ведь я не ругаю тебя, ни в чем не виню, я пытаюсь добавить лишнюю доску к мостику между нами, вот и все. Я не пытаюсь ни изменить тебя, ни навязать свое видение.       — Хорошо, я... Я буду внимательнее и заботливее, — Джемма явно через силу улыбается и, потянувшись к нему, ласково целует. — Я книгу прочла наконец по кровоснабжению, о которой мы говорили. Может быть, обсудим?       Филипп с удовольствием соглашается, но вдруг ощущает какой-то необъяснимый, обдающий льдом страх, искоса взглянув на Джемму. Она не слышит его, просто сглаживает конфликт. Они говорят на разных языках, они всегда говорили на разных. Оказывается, что счастливая семейная жизнь требует несколько иного отношения обоих, и страсть, которую он испытывает, еще довольно остра, но через три месяца наступит годовщина их брака, а Филипп не чувствует себя полностью счастливым рядом с Джеммой, он не может до конца отпустить себя, поделиться всем, что накопилось у него в душе: Джемма обязательно разложит все по полочкам, проанализирует и сделает выводы, когда ему хочется простого понимания и заботы. Все ее рассказы о заказах неинтересны ему, слушать о том, как восхищались ее работой графини и герцогини, ему скучно, так что он едва сдерживается, чтобы не начать зевать. Разумеется, иногда он присоединяется к ней, чтобы навестить сироток в приюте, но такие встречи довольно редки, а на прочих приемах он предпочитает не появляться, считая их тратой времени, и идет лишь тогда, когда Джемма грозит обидеться.       Оставив Джемму обсуждать с Долли завтрашние дела, Филипп приходит в аптеку и застает отца в гостиной за чашкой позднего чая. Деймос лежит у него на коленях, а Фобос, приветственно мяукнув и вскочив с лежанки, встречает Филиппа высоко поднятым хвостом.       — Я как раз думал заглянуть к вам, чтобы поговорить о бароне и о вчерашнем. Блэк так и не явился сегодня, но мы обойдемся и без него, — отец пожимает его руку и приглашает сесть в кресло. — У тебя странное выражение лица. Поссорились?       — Нет. Я не понимаю, что я чувствую. Точнее, вроде бы понимаю, но боюсь в этом признаться.       Отец пристально вглядывается в его лицо.       — Пожалуйста, поподробнее.       — Я... не то чтобы разочарован...       — А! — отец усмехается, не давая ему продолжить. — Итак, первая стадия пройдена, розовая пелена валяется под ногами. Отбрось ее подальше, она больше не пригодится.       — Понимаете, я думал, что ее характер, ее энергичность, сила — то, что я бы хотел видеть в своей жене, но выходит, что я бы также хотел в ней видеть мягкость, заботу, желание быть женщиной, которую я буду оберегать. А получается, что ей все это не нужно. Возможно, я ошибаюсь. Не знаю, все происходит одновременно, и я запутался в том, чего я хочу на самом деле, кто я и что ждет меня впереди. Но ведь это невозможно! Я ради Джеммы готов был принять смерть, легко и не задумываясь, я и сейчас умру за нее. Почему же меня раздражают некоторые ее поступки, ее отношение к тому, что важно для меня? Ей будто наплевать.       Отец криво улыбается.       — Потому что это жизнь, сын. Если ты воображаешь, что это любовь, то спешу тебя огорчить: до любви вам обоим еще шагать и шагать. Поверь человеку, который сам грызет себя по ночам за резкие слова и отвратительное поведение. Но у меня не было иллюзий относительно твоей матери: я знал ее с раннего возраста, да и она, так скажем, прекрасно представляла себе, что я такое. Наш союз построен скорее на понимании, что наши лучшие качества привлекают нас в друг друге больше худших, они весомее. То, что мы можем дать друг другу, важнее, чем то, что нас раздражает. Наше сближение шло от взаимной предвзятости к пониманию, интересу и после — к постели, а вы начали с последнего, не разобравшись в своих характерах. Впрочем, ваш возраст иного и не предполагает, но страсть — это не любовь, Филипп. Ради страсти тоже в петлю прыгают. Всякие отношения проходят разные стадии — это мне говорила твоя мать, что-то вроде того, что все пары проходят сквозь одни и те же чертовы трудности, но те, кто действительно предназначен друг другу, выходят из борьбы победителями. Подвох в том, что ты заранее не знаешь: предназначена она тебе или нет, а вывод — сражаться придется каждому вне зависимости от результата. И знаешь, когда я сижу и гипнотизирую проклятый маховик, я начинаю понимать, что твоя мать права. Я мог бы тысячу раз сдаться, но я не собираюсь этого делать.       Филипп низко опускает голову и усердно трет виски. Он не справляется со всем этим, не справляется. Больше всего ему хочется лечь и уснуть, чтобы ни о чем не думать.       Но отец уже возвращается к делу барона.       — Блэк не собирается предлагать свою помощь, — отец покусывает губу. — Но ты, я надеюсь, на моей стороне?       Филипп пропускает этот вопрос мимо ушей.       — Чем я отличаюсь от других? В чем моя особенность, отец?       Тот допивает остатки чая и с мрачным выражением лица ставит чашку на блюдце.       — Семнадцать лет подряд я защищал жизнь избранного ребенка. По моему личному мнению, ничем другим, кроме повышенной наглости, беспардонности и самовлюбленности, мальчик от остальных не отличался. Разумеется, ему все сходило с рук. Твоя мать, между прочим, до сих пор его лучшая подруга.       — Мама?       — Именно так. Если она и могла с кем-нибудь подружиться, так непременно с избранным, что раздражало меня вдвойне, потому что она вечно помогала ему на контрольных работах. Не ищи в себе уникальности, ничего хорошего из этого не выйдет. — Отец сердито отклоняется на спинку кресла. — Теперь ты готов поговорить о деле? Хорошо. Скитер на своих жучиных крыльях донесла, что Беата Мракс неблагополучно разрешилась близнецами. Девочка умерла, но мальчик выжил. Ставлю сто галлеонов на то, что он и есть тот самый Шарм, учитывая, что сама Беата собирается обратиться в вампира. Тот же путь открыт и для ее ребенка. Подозреваю, что некоторое время барон будет занят Мраксами, и у нас есть небольшая передышка для того, чтобы нанести точный удар. Малфой доложил, что его потомок Абраксас появится теперь только в следующую среду, сегодня — воскресенье. У нас есть в запасе больше недели до того момента, как барон передаст информацию в будущее.       Никакого плана нет: я встречу его у Малфоя и убью. И никакая приманка нам не понадобится.       — Вы говорите об этом так спокойно, — отзывается Филипп. — Я понимаю, когда насмерть пронзаешь противника в завязавшемся поединке, но заранее спланированное убийство... Вам не страшно? Я имею в виду, за вашу душу.       Отец почему-то смеется.       — Не страшно.       — Вы не скажете господину Блэку?       — Пока что я не пришел к окончательному решению. Скорее всего, нет. Думаю, он попытается договориться с Диггори об условии, что при сопротивлении барона при задержании можно применить крайнюю меру, но чутье подсказывает, что Диггори ему откажет — по разным причинам, вдаваться в подробности я не стану. Будь осторожен: охота на медальон все еще идет. И кто знает, какое заклинание они могут использовать для его поиска.       Когда Филипп возвращается домой, Джемма уже лежит в постели, закутавшись в одеяло. Она не спит — тихонько плачет, всхлипывая, и тут же вытирает слезы.       — Любимая, прости меня. — Филипп не вполне понимает, за что просит прощения, но ложится рядом и обнимает ее. Джемма не говорит ни слова. — У нас все хорошо, все замечательно, правда. Ты самая красивая женщина на свете, красивее, чем Мэри Розье.       Джемма смеется сквозь слезы и поворачивается к нему.       — Правда?       — Клянусь.       — Я не понимаю, почему мне так обидно, когда ты просишь меня о чем-то вроде бы самом простом. Наверное, я думаю, будто и так из кожи вон лезу, а выходит, что недостаточно. Вот мне и обидно до слез, но все это глупости. — Джемма целует его мокрыми губами. — Я уже подумала, что нам над камином стоит повесить картину с летним пейзажем, а еще перетянуть кресла у камина. Что скажешь?       — И можно решетку обновить. Наша совсем уж старая.       — И то правда. Я возьму дядюшкины деньги, чтобы не трогать то, что ты заработал. — Джемма устало вздыхает и утыкается носом в ямочку на его шее. Филипп устало, но с каким-то внутренним облегчением вдыхает ромашковый запах ее волос. Значит, с ними не происходит ничего плохого, ничего такого, что не происходило бы с другими молодыми семьями. Нужно просто жить дальше и прислушиваться друг к другу. Они оба слишком большие перфекционисты, как говорит отец. Незнакомое, но точное слово.       И с этого вечера они оба относятся друг к другу иначе: Филипп старается расспросить Джемму о ее светских встречах, она же встречает его с учебы вечером, а одним днем, когда лекции уже начинаются ближе к полудню из-за приближающихся экзаменов, они берут лошадей отца и отправляются на прогулку верхом. И Филипп находит, что может вечно любоваться своей женой, бесстрашно скачущей по пустоши, все его тайные сомнения тают, и он снова ощущает себя счастливым и влюбленным.       Они располагаются на траве под дубом, расстелив плащ Филиппа и поставив рядом мешочек со свежим молоком и ароматными булочками, что ранним утром напекла Констанция. Сквозь еще нежно-салатовую зелень ветвей видна июньская голубизна неба.       — И сколько же детей мы хотим? — Джемма растягивается на плаще и подкладывает руку под голову, лукаво улыбаясь. Ее иссиня-черные блестящие волосы, слегка жестковатые, как у всех итальянок, кудрями рассыпаны на серой ткани.       Филипп неторопливо снимает сапоги и ложится рядом с ней. Стреноженные лошади мирно пощипывают молодую траву. Белла заливисто лает на дразнящую ее белку.       — Двоих. Мальчика и девочку.       — Вот это сложную задачку ты мне задаешь. Разве тут угадаешь?       — Поживем — увидим. Я буду рад любому нашему ребенку, хоть мальчишке, хоть девчонке. Уверен: малышка будет непоседлива в тебя, а малыш пойдет в наших отцов и станет серьезным ученым.       Джемма указывает на плывущее над ними облако: оно причудливой, изменяющейся формы, похожее не то на смешного слона с коротким хоботом, не то на мышь.       — Чур, я выберу имя для девочки. Мужчины часто выбирают какие-то странные имена, маме даже пришлось настоять, чтобы меня назвали Джемма, а не Барбара. Барбара! Какая гадость. Лично мне очень нравится имя Эвелин. Или Катарина — и с фамилией нашей чудесно сочетаются.       — Клара?       — Бог с тобой, я не желаю, чтобы дети дразнили ее монашкой.       Филипп добродушно хмыкает. И, сорвав травинку, прикусывает ее, как в детстве.       — А мальчика я бы назвал Майкл. Или Адам.       — Какой ты скучный, право.       — Имя не должно выделять человека из толпы каждый божий день. Я уверен, что это только портит характер.       Джемма не отвечает, и они оба несколько минут лежат молча, переплетя пальцы и любуясь небом.       — Какая глубина и спокойствие — там, высоко-высоко! — негромко замечает Джемма и протягивает вверх руку. — И небесным жителям все равно, что мы тут копошимся, живем, боремся. Они незыблемы и вечны. Мы для них крошечные смешные букашки.       — Они за нами присматривают.       — Не уверена. Но даже если и так, им не понять наши чувства. — Джемма придвигается ближе к Филиппу и кладет голову ему на грудь. — Альберт прислал приглашение на свадьбу, которая будет послезавтра. Я отказала — за нас обоих. Не желаю видеть его напыщенное холеное лицо и наигранную радость его невесты. Какое счастье, что я вышла замуж по любви. Лучше признаваться в своих ошибках, но любить, чем делить с незнакомцем постель, пахнущую деньгами.       Филипп перебирает пальцами ее гладкие локоны.       — А помнишь, как ты испачкала чернилами жабо какого-то несчастного французского дипломата, потому что он твоему дяде сказал нелепую колкость?       — Помню, как же забудешь. Тебе тогда знатно влетело от дядюшки. Ты не разрешал мне признаваться в затее.       — Я был уверен, что тебя сошлют в женский монастырь. А без тебя мне было бы очень скучно и грустно, я и не смеялся, наверное, никогда, до того как встретил тебя. Ты была тогда моим единственным настоящим другом. И сейчас ты мой самый бесценный друг и моя любовь.       ...Записка от барона приходит в субботу, после фехтовального класса и перед тренировкой с Перальтой. Старый фехтовальщик уже практически достиг своей цели: в прошлый раз Филипп выиграл поединок, оступившись лишь единожды, и сегодня они оба были нацелены завершить обучение, но с первого же удара все идет из рук вон плохо.       — Черт подери, да что с тобой стряслось, мальчик? — Перальта опускает шпагу. — Тебя будто подменили. Стряслось что?       — Нет, сэр.       — С женой что-то?       — Нет, сэр. — Филипп вытирает пот со лба и убирает шпагу в ножны. — Прошу прощения, я не готов проводить тренировку, у меня срочное дело.       Выйдя из Академии, Филипп некоторое время блуждает по улицам Лондона, размышляя о дальнейших действиях. Барон утверждает в записке, что вновь ждет его у себя, чтобы объяснить сложившуюся ситуацию, но Филипп чувствует в его словах искусно расставленную ловушку.       Вернувшись в Аппер-Фледжи, он, как назло, не застает отца дома. Констанция утверждает, что тот на встрече с господином Блэком, но придет с минуты на минуту, и Филиппу ничего не остается, как вернуться домой. Однако вместо встречающей его Джеммы в маленьком холле стоит тишина и на обеденном столе обнаруживается страшная записка: "Во избежание недоразумений и в случае вашей нерешительности я предпочел оставить мяч на своем поле. Поторопитесь".       Филипп стискивает зубы. Правильнее было бы подождать отца, но мысль о том, что барон может сделать с Джеммой, пугает его. Этот человек не остановится ни перед чем, и моральные принципы его позволяют совершать что угодно ради благих, по по его мнению, целей.       Сестра барона, София Селвин, глядя Филиппа с некоторым сочувствием, поспешно проводит его в кабинет и запирает за ним двустворчатые двери.       — Я знал, что вы меня не огорчите, молодой человек. — Барон сидит у микроскопа, настраивая какие-то колесики. — Взгляните сюда.       Филипп сперва даже не двигается с места: в углу кабинета в кресле сидит Джемма и в ответ на его молчаливый вопрос чуть заметно успокаивающе кивает. Невредима, слава богу.       Подойдя к барону, Филипп садится на знакомый табурет и послушно прижимает правый глаз к увеличивающей линзе микроскопа.       — Что вы замечаете?       — Все то же самое, что в прошлый раз. Это ведь моя кровь?       — Нет. В том-то и загадка. То, что на стекле перед вами, — материал, взятый у выжившего младенца Беаты Мракс по имени Фабиан. Любопытно, что ваши имена оба начинаются на "Ф". Однако никто не скажет вам, кто избранный, а кто — обещанный. Ваша кровь идентична, как днк однояйцевых близнецов.       — Днк?       — Забудьте, забудьте. И вот в чем беда: вы оказываетесь в равных условиях, и это портит все мои планы. — Барон взмахивает палочкой, и Филипп, едва успев встать, полностью лишается возможности двигаться. Джемма испуганно прижимает ладонь к груди и поднимается с кресла. — А поскольку младенца надо воспитать в нужном русле, вы только начнете мешаться под ногами. К сожалению, у вас сложившиеся принципы и убеждения, кроме того, вы находитесь под влиянием господина Снейпа. Раз вы равны, не имеет значения, кто из вас станет по-настоящему великим человеком — тем, за которым пойдут, в кого поверят, а заниматься противостоянием не входит в мои интересы. Вы мне приятны, молодой человек, но невозможно удержать в пальцах слишком много ниточек...       — Нет! — Джемма срывается с места и заслоняет собой обездвиженного Филиппа. — Умоляю вас, не трогайте его...       — Отойдите в сторону, миссис Принц. Убийство женщин меня не вдохновляет и скорее огорчает. Я бы не желал причинять вам вред без особого повода.       — Джемма, пожалуйста, — горячо шепчет Филипп непослушными губами, — немедленно отойди от меня.       — Ни за что! — так же горячо возражает Джемма. — Я скорее отдам за тебя жизнь, чем...       Где-то в холле яростно вздрагивает входная дверь и слышится вскрик горничной. Барон, нахмурившись, делает резкий выпад палочкой, будто шпагой. Зеленый луч, вырвавшись из кончика, пронзает Джемму и будто прячется в ее груди. Не издав ни звука, она падает на блестящий паркет у ног Филиппа, и черные локоны скрывают ее побледневшее лицо.       Дверь в лабораторию срывается с петель, в проеме возникает фигура отца с зажатой в руке палочкой; он быстрым взглядом оценивает сложившуюся ситуацию. Выражение его темных глаз такое страшное, полное плещущейся ненависти, что барон делает невольный шаг назад — но тут же как бы неуловимо и ненароком направляет палочку на Филиппа.       Ничего не происходит.       Зеленый смертельный луч будто ударяется в невидимый щит и, пролетев над головой барона, попадает в одного из заспиртованных двуглавых младенцев в большом прозрачном сосуде.       Барон в недоумении потирает потный лоб.       — Какого черта происходит? Вы особенный ребенок, Филипп, но особенность не равна неуязвимости. Или я упустил некую важную деталь?       На лице отца медленно проступает зловещая мстительная, почти дьявольская улыбка.       — Обряд жертвы, господин барон. В этот раз рикошет, к сожалению, не вышел. Но в этот раз есть я, — произносит отец ледяным тоном. И, сощурившись, резко восклицает: — Авада Кедавра!       Сковывающее заклинание мгновенно исчезает. Что-то негромко говорит отец. София Селвин, вбежав в кабинет, словно замедленно беззвучно всплескивает руками и вскрикивает.       Филипп ничего не соображает, охваченный лихорадочной дрожью, только опускается на колени и бережно приподнимает голову Джеммы, неожиданно кажущуюся такой тяжелой.       — Любимая, взгляни на меня, скажи хоть слово, — отчаянно шепчет он. — Хоть слово!       Голубые глаза Джеммы безжизненны.

Гермиона

      — Никак не получается, — в отчаянии произносит Гермиона, пытаясь приложить малыша к груди, чтобы покормить. — Что я делаю не так?       В одноместной палате ее окружают миссис Уизли, Джинни и мама. Отец, Рон и Гарри вместе с мистером Уизли разговаривают в больничном коридоре, потому что в палату не пускают больше двух посетителей, и они и так нарушают все правила.       — Выдохни и не нервничай, нет ничего хуже нервной матери. — Джинни ласково улыбается сморщенному младенцу. — Смотри, он опять открывает ротик, теперь осторожно подносишь к груди, прикладываешь... Да, вот так, чтобы он побольше захватил... Все, мама найдена, контакт пошел.       Гермиона с нежностью смотрит на Филиппа, жадно сосущего молоко. Ее молоко. Она мама! Удивительное, потрясающее единение со своим родным существом охватывает ее и пронзает, так что на глазах выступают слезы любви и счастья.       И в это мгновение все остальное на свете кажется таким неважным. Самое-самое важное лежит на ее руках и самозабвенно причмокивает. Если бы только Северус был рядом сейчас, ее счастье оказалось бы безграничным. Но их разделяют столетия — и неизвестно, увидятся ли они вновь. И ее надежда заостряется с каждым днем, раня ее изнутри.       Все находят Филиппа вполне милым младенцем, особенно ее родители: они умиляются его носику, Джинни замечает, что глазки по форме напоминают глаза Гермионы, и только миссис Уизли, едва взглянув на новорожденного, громко насмешливо фыркает.       — Вы делали из меня дурочку, хотя я была права, — произносит миссис Уизли холодно, выступая вперед. — Понимаю, почему вся эта игра понадобилась Гермионе, но зачем моему сыну чужой ребенок, ума не приложу. В конце концов, у него должно появиться чувство собственного достоинства.       — О чем вы говорите? — мама смотрит на нее строго и неприязненно.       — О том, что этот ребенок не имеет никакого отношения к моему сыну, — резко парирует миссис Уизли. — Зато он весьма похож на Северуса Снейпа.       В палате повисает тишина, Джинни переглядывается с Гермионой, но потом мама твердо произносит:       — Чей это ребенок — на данный момент не имеет значения. Моя дочь только вчера перенесла операцию, она едва встает на ноги, а вы бросаетесь чудовищными обвинениями...       Гермиона тихо замечает, глядя на Филиппа:       — Это не обвинения, мам, это правда. Я просто... Я...       Она перестает сдерживаться и начинает рыдать навзрыд. Джинни досадливо отворачивается, не решаясь спорить с Молли, а Филипп, выпустив сосок из ротика, начинает истошно плакать. Мама сперва растерянно приподнимает плечи, но потом холодно говорит, обращаясь к миссис Уизли:       — Я прошу вас выйти отсюда и оставить нас наедине. И пожалуйста, если вас так раздражает моя дочь, то будьте добры поговорить со своим сыном: если он принял ребенка, то так тому и быть. А говорить гадости моей дочери я вам не позволю.       Миссис Уизли бросает последний взгляд на малыша и, взяв огорченную Джинни за руку, демонстративно уводит ее за собой в больничный коридор.       Мама помогает ей вновь приложить Филиппа к груди и поглаживает Гермиону по волосам, а потом заботливо промакивает салфеткой ее жгучие слезы.       — Милая, почему же ты раньше не рассказала мне? Ты в опасности? Тебе нельзя говорить правду?       — Да, мам. Я потом все объясню, обещаю.       — А Снейп — это тот самый преподаватель, что вечно называл тебя "всезнайкой" и плохо обращался с Гарри?       — Верно. — Гермиона виновато всхлипывает. — Я... Понимаешь, мой ребенок, мой Филипп — он кто-то вроде Гарри. И его могут у меня отнять, и я не решалась тебе рассказать всю правду, рассказать, как я люблю Северуса, и от этого у меня сердце словно треснуло. От всего невысказанного горя. А сейчас я вижу моего малыша — и будто немножко оживаю.       Мама гладит ее по волосам.       — А Северус твой знает о ребенке?       — Нет. Он... Он не хотел детей. Я не специально забеременела, просто так вышло, понимаешь? Все завертелось, и я забыла выпить зелье, а потом уже стало слишком поздно.       — Милая, я ведь женщина. Конечно, я понимаю. Иногда дети получаются даже у тех, кто использует всевозможные методы защиты. Порой я начинаю верить, что дети — это судьба. Ничего не бойся и не плачь: мы с папой рядом, мы всегда рады тебе и внуку, и наш дом для тебя открыт.       В больнице Гермиона проводит около пяти дней, и только на шестой Рон забирает ее домой, приехав на машине на выписку и осторожно положив Филиппа в детское кресло, которое они купили незадолго до родов.       Первые две недели после операции даются ей с трудом: ходить еще больно, малыш часто просыпается по ночам и кричит. Трижды Гермиона будила маму ночным звонком, чтобы спросить, что делать, да и вся информация, что она читала в книгах по уходу за новорожденными, на практике оказывается не всегда полезной и применимой.       — Уверен, что у него колики, — растрепанный и совершенно обалдевший от очередной бессонной ночи Рон стоит рядом с ней у кроватки Филиппа. — Не может же он хотеть есть в такое время, правда?       — Не знаю, — отзывается Гермиона растерянно. — Я начинаю приходить к выводу, что читать древние руны проще, чем иметь ребенка.       — Вот это открытие! Потянет на целую диссертацию, — ехидно замечает Рон. — Пойду грелку найду, вдруг это все-таки колики... А ты пока предложи ему молоко.       Гермиона берет Филиппа на руки и целует в лоб. Он истошно плачет, и от этого у нее больно сжимается сердце. Неужели все матери так переживают, когда у них появляется первый малыш?       Вся ее жизнь со дня выписки, на которую миссис Уизли, конечно же, не пришла, вращается вокруг ребенка: хлопоты одновременно приятные и такие утомительные, что когда мама приходит к ней помочь, Гермиона просто ложится спать. Ей кажется, что она не уставала так даже во время их опасных скитаний в лесах, и как Рону удается еще выходить на несколько часов во "Вредилки", остается для нее загадкой.       Поэтому при появлении Кингсли у них дома спустя месяц после родов Гермиона несколько секунд пытается понять, зачем он пришел. Работа для нее сейчас выглядит очень-очень далекой, будто затянутой туманом.       — В отделе что-то случилось? — Она впускает премьер-министра в дом и поворачивает задвижку. — Как справляется мистер Уизли?       Кингсли окидывает ее внимательным взглядом, хмыкает, потом склоняется над кроваткой, где крепко спит Филипп в мягком боди с голубым мишкой, удивленно приподнимает брови, но ничего не говорит. Он наверняка заметил то же самое несходство с Роном, что и Молли.       — Я бы не стал утверждать, что мистер Уизли не совсем... м-м-м... подходит на роль твоего заместителя, но в целом ему тяжело дается работа со мной, — Кинсли садится на кухонный стул. В руках у него блестит коробочка в упаковочной бумаге. — Понимаешь ли, у нас слишком разные взгляды на содержание новых законов. Угостишь чаем? И я принес тебе подарок — поздравляю с прошедшим днем рождения.       — Спасибо, мне очень приятно. — Гермиона достает кружки, ставит на огонь чайник с опаленным боком и старается не вспоминать, что выбраться в Йорк к римской колонне ей не удалось. Филипп еще слишком маленький, чтобы оставлять его на несколько часов даже с Роном. — Зеленый, черный или фруктовый?       — Зеленый. Карапуз долго еще спать будет? Мы ему не мешаем?       Гермиона достает из шкафчика вазочку с о сладким и ставит на стол.       — Полчаса точно, может, побольше. Он днем хорошо спит, ревом дракона не разбудишь, особенно если сперва укачать его на улице. Как вообще дела в Министерстве? От Гарри не дождешься никаких новостей, будто он от меня упорно что-то скрывает.       Кингсли вздыхает и проводит ладонью по гладкой коже затылка.       — Я бы не хотел тебя огорчать, Гермиона, но ситуация в самом деле непростая. Когда ты сможешь вернуться?       Гермиона скептически отвечает:       — Кингсли, я только-только начала приходить в себя после операции, я плохо и мало сплю, не могу наладить свое питание, да и маленького без молока не оставишь, а цедить каждый раз, просить Рона бросить "Вредилки" я не могу, уж очень сложно. Он и так делит со мной бессонные ночи. Я, бесспорно, очень люблю свою работу, но сейчас я прежде всего мама, пойми. Предположим, к весне...       — К весне! Немыслимо долго.       — Неужели вы не найдете мне временную замену? Хорошо, мистер Уизли вас не устраивает, но...       — Я не хочу искать тебе замену, — нетерпеливо возражает Кингсли и понижает голос. — Прости, но я собираюсь использовать тебя в своих корыстных целях ради общего блага.       Гермиона заливает листья кипятком и сдувает со щеки прядь волос. Черт! Она же утром так и не помыла голову. Вид у нее, наверное, не самый опрятный и деловой. Зато Кингсли поймет, что она не выдумывает, а только начинает привыкать к новой реальности. А в новой реальности вся ее жизнь посвящена малышу, и это нормально, да и мама много раз повторяла, что первый год жизни ребенка — самый важный и для него, и для мамы. Чем больше времени они проводят вместе, тем лучше.       — И каким образом вы собираетесь это провернуть?       Кингсли вдруг мрачнеет.       — Чезвик мертв, Гермиона. И дамы из главного архива бесследно пропали. Вот что от тебя скрывает Гарри. Новое сообщество практически стопроцентно знает, что ты искала в документах, они знают о медальоне — и, боюсь предположить, начинают подозревать об истинном отце твоего чудесного Филиппа. Если ты мечтаешь, что сможешь просто быть беззаботной матерью, то спешу тебя огорчить.       Гермиона молча разливает чай по чашкам.       — Как вы узнали об отце Филиппа?       — Догадался. Но только потому, что я знаю тебя довольно давно и знаю о ваших отношениях с Роном. А скоро узнают и все остальные, когда малыш подрастет. Что ты намерена делать?       — Я? — Она нервно распускает пучок волос. — Я намерена оберегать своего сына. А вы с вашими мракоборцами должны оберегать нас и сражаться за страну, как сражался Орден Феникса. У каждого из нас своя задача.       Кингсли качает головой.       — Несколько бывших членов Ордена Феникса уже в рядах Грейс Яксли. И их число растет, Гермиона. Самое главное одно — они не должны получить ребенка. Нам необходимо избавиться от них, прежде чем они выйдут на твой след.       Гермиона подходит к кроватке и обеспокоенно смотрит на безмятежно спящего сына.       — И что вы предлагаете сейчас?       — Мы создадим образ уверенной в себе женщины, будто ты и не предполагаешь, что твой ребенок находится в опасности. Ты — великолепная мама, которая успевает и работать, и заботиться о малыше. Идеальный образ современной волшебницы. И потом, ты пойми: они должны понимать, что ты никого не боишься.       — Но я очень боюсь.       — Зло всегда чувствует страх, Гермиона. Гарри никогда не боялся...       Она мгновенно оборачивается:       — У Гарри никогда не было младенца на руках, Кингсли. Ваше предложение, конечно, интересно, но я не представляю, как я смогу сейчас работать.       — Буквально часа в день хватит. Я начну послезавтра присылать все необходимое с совой, все самое важное, а ты потихоньку разбирайся. Договорились?       Рон, конечно же, раздраженно закатывает глаза, услышав о просьбе премьер-министра. Вытерев тщательно вымытые руки о полотенце, он широко зевает и, подразнив смешной рожицей Филиппа, подхватывает того с развивающего коврика.       — Мамочка готовит ужин, да? — он с улыбкой смотрит на малыша. — А ты, возмутитель ночного спокойствия, не голоден, часом?       — Я кормила час назад. — Гермиона сосредоточенно кладет на тарелку подогретую говядину и неровно нарезанные овощи. — Рис добавить?       — Да, я страшно проголодался. У нас покупателей сегодня было что муравьев в муравейнике, просто десятки людей и столько же вопросов, карликовых пушистиков всех раскупили. — Рон делает смешное лицо, и Филипп радостно машет ручками. — Мне кажется, будто он все понимает, что я говорю. И я ему нравлюсь, как думаешь?       — Конечно, ты ему нравишься. — Гермиона накрывает на стол. Ее начинает клонить ко сну, но часы только переползают цифру девять. — Ты ему включаешь поющего жирафа. Меня-то уже от этой мелодии слегка подташнивает.       Рон возвращает Филиппа на развивающий коврик и садится за стол, сперва обняв и поцеловав Гермиону в висок. Та смущенно краснеет и поспешно занимает свое место напротив него.       — Я все гадал, какие эмоции у меня появятся, когда я увижу малого. — Рон погружает кончик ножа в мясо. — Равнодушие, радость или злость, а может, ощущение торжественного злорадства от мысли, что я стану отцом для ребенка человека, к которому я столько лет испытывал неприкрытое презрение и порой ненависть. Но когда мне его показали, я даже слезу пустил. Чудо какое-то, что женщина рождает на свет такую беззащитную крошку. Я еще тогда подумал о Гарри и о его матери. И тогда мне стало страшно до жути. Не принимай предложение Кингсли, Гермиона.       — Я уже приняла.       — Самое отвратительное в том, что он прав. — Рон взмахивает вилкой, с аппетитом принимаясь за ужин. — Начни мы скрываться — привлечем особое внимание Грейс. Беда в том, что рано или поздно она все равно попытается добраться до тебя или до Филиппа. А ты не сможешь все время сидеть взаперти.       Гермиона не отвечает, глядя поверх его рыжей макушки на серое осеннее небо Лондона. Она будет сидеть взаперти столько, сколько необходимо, и не собирается повторять ошибок родителей Гарри. Ее враг гораздо хитрее и проницательнее: у нее нет права на ошибку.       Филиппу исполняется три месяца, когда Гермиона с Роном делают один крошечный неудачный шаг к сближению. Отметив очередную дату в жизни малыша небольшим тортиком, они включают спокойную лирическую музыку, и Рон неожиданно предлагает ей потанцевать.       Гермиона неохотно соглашается: она не в лучшей форме, и ее нынешнее домашнее платье все еще на размер больше того, в котором она хотела бы себя видеть. Но Рона это не смущает: его вообще мало что может поколебать в последнее время, а подгузники он меняет так ловко, как у Гермионы не всякий раз получается.       — По-моему, мы отлично справляемся, — Рон сонно улыбается ей. Его рука лежит на ее спине, нежно поглаживая ее. — Дети, несмотря на все сложности, это такое счастье! И знаешь, у меня язык не повернется назвать Филиппа не моим сыном. Я очень его люблю, как и тебя люблю. Если бы у нас появились свои дети, я бы не любил их больше, я уверен, что все они имеют право на безграничную любовь.       Гермиона одновременно виновато и благодарно смотрит на него снизу вверх. Через две недели исполнится год с тех пор, как она вернулась из прошлого, а Северус до сих пор не появился. Мама говорит, что ждать вечно невозможно, что необходимо поставить себе некий рубеж, после которого даже через силу следует заставить себя двигаться дальше, жить, а не существовать.       Гермиона решает, что даст себе два года, чтобы отчаянно надеяться, и вот время летит, и год уже почти прошел. Трещина в сердце не затянется, нет, и любовь к Северусу никуда не исчезнет. Но она чувствует, что если позволит себе ждать, то не перестанет никогда, а это понемногу пожирает ее изнутри и в конце концов превратится в какую-нибудь болезнь.       Но получится ли у нее? Легко сказать — тяжело выполнить, особенно когда дело касается любви.       Рон же, напротив, откуда-то берет огромный запас терпения. Он даже вникает в дела Гермионы в Министерстве и предлагает такие интересные решения, что Кингсли шутливо грозится, что возьмет его к себе в заместители вместо нее.       — А ты бы согласился? — негромко интересуется она.       — Раньше я бы категории ответил "нет", но странным образом политика меня увлекает. Вчера я встретил Малфоя в туалете — вместо тебя, конечно, — и мы немного поговорили о том, что творится у них в отделе. В международном сообществе тоже назревает конфликт, — Рон хмурит брови. — Такое ощущение, что идеи равенства и благоденствия распространяются, как незнакомый вирус, и поражают порой самых умных людей. Иногда я думаю, что нам остро не хватает Дамблдора. Кстати! Я ведь статью принес.       Он выпускает Гермиону из объятий танца и достает из куртки свернутый в трубочку "Ежедневный пророк". На первой странице красуется ее фотография, а под ней крупными буквами напечатано: "Устали жить как в средневековье? Будьте как Грейнджер!"       Гермиона хмыкает, забирая у него газету.       — А почему они решили использовать мою девичью фамилию?       Рон смотрит на нее насмешливо.       — Подумай логически. Все помнят тебя как потрясающе умную и блестящую ученицу — именно как мисс Грейнджер. Никто всерьез не поверит, что ты стала обычной миссис Уизли и нянчишь малыша в домашнем халате. Кингсли очень доволен: считает, что подставил подножку этой Яксли. Вроде "смотрите, Министерство не отрицает прав женщины быть многоликой"!       Гермиона смеется и машет на него рукой.       — И этим он собирается выиграть политическое противостояние? Сделать меня центром борьбы? Меня не радует перспектива становиться необычно известной, я не стремлюсь к славе.       — Я знаю. Ты стремишься только к справедливости. — Рон наклоняется к ее губам и целует. Гермиона прикрывает глаза, позволяя себе на несколько мгновений погрузиться в лживое ощущение нежности. "Пророк" выскальзывает из ее пальцев, а Рон мягко подталкивает ее к дивану, но в это мгновение Филипп, проснувшись, жалобно плачет.       — Что такое, маленький? Животик болит? — Гермиона берет его на руки и, потянувшись за салфеткой, вытирает слюни с подбородка.       Рон, наклонившись, поднимает с пола газету, и лицо его сохраняет невозмутимый, не обиженный и не разочарованный вид. Между ними нет и, наверное, не может больше быть никакой близости, она бы не случилась, даже если бы Филипп не заплакал в детской. Принадлежать Рону — значит навсегда отказаться от Северуса, стереть с тела его прикосновения и поцелуи, перешагнуть прошлое. К такому Гермиона еще не готова. И ей все чаще кажется, что если она и начнет когда-нибудь снова по-настоящему жить, любить и радоваться, то это произойдет не с Роном. Он лучше ее, благороднее, вернее; он прощает и заботится, не настаивает на ответной ласке, обеспечивает комфортную жизнь и все блага в ней, души не чает в малыше. Гермиона тщетно пытается разбудить в себе прошлые чувства — ничего не выходит.       Она негромко спрашивает:       — А ты не принес мне "Вестник новой философии"?       Гермиона передает сына Рону и, усевшись на диванчик, раскрывает небольшой журнал из серой жестковатой бумаги, выпускаемый новым обществом раз в месяц. На страницах публикуются интервью с разными сторонниками Грейс: Слизнортом, Перси, Аберфортом и прочими. Они высказывают свой взгляд на сложившееся в Великобритании положение, делятся надеждами и поясняют, почему вдохновились идеей Грейс создать совершенно уникальную политическую систему, в которой каждому найдется правильное место и никто не останется притесненным.       В середине первой страницы расположена колдография Горация Слизнорта, а под ней уже напечатан сам текст.       "— Профессор Дамблдор всегда считал, что мир справится сам, необходимо лишь дать ему небольшой толчок. Он полагал, что добро всегда преобладает над злом, и это преобладание естественно. Как бы сильно зло ни старалось одолеть нас, ростки добра рано или поздно задушат его. Но мы видим, как жестоко мир обошелся с нашими близкими, с друзьями и согражданами. Одни выжили во Второй войне, да, они победили, но другие — мертвы. Спросите Персиваля Уизли, какой ценой его семье далась эта победа. Мы должны быть уверены, что в наших руках сосредоточена максимальная сила для защиты наших любимых, что мы никогда больше не допустим кровопролития, основанного на расовой или какой-либо иной принадлежности.       — Вы говорите о всеобщем равенстве? Следовательно, гоблин сможет занимать такие же должности, что и волшебник?       — Безусловно.       — Когда же начнется эра всеобщего благосостояния и благоденствия?       — С этим вопросом, полагаю, вам следует обратиться непосредственно к господину Шарму. Этот человек весьма опытен в политике и отчетливо представляет себе курс нашего корабля под названием "Великобритания". Нынешнее магическое правительство в агонии: строя все на принципе подчинения, оно только усугубляет сложившуюся после войны обстановку. Мыслимо ли наличие в наши дни семей, которые не способны купить своему ребенку даже фамильяра? Нет. С помощью господина Шарма у всех появятся средства на основные нужды семьи. Разумеется, никто не обещает раздавать дворцы, а вот тем, у кого они имеются, стоит задуматься о целесообразности владения ими.       — Вы сейчас намекаете на семью Малфоев?       — В том числе — да. Старая эпоха уходит.       — Есть ли какие-то условия для создания такого счастливого общества?       — О, разумеется. Работа и полная самоотдача, добровольное осознание, что страна может стать великой только при усердном стремлении всех граждан сделать ее таковой. Посмотрите на чиновников Министерства. Чем они заняты? Ерундой, истинно ерундой. Бумажками, взятками и прочей бюрократией. Что удалось Кингсли за эти годы? Ничего. Только что уравнивание прав волшебников вне зависимости от статуса крови, но и это получилось лишь при помощи мисс Грейнджер. Мы бы хотели видеть ее среди нас.       — Выходит, одна из самых прогрессивных, умных и деятельных ведьм современности не желает вступать в ваши ряды? Поразительно! Вы можете предположить почему?       — Вы назовете меня сексистом, но я бы списал ее поведение на обычные гормоны. Вы понимаете, беременные женщины часто имеют весьма странный взгляд на мир. Они излишне сентиментальны...       — Следовательно, по истечении некоторого времени вы снова попробуете предложить мисс Грейнджер место среди ваших сторонников?       — О, разумеется. И я позволю себе предугадать, что ее ответ окажется положительным".       Гермиона возмущенно трясет газетой.       — Хам!       Рон настороженно произносит:       — У меня такое ощущение, что все интервью взято чисто ради строк о тебе. Ты нужна им, очень нужна. Спросишь, почему ты, а не Гарри? Потому что он мракоборец. А ты в своем роде направляешь Кингсли, ты задаешь вектор перемен, Гермиона, только ты давно и яростно борешься за равенство магических существ. И при этом все еще не в рядах Грейс. И это смущает тех, кто находится на распутье, понимаешь? Они начинают задаваться тем же вопросом, что и журналист, а это Грейс не по душе.       Гермиона пожимает плечами.       — Ты из меня какое-то знамя делаешь, ты и Кингсли, а между тем я не феминистка, не сторонница демократов или консерваторов и уж явно не монархистка.       — Приплыли. А кто ты?       — Я мать.       — Гермиона, ты можешь быть одновременно матерью и демократкой.       — Увольте. Я останусь беспартийной.       — Но ты не можешь отрицать свою причастность к политике! — Рон берет со столика погремушку. — Ты работаешь заместителем премьер-министра! А он, между прочим, работает в том же направлении, что и маггловский, координирует некоторые законы, что делает тебя... "новой лейбористкой". Именно этим вы и занимаетесь с Кингсли: уменьшением значимости элиты и привлечением средних и низших слоев волшебников к активному участию в жизни магического сообщества.       Гермиона смотрит на него ошарашенно.       — С каких пор ты разбираешься в политике?       — С тех самых, с каких я разбираюсь в твоих записках и примечаниях в документах для Кингсли, — язвительно отзывается Рон, негромко тряся погремушкой. — А лейбористы сейчас действуют аккурат в интересах Грейс, пытаясь объединить социализм и капитализм и выжать из них лучшее, они называют это "третьим путем". Чувствуешь подвох?       — Я работаю на Шарма, не работая на Шарма.       — Именно. Более того, я уверен, что и маггловский премьер-министр был избран с его помощью. Единственным камнем преткновения для них является Министерство, а поскольку они только и делают, что говорят о собственном презрении к насилию, то предпринимать убийств не будут, я имею в виду, открытого захвата власти не случится до определенного момента, а случайные смерти к ним якобы не относятся. Шарм занят поиском ребенка.       Гермиона проводит рукой по лицу и устало выдыхает, а потом просит Рона купить ей как можно больше маггловских политических газет, хотя и не ощущает в себе никакого запала для борьбы. С рождением сына в ней что-то изменилось — возможно, временно, а возможно, она просто никак не может хорошенько выспаться, но все эти политические перипетии не будоражат ее. Ей хочется только избавиться от постоянного внутреннего страха за Филиппа и наконец примириться с тем фактом, что ее отношения с семьей Уизли уже не станут прежними. Пожалуй, только Джинни и поддерживает ее, не осуждая, часто навещает ее и помогает с Филиппом, но в голосах остальной семьи проскальзывают прохладные нотки, и даже мистер Уизли, обычно пытающийся смягчить обстановку и сгладить углы, избегает лишних разговоров с Гермионой.       Она их не винит. Люди прежде всего выбирают благополучие своих близких, а уже после сочувствуют всем другим.       ...Впервые она оставляет Филиппа с Роном, Гарри и Джинни перед самым Рождеством, чтобы купить родителям и друзьям подарки. Праздник решают справлять на площади Гриммо, и хотя Гермиона не слишком рада предстоящей необходимости скованно улыбаться Джорджу и Биллу, но считает, что Рон заслуживает веселого и шумного праздника, и Гарри ее успешно поддерживает. Он выглядит усталым еще больше ее самой и днями пропадает в отделе, пытаясь уследить за всеми делами мракоборцев одновременно.       Оказавшись в своем любимом универмаге Хэрродс, Гермиона некоторое время бесцельно блуждает по этажам, рассматривая все подряд: людей, витрины, вещи на них, рождественские украшения и рекламу. Она и в детстве, впервые попав сюда с родителями, осталась под огромным впечатлением от блеска, торжественности и атмосферы солидности, которые внушал ей центр.       В магазине детских товаров, куда она заходит уже под конец, ее вдруг окликает пожилая дама в голубом шерстяном пальто и черной шляпе; Гермиона неохотно оборачивается, держа в руках пирамидку, и по спине вдруг пробегает знакомый холодок.       Во облике дамы есть нечто опасное и зловещее, взгляд потухший и будто изможденный, она тяжело опирается на трость с золотым набалдашником.       — Миссис Уизли, думаю, вы понимаете, кто я. К сожалению, чтобы не пугать людей, мне приходится принимать вид другой женщины, но я по-прежнему та самая Беата Мракс, которую вы однажды спасли от самоубийства. Возможно, вы не знали, что спасаете меня, но благодаря вашему вмешательству моя жизнь действительно изменилась. Вы закончили покупки? Тогда предлагаю поговорить. Не волнуйтесь, я не причиню вам вреда и не отниму много времени.       Гермиона пожимает плечами: Северус научил ее сражаться достаточно хорошо, чтобы, по крайней мере, уйти от любого нападения живой.       Беата приводит ее на верхний этаж универмага, где располагается кафе, за одним из столиков сидит Сивый. Его седые волосы чуть ниже плеч перевязаны голубой лентой.       — Вы доверяете этому оборотню? — Гермиона располагается на диванчике и кладет покупки рядом с собой. — Ведь он очень близок с мадам Яксли.       — Ты говоришь так, грязнокровка, будто я не слышу тебя, — скалится в ответ Сивый, и Беата смотрит на него укоризненно. — Я не стану извиняться! Эта девка достаточно попортила мне крови и нервов.       — Видите ли, миссис Уизли, когда-то мы с Фенриром поняли, что наши отношения более сложные, чем обычное взаимопонимание. Союз наш покажется вам нелепым, но мы никого не желаем убеждать в искренности своих чувств. Я прожила долгую, очень долгую жизнь, и я о многом изменила свое мнение. И прежде всего теперь я жалею, что тогда, еще будучи шестнадцатилетней девочкой, не выбросилась из окна.       — Но почему?       — Вы когда-нибудь читали "Портрет Дориана Грея"? Грейс развратила мое сознание, стала моим лордом Генри. Я была слишком юна и неопытна, чтобы разглядеть в ней зло, и Грейс успешно продолжила дело, начатое бароном Селвином. Вы также помните, какими были мой отец и брат. Чудовища, монстры. Грейс — такой же монстр под личиной овечки. Она сперва обещала мне целый мир, а мне и хотелось целого мира, я хотела мстить всем за то зло, что принесли мне родные. Я считала себя жертвой, которая научится быть госпожой и обратит остальных в своих подданных. Не скажу, что я не преуспела: некоторые годы выдались крайне успешными. Но Грейс я не переиграла, ибо она — настоящее зло, а вот сына я потеряла, а вместе с ним — и красоту, и жизненные силы: я дряхлая старуха, потому что Грейс до сих пор питается моей кровью.       — И вы ей позволяете?       — Иначе она избавилась бы от меня. Фабиан не желает меня видеть, говорить со мной, потому что его настроили против меня, сделали из меня то самое чудовище, каким я подсознательно боялась стать. Я была горда, миссис Уизли, и я поплатилась за гордыню.       Гермиона пытается отыскать внутри себя сочувствие, но не находит его.       — Что же вы хотите от меня?       — Убейте Грейс. Вы единственная, кто в силах подобраться к ней близко, она вас практически боготворит, она мечтает заполучить вас себе. Помните мадам Леран? Грейс убила ее, когда та стала чересчур властной, и это случайно совпало с вашим спасением. Мадам Леран начала портить планы Грейс, уже тогда имевшей свои виды на особенных детей. Много лет потом она жалела о том, что не выкупила у вас медальон Ланселота. Он нужен ей, очень нужен, но я не понимаю зачем. Она не верит в любовь. Вот, возьмите револьвер и всегда держите при себе. Не торопитесь, наблюдайте, действуйте уверенно, но осторожно. В револьвере одна пуля — вы не имеете права на ошибку.       Гермиона вздрагивает от прозвучавших вслух слов, которые она периодически повторяет сама себе. И быстро прячет оружие в сумочку.       — Мы еще увидимся?       — Да. Я надеюсь. Я пришлю вам билет в театр, в ложу. Вы очень красивая молодая мать, какой и я однажды была, и я страшно завидую вам. Я безобразна, стара, покинута всеми, кроме Фенрира... Жаль, что я не вняла словам милой Айрис, а она так страстно старалась меня спасти! И еще: вы наверняка знаете, что Круциатиус работает только тогда, когда вы действительно хотите причинить другому боль. Вы должны хотеть убить Грейс Яксли, миссис Уизли. Не торопитесь. И пока что — прощайте.       Гермиона несколько минут сидит неподвижно, потом долго мешает ложечкой остывший кофе и наконец отставляет нетронутую чашку.       Какова природа добра и зла? И всегда ли, делая доброе дело, мы делаем его для других, а не для себя? И то, что видится добром для нас, не является ли злом для другого?       Дома царит настоящая предпраздничная суета. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, где расположены спальня и детская, Гермиона успевает уловить лишь обрывки жаркого спора.       — Я считаю, что приглашать Сьюзен на Рождество совершенно некрасиво, Рон, и пусть ты считаешь это "дружбой", но Гермионе это явно будет неприятно. Мы девочки, и мы ревнуем.       — Гермионе будет плевать, — отзывается Рон с некой ноткой горечи в голосе. — Не думаю, что она всерьез станет меня ревновать. Да и потом, мы со Сьюзен всего лишь пьем кофе в обеденный перерыв и болтаем о всякой ерунде. Что в этом такого?       Они оба замирают, заметив тихо вошедшую Гермиону. Гарри стоит у окна и пускает из палочки разноцветные искры, Джеймс смотрит на отца завороженно и пытается ползти к нему, громко гуля.       — А мы как раз обсуждали тебя, — Джинни идет навстречу ей с Филиппом, тянущим крошечные ручки к маме. Взгляд у нее многозначительный.       — Ребята, нам надо серьезно поговорить. — Гермиона опускает подарочные пакеты на пол и опустошенно прислоняется спиной к двери, на которой нарисован веселый зеленый слоник.

Айрис

      Похороны Джеммы проходят в католическом монастыре, где служит после пострига бывший архиепископ и дядя Джеммы и где Филипп провел один из самых долгих месяцев своей жизни, прежде чем вернуться в мирскую суету ради спасения двух жизней.       Яма, вырытая могильщиками, находится у дальней монастырской стены, рядом с надгробием миссис Аббот. Монахи что-то обсуждают с господином Снейпом, а Филипп и бывший архиепископ стоят у края могилы в каком-то жутком оцепенении.       Айрис никогда не хоронила близких: ей казалось, что магия способна спасти жизнь, вытащить из любой, даже самой опасной ситуации, как дважды спас ее Филипп. Когда монахи в торжественном молчании приносят тело Джеммы в белом гробу, украшенное белыми пионами и лилиями, и ставят его на помост, Айрис поражается их спокойным и словно равнодушным выражениям лиц, но только потом понимает, что они принимают смерть иначе — как вознесение души в мир света и любви, а не как страшную потерю и утрату.       Слезы безмолвно катятся по ее щекам, и она сильнее сжимает локоть Кастора, мрачно наблюдающего за похоронной процессией.       Джемма выглядит такой спокойной и умиротворенной, будто просто спит и знает о чем-то им всем неведомом. Такая молодая, она не должна была умереть!       Кастор поглаживает ее по ладони, поддерживая. Айрис знает, что в смерти Джеммы он винит и себя, и поэтому с того самого дня, как они узнали о трагедии, с его лица не сходит мрачное выражение.       Обряд проходит с элементами шотландских и английских традиций: некоторые приглашенные, прощаясь с покойницей, кладут ладонь на ее грудь — чтобы не приходила во сне, иные целуют образок, лежащий по левую руку, третьи — прикладываются ко лбу.       Альберт долго стоит возле погибшей сестры и, поцеловав ее в щеку, широким шагом подходит к Филиппу и что-то жестко ему выговаривает. Филипп, кажется, на мгновение пробуждается ото сна и оцепенения, но смотрит на Альберта недоуменно, словно не слышит его слов. И только его преосвященство, зло взмахнув широким рукавом рясы, указывает племяннику на ворота кладбища.       Кастор медленно подходит к гробу первым из них двоих, следом ступает дрожащая Айрис. Глядя на мертвую подругу, она не сдерживает сдавленных рыданий и, наклонившись ближе для поцелуя, невольно орошает слезами мертвое лицо.       — Мы с Айрис приносим вам самые искренние соболезнования, — произносит Кастор тихо, остановившись перед Филиппом. — И я также прошу у вас прощения за то, что медлил с... арестом барона.       Филипп машинально кивает. "Бедный мальчик, — думает Айрис про себя, — сколько ему пришлось пережить за свою жизнь". Она сочувственно пожимает его руку и вместе с Кастором отходит в сторону. Господин Снейп не удостаивает их взглядом, хотя Кастор и делает слабую попытку заговорить с ним.       Тщетно.       Им остается только стоять и смотреть, как последние — самые близкие — прощаются с покойницей. Его преосвященство, такой непоколебимый внешне, вдруг теряет самообладание, из груди его вырывается тяжелый стон. Он несколько раз крестит племянницу, потом, закрыв глаза рукой, рыдает возле нее, и плечи его крупно трясутся. Филипп, идущий последним, сперва целует ушедшую жену, затем прикладывается губами к образу, а потом, вцепившись пальцами в край гроба, опускает голову и стоит неподвижно так долго, что господину Снейпу приходится увести его, мягко развернув к себе за плечи.       Айрис вместе с другими приглашенными кладет на свежую могилу веточку розмарина как символ вечной любви и памяти. На надгробной плите с мраморным портретом Джеммы высечены ее имя и годы жизни и короткая эпитафия: "Тебя я и в вечности буду любить".       Поминального ужина решают не устраивать, Филипп и господин Снейп остаются в монастыре, а остальные, попрощавшись, расходятся, и Айрис с Кастором возвращаются домой.       Она просит лакея подать в столовую чай и поджаренный хлеб, ничего другое просто не лезет в горло, хотя последний раз они только завтракали. Кастор тяжело садится на стул напротив нее и не притрагивается к еде, только запускает пальцы в волосы и устало вздыхает.       — Я поеду к ним и объяснюсь. — наконец произносит он тихо. — Я не могу вот так существовать, я весь терзаюсь изнутри, измучился.       — Только не сегодня, любимый, и уж точно не завтра, дай им обоим время прийти в себя. — Айрис заботливо наливает ароматный чай в его чашку с рыжим пони. — Возможно, на следующей неделе, не раньше.       Кастор с грохотом отодвигает стул и принимается нервно расхаживать по столовой. За окном, в саду, опускаются сумерки, и вошедший лакей зажигает свечи в трех больших канделябрах.       — Ты ведь понимаешь, что я и так постоянно прикрывал их по долгу службы, срывался по первому зову, бросая прочие дела, которых у меня десятки. Вся жизнь в стране вращается не только вокруг господина Снейпа и его сына, представь себе. И тем не менее я всегда выбирал их интересы, потому что считаю себя их другом, потому что обязан им своей и твоей жизнью — что тоже нарушает деловые отношения. А сколько раз Диггори гневно отчитывал меня из-за помощи Снейпам, а я стоял и покорно глотал обвинения?       — Кастор, не оправдывайся, прошу тебя. У тебя есть своя семья, и ты не можешь нарушать все законы страны, чтобы в конце концов оказаться в тюрьме за использование служебного положения в личных целях. Во всяком случае, убийство барона можно было бы назвать необходимым и вынужденным злом, но даже оно противоречит правилам, а следовательно, ты не имел права соглашаться на беззаконие.       Кастор глухо отзывается:       — Но я мог арестовать барона по какому-нибудь поводу, пусть самому нелепому. Для этого у меня были полномочия. А теперь теперь господин Снейп попадет под суд или разбирательство за убийство, ведь он мог лишь обезоружить барона, но не убивать: тот был хранителем ценной информации, которую без него, возможно, в принципе не получится расшифровать. Я оттягивал заседание как мог, ссылаясь на случившуюся трагедию, так что ему предписано явиться только в следующую пятницу, и на суде его, конечно, отстранят от должности тайного агента и вынудят покинуть аптеку. Черт, черт! Он и так потерял жену, пытается восстановить проклятый маховик, а это невероятная по сложности задача. А я его подвел. Да, Айрис, я его подвел. Я должен был следить за Филиппом, но я сосредоточился на связи Малфоя и Селвина; кроме того, в южных районах страны опять неспокойно — и я упустил самое главное. Это чудовищная ошибка...       — Кастор...       — Ты видела его отношение ко мне сегодня. Он не удостоил меня ни словом, ни взглядом.       — Он просто ошарашен смертью Джеммы, как и мы все, — возражает Айрис резонно. — И если он и таит обиду, то скорее за то, что могло случиться с Филиппом, но, слава Мерлину, не случилось, и самый опасный враг пал.       — Именно. Он мог потерять и сына. И все потому, что мы выжидали. Мы были милосердны! Не преступали закон. А таким, как Селвин, плевать на потери и горе, они действуют в личных интересах. Зато полюбуйся на его сестру: в глубоком трауре, а глаза торжествуют. Вот уж кто действительно выиграл. Теперь баронесса Селвин сама себе хозяйка, да. От лаборатории она отмахнулась, как от ядовитого паука, все бумаги и инструменты я забрал в Отдел Тайн. Необходимо их серьезно изучить: возможно, в них кроются ответы на все вопросы. Но и на этом дело не завершено: мадам Грейс Яксли продолжает плести свои козни. И если ты полагаешь, что Адриан в полной безопасности после смерти барона, ты ошибаешься.       Айрис берет его за руку, усаживает на стул и придвигает чашку чая.       — Успокойся, бога ради, я сама начинаю нервничать, — она ласково проводит ладонью по его волосам. — Мы со всем справимся.       Кастор обнимает ее за талию и утыкается лицом в складки платья. Айрис продолжает ласкать его, прижимая к себе.       — Я тебя люблю, — говорит он, приподняв голову. — Господь осуществил все мои мечты, услышал мои мольбы и сделал тебя моей женой, и я каждое утро и ночь благодарю его за эту милость. Я бы не мог желать для себя никого другого: я не ошибся в тебе, полюбив еще в юности, и вот ты стала моей опорой, и моим вдохновением, и моей страстью. И однажды станешь матерью моих наследников.       Айрис садится к нему на колени и обнимает за шею.       — Ты не должен винить себя, — твердо произносит она, убирая с его лба иссиня-черную прядь волос. — Пройдет разбирательство, пройдет время, боль немного утихнет, и все потихонечку наладится. Я сама до конца не осознала, что Джеммы нет, у меня внутри до сих пор все сжимается, как вспомню ее в гробу, вспомню наши шалости в школе...       Кастор горько усмехается.       — О, ваши шалости не превзошли даже моя неугомонная сестра и Сибилла Боунс. Клянусь, эта девочка далеко пойдет. Она очень болезненно восприняла смерть брата, это засело глубоко внутри нее. Я передал ей бумаги о владении лавкой, потому что совладелец Боунса Макмиллан от своей части отказался — посмотрим, как она распорядится ей.       — Сибилла очень умна, — уверенно заявляет Айрис. Она несколько раз говорила с девочками во время каникул о моде, школе, проказах и учителях. — Она вырастет сильной волшебницей, но, честно говоря, Вероника мне более по душе, и не потому, что она твоя сестра, а потому, что в ней больше мягкости, скрытой от глаз, в ней нет той жесткости, какая угадывается в Сибилле.       Кастор согласно кивает и просит его поцеловать. После минутной нежности они допивают остывший чай и, заглянув в детскую и убедившись, что с малышом все в порядке, отправляются отдыхать.       Кастор от усталости засыпает сразу, но Айрис некоторое время лежит без сна в темноте спальни, и слезы утраты вновь бегут ручейками вниз на взбитую подушку.       Проснувшись около восьми в привычном утреннем одиночестве, потому что Кастор трансгрессирует на работу около семи, Айрис накидывает серо-голубое домашнее платье поверх ночной рубашки и заглядывает в детскую. Адриан, которому почти исполнился месяц, еще не узнает ее, но уже приподнимает голову и сжимает кулачки.       — Доброе утро, зайчик мой, — Айрис берет Адриана на руки. — Как ты спал?       — Очень хорошо, леди Блэк. И уже покушал, — отвечает рослая кормилица. — Няня сейчас придет.       — Пусть отдыхает, я сама им займусь до завтрака. — Айрис звонит в колокольчик и просит горничную подать завтрак в розовом будуаре. — Где там наша любимая игрушка?       — Осторожнее, леди, платье попортит, маленькие иногда после еды плюются избытками, — произносит кормилица обеспокоенно, протягивая ей куклу. — Вы бы передничек или накидку надели.       — Не переживай, Розина. Ой какая куколка, да, Адриан? Нравится тебе? — Айрис усаживается в низкое кресло и кладет сына на колени. — Какие у тебя пальчики, посмотри! Красивые. Как у мамы, только совсем крошечные. А какие щечки? Прелесть!       Все свободное время, когда Кастор не находится дома, Айрис занимается ребенком, удивляя этим прислугу, так как леди ее статуса обычно уделяет внимание детям не больше часа в день.       Три раза в неделю ее навещает леди Блэк, и они вместе отправляются на прогулку с Адрианом, если погода им благоволит.       — Бедная девочка, — леди Блэк печально качает головой, опускаясь на подставленный лакеем стул напротив Айрис за завтраком: сегодня как раз день ее визита. — Умереть в таком юном возрасте, не повидав жизни, не породив потомства... А юноша? В двадцать лет стать вдовцом! Немыслимо. И ведь никаких эпидемий! Как себя чувствует Кастор?       — Скорбит, как и мы все. — Айрис полагает, что леди Блэк не обязательно знать о тяжелых переживаниях сына, пока в этом нет особой необходимости. — Как ваша мигрень?       — О, практически прошла, дорогая. — Леди Блэк добавляет молоко в чай и поворачивает голову к окну. — Утро замечательное, тепло и свежо, но ты все-таки попроси закутать маленького получше, я опасаюсь ветра. Июнь весьма обманчив, помни об этом. И сама не простудись: не так и много времени прошло со дня родов. Не пришла еще весточка от родителей?       — Со дня на день жду. — Айрис намазывает джем на подогретую булочку. — Вы надумали присоединиться к нам в поездке?       — Пока в раздумьях, дорогая, ведь если ты уедешь, кто-то должен присматривать за Кастором в твое отсутствие...       — Помилуйте, леди Блэк, ему двадцать шесть лет, он вполне самостоятелен, уверяю вас. Вы так говорите, будто весь дом держится на мне: уеду, и без меня повар перестанет готовить, а горничная — наводить порядок в спальне. — Айрис добродушно улыбается.       Леди Блэк покачивает головой, и длинные сапфировые серьги покачиваются в такт.       — Кот из дома — мыши в пляс, милая. Что, если безобразничать начнет? Нельзя мужчину без присмотра оставлять, да ты молодая еще, доверчивая, не понимаешь, что они дети малые, им забота и ласка нужна, а ты не дашь — так у других найдут. Дочь маркизы Дармбатон вон какие красивые глазки все ему строит да краснеет, юна и свежа. А Кастор, милая, женское общество пуще мужского любит; как бы скандала не вышло.       Айрис тихо вздыхает.       — Полно, maman, вам заранее переживать. — Она всегда обращается так к леди Блэк, когда пытается ее успокоить. — Кроме того, маркиза ваша через два месяца замуж выходит, а мы с Адрианом раньше октября не уедем, да и договориться необходимо о порталах, разрешения получить, чтобы нам побыстрее добраться. Но на водах полезно провести время.       — У нас свои воды имеются, пожалуйста, в Бате, и незачем в Баден-Баден в такую даль отправляться. Впрочем, понимаю, ты хочешь родителей повидать. Подумаю, подумаю, душа моя. Времени еще довольно.       Днем ее навещает Мэри, научившаяся пользоваться порталами с помощью служанки. Она, как всегда, чудо как хороша в своем нежно-розовом платье, с золотистыми волосами, убранными в простую прическу. С Айрис они практикуют французский язык и просто разговаривают о домашних хлопотах и детях, а если остается время — обсуждают эскизы платьев, которые Айрис рисует в редкие свободные часы.       — Вот это особенно хорошо, — Мэри постукивает пальцем по наброску, потом вдруг пунцово краснеет, отводит взгляд и торопливо признается: — Я хотела поделиться... Только с вами... Уж очень радостно! Я в положении, кажется. Уж думала, что-то не так со мной, мы ведь с Гилбертом семь месяцев женаты. Вы уж помолитесь за меня, душечка, чтобы я не ошиблась. Я так хочу Гилберту сына родить, чтобы наш общий малыш наконец появился.       Айрис взволнованно обнимает ее. Одна душа вознеслась в рай, а другая из него прилетела на грешную землю.       — Я ждала этой вести и ужасно за вас счастлива, Мэри. У вас родятся потрясающе красивые дети.       — Главное, чтобы здоровы были.       — А Роберт как?       Мэри вздыхает, и Айрис мгновенно все понимает. Вредный ребенок не желает никак воспринимать Мэри в качестве мачехи, пакостит и говорит разные гадости. При отце он ведет себя как шелковый, но стоит тому уйти в плавание, как Роберт принимается за неприятные проделки. Гены Фосеттов, не иначе.       Мэри, поколебавшись, остается на ужин, потому что Кастор присылает записку, что задержится в Министерстве допоздна, и Айрис не хочется проводить долгий вечер в одиночестве. Они обе вновь сочувствуют потере Филиппа, а Мэри высказывает свои опасения относительно войны в колониях.       — Гилберт, разумеется, не говорит мне всей правды, но я же понимаю, что происходит. Обострено там все, по лезвию ножа ходят. И если Гилберта попросят корабль военным сделать, он ведь послушается. Боже мой, я ужасно за него боюсь. И так далеко...       — Вам теперь, дорогая, волноваться нельзя. Мужчины воюют, а мы подле очага их детей рожаем и воспитываем, — произносит Айрис убедительно. — И никуда от этого порядка не деться, он незыблем. Так что держаться вместе будем. У нас с вами, слава богу, прекрасные помощницы имеются. От Иды писем нет?       — Все благополучно у них, она позавчера у меня была, чай пили с абрикосовым джемом, — Мэри старается улыбнуться. — Маленький уж ползает вовсю. Надо бы нам втроем собраться, потолковать о том о сем...       Айрис находит предложение занятным и сразу же отсылает Иде письмо с совой. Ее гложет нестерпимое тайное желание написать и Беате, помня об их прежней дружбе. Ведь именно ради Беаты она пришла тогда в особняк Мраксов, когда Морис пытался вновь грубо овладеть ей, а Кастор так по-рыцарски храбро спас ее.       Кроме того, их сыновья — единокровные братья, и лишать их общества друг друга было бы неправильно. Но Беата делала первый шаг навстречу возобновлению их дружбы, а Айрис, уступая веским аргументам Кастора, отказала ей во встрече, но сейчас она считает, что поступила ошибочно и жестоко.       И Айрис, поразмыслив, отправляет посыльного к Мраксам с письмом, в котором просит Беату о личной встрече.