Когда приближается гроза

Элизабет

      Чем ближе становится новый учебный год, тем сильнее обостряется военный конфликт с испанцами. О прямом столкновении на материке и высадке войск противника говорят все чаще, сыновья полковника Ли и некоторые другие аристократы начинают готовиться к сражению за свои земли. Корвин намерен к ним присоединиться: он уже купил новенький мундир колониальной армии и подогнал его по своей мощной медвежьей фигуре, затем приобрел ружье, два пистолета, мешочек с порохом и кинжал.       Элизабет не скрывает тревогу:       — Я не хочу отпускать тебя в неизвестность, надолго и далеко.       — Хочешь, чтобы я прятался у твоей юбки, пока мужики воют? Не бывать этому. — Корвин протирает ствол ружья бархатным платком. — Довольно я в четырех стенах за свою жизнь насиделся. Да и ты у меня не барышня слезливая, что без крепкого плеча не проживет, справишься, если вдовой останешься. Вон уже приняла предложение этой сумасшедшей бабки, так что будет где укрыться.       Элизабет недовольно поджимает губы.       — А если я с тобой отправлюсь?       — Баба на войне. Эка дурная шутка! Нет уж, пташка, дом стереги да меня жди назад. Пташки на войне не поют, не летают, в гнездышке таятся. А я тебе пару испанских голов привезу, уж будь уверена.       Элизабет передергивает плечами от отвращения, вспомнив о голове Красного Волка, что до сих пор торчит на колу посреди плантации индиго с разинутым ртом. Мысль, что она когда-то готова была отдаться ему в поле над обрывом, теперь кажется ей невероятно странной. Тогда само Провидение вмешалось в ее судьбу в виде Корвина и уберегло от опрометчивого шага. А как причитала сестра Бекки, когда узнала, что Элизабет собирается за него замуж!       Монашка так и не уехала обратно в Новый Орлеан, несмотря на три настойчивых письма настоятельницы, убеждая всех и себя, что уж без нее-то Филадельфия впадет во грехи страшные, а преподобный Уайтфилд так занят, что не всегда заметит зреющую опасность. Сестра Бекки стала именовать себя "шпионом Господа" и с ревностным рвением приглядывает теперь за юными ученицами Элизабет. Весной она поймала одну из девиц во время разговора с сыном приезжего торговца и строго ее отчитала.       — А в монастыре что? Тишь и благодать, намолено все, уж и без меня справятся. — Сестра Бекки в скромной рясе усаживается рядом с Элизабет в экипаж, запряженный вороными. — А у вас здесь соблазны за каждым углом, так и норовят в свои сети утащить, вон вас уже дьявол уволок, крепко подле себя держит.       — Почему же дьявол, Бекки?       — Так ежели ангелом бы оказался, так понесли бы уж давно, с ребеночком под сердцем ходили бы, ведь вона уже сколько времени прошло, скоро год, как под венец-то бросились. Неладно дело, стало быть.       Элизабет молча переводит взгляд в окно. Ни сестра Бекки, ни Корвин — никто еще не знает, что она в положении. Доктор Грин подтвердил ее догадку, но предупредил, что, учитывая ее тяжелое прошлое, правильнее не надеяться преждевременно и до поры оставить новость в тайне.       Тем временем слухи о ее успешной школе для девочек распространяются довольно далеко за пределы Филадельфии и Пенсильвании — в Джорджию, Южную и Северную Каролину, Вирджинию и Массачусетс. Элизабет вынуждена устроить желающим учиться у нее некоторый экзамен, чтобы принять самых достойных, причем весьма хитрый экзамен: более-менее образованным девочкам она отказывает и принимает тех, кто совсем ничего не умеет. Разумеется, это вызывает волну недовольства среди среднего и высшего круга, но в то же время усиливает и авторитет Элизабет в глазах общественности, и заодно приток денег для увеличения количества преподавательниц и, возможно, расширения школы.       В классах уже все готово для того, чтобы вот-вот принять новых и старых учениц. Элизабет распорядилась повесить уютные шторы, портреты известных писателей, поэтов, первооткрывателей на стенах, поставила в каждом классе букеты из сухих цветов, принесла много книг для дополнительного чтения, для бедняков заказала бальные туфельки на разные ножки, чтобы девочки смогли учиться танцам, приобрела три новых клавесина и несколько флейт. Она охотно тратит и свои деньги, если ее желание привнести в школу что-нибудь новое выходит за рамки отведенного бюджета. Возможно, она не самый лучший человек на свете, но она все сделает ради удобства своих чудесных девочек.       Элизабет поправляет голубую штору в классе для самых младших и проводит ладонью по животу.       Хорошо, если у нее тоже родится девочка. Корвину будет плевать, а она воспитает ее так, чтобы никто и пальцем не смел ее тронуть без ее воли, чтобы она знала себе цену — и всем вокруг. Этот ребенок был зачат в доме Рэггов, под одной крышей с Агатой, а значит, должен выжить. Пусть плодовитость губернаторской женушки коснется ее своим сладким крылом.       — Миссис Мортон, к вам просительница, — юркая помощница заглядывает в дверь. — Пригласить?       Элизабет сдержанно кивает, и спустя несколько минут в классе появлется дородная женщина средних лет со старомодной прической. За ней следом семенит сестра Бекки, делая из-за ее спины какие-то странные жесты, очевидно намекающие на необходимость учтивости и благосклонности.       — Вы знаете, кто я? — осведомляется женщина, смерив Элизабет оценивающим взглядом.       — Не имею ни малейшего представления, — отзывается Элизабет, мельком взглянув на нее в ответ, и поворачивается к букету с засушенными розами. — Но я всегда рада завести приятное знакомство.       — Маргарет Фокс, я из общины квакеров, у меня три дочери подходящего возраста, чтобы обучаться в вашей школе. Во время экзамена вы отказали им, сославшись на некоторые уже имеющиеся знания, но вы же понимаете — их недостаточно. Что я могла бы сделать, чтобы вы приняли их? Возможно, вам нужна некоторая помощь?       Элизабет невозмутимо смотрит на сестру Бекки, что продолжает делать ей умоляющие жесты.       — Многие девочки просили меня устроить в школе часовню, но на это нужны дополнительные средства, — произносит она, подумав. — Если вы сделаете пожертвование, то я, разумеется, пересмотрю вопрос о принятии ваших дочерей.       Миссис Фокс натянуто улыбается. Квакеры не любят излишеств, живут скромно и честно, довольствуясь малым, но у некоторых из них скоплено хорошее состояние именно из-за того, что они не привыкли тратить деньги попусту.       — Я слышала, что вас называют Лисицей, миссис Мортон, но теперь сама в этом убеждаюсь, — сухо и колко говорит она. — Впрочем, мы люди не гордые и не скряги, во имя господа и часовню открыть — дело благое, а девочки смогут молиться, коли потребность ощутят, да и перед экзаменами им требуется поддержка божья. Богословие ведь у вас не изучают?       — Нет. Иначе школу придется снести, — насмешливо отвечает Элизабет и расправляет плечи. — Раз вы согласны помочь, я с удовольствием возьму ваших дочерей на обучение. Мы начинаем через две недели, в понедельник, в девять утра. Я определю их в разные классы по возрасту; следите, пожалуйста, чтобы домашние задания выполнялись с необходимым усердием.       Оставив распоряжения относительно обустройства классов, Элизабет прощается с сестрой Бекки и садится в экипаж, чтобы навестить губернатора: она приглашена на ленч и не собирается его пропускать.       Франклин с улыбкой встречает ее в прохладном холле и подает руку. Он еще более деятелен, чем раньше, так что они практически не видятся — кроме как на приемах и вечерах.       — Вы давненько не появлялись в моем философском кружке, — с упреком произносит он, шагая рядом с ней к саду.       — Корвин посещает его за нас обоих. — Элизабет сдерживает зевок, вспомнив о скучнейших темах кружка. — На меня вся ваша философия наводит дремоту. Я, знаете ли, человек дела: если что решила, то сразу и делаю. А сидеть, рассуждать, вертеть ваши идеи так или сяк — это претит моей натуре.       Франклин весело смеется.       — Именно поэтому, миссис Мортон, вы наш идейный вдохновитель. Да, да, и не смотрите на меня с сомнением: я всегда привожу вас в пример. Однако... Не все задуманное возможно осуществить моментально, моя дорогая. Некоторые идеи покорно ждут своего часа. И вот когда этот час настанет — все скинут маски.       Элизабет неодобрительно качает головой.       — Я чувствую, что вы втягиваете Корвина в какие-то антиправительственные дела, а это опасно для нас обоих.       — Ну что вы, Элизабет, как вы могли о таком подумать. Все наши стремления, напротив, нацелены на поддержку и процветание колоний.       — Я, разумеется, не слишком умна в политических вопросах, господин Франклин, но я прекрасно понимаю, о чем вы пытаетесь мне сказать, и знайте: я не поддерживаю эту вашу безумную идею свободных колоний. Ведь мы каким-то образом должны себя защищать и обеспечивать — кто, как не его величество, даст нам все?       Франклин открывает и закрывает рот, решив, очевидно, оставить свои слова при себе. Сверкнув глазами, он пропускает Элизабет сквозь стеклянные двери в сад, где уже собрались самые близкие губернатору люди.       Леди Берд с дочерьми пробует новый чай с южных плантаций.       — Вы слышали о рабах, что подожгли поле индиго в Северной Каролине? — с огорчением произносит губернатор. — Говорят, устали терпеть издевательства господина. Но я лично знаю господина Андервуда, он и мухи не тронет...       — В прошлом году ваш безобидный Андервуд отрубил руку своему негру за то, что тот пытался выучиться грамоте, — возражает леди Берд. — Сперва зверствует, а потом удивление: откуда ненависть и поджоги. Разумеется, мы и своих держим строго, но без применения силы или наказаний. Содержим в хороших условиях и кормим досыта. Господин Франклин, как я помню, своих вообще всячески холит и лелеет.       Тот приподнимает плечо.       — Что посеешь, то пожнешь. Останься человеком — и рабы твои отплатят тебе за доброту.       Элизабет фыркает, поставив на поднос пустой стакан из-под лимонада.       — Отпустите их на волю и дайте денег за работу — и они станут любить вас еще больше. Что им ваша забота? Свобода — вот их настоящая мечта.       — Но ведь тем она и опасна, миссис Мортон, — леди Берд многозначительно кашляет. — Предоставьте им свободу — так они объединятся и поднимут бунт по всем колониям. Какой кошмар начнется тогда! Убийства, поджоги, насилие... Свобода порой обнажает истинную суть человека.       Элизабет улавливает намек на свое собственное поведение, но не придает этому значения. Вслух она произносит:       — Когда вы поставите раба на одну ступень с собой, подадите ему лимонада и усадите на бархатный диван, предложите работу за звонкие монеты и безопасность, вот с той минуты вам не придется его бояться. Но, боюсь, пока что такая мысль для вас страшна и кощунственна. Впрочем, нет смысла попусту обсуждать всякие несбыточные идеи. Расскажите мне, господин губернатор, не хотите ли вы принять участие в военной поддержке Джорджии по примеру прочих?       Губернатор сердито жует губами.       — И вы вслед за мужем, миссис Мортон. Я не могу отправить все средства на войну, как и всех мужчин: мы сами останемся беспомощными. Бесспорно, мы обязаны поддерживать соседей, но не забывать о себе. А мистер Мортон, так понимаю, вместе с полковником серьезно намерен участвовать в военных действиях?       — К сожалению. В этом вопросе я полностью на вашей стороне. — Элизабет лакомится поданными грушами и виноградом. — Муж нужен мне живым, а не мертвым героем.       Беседа переходит к обсуждению испанцев и их методам ведения сражений, и Элизабет погружается в собственные размышления, ловя краем ухом лишь некоторые слова и фразы. Корвин — не единственное, что ее беспокоит. Мракоборцы продолжают расследовать убийство Фрэнка и уже прислали ей приглашение на заседание суда, которое состоится послезавтра в обед. Корвин приготовил ей какое-то снадобье, работающее противоядием к сыворотке правды, нужно только незаметно принять его.       ...Когда Элизабет входит в мрачный сырой зал слушания свидетелей теплым сентябрьским днем, мракоборец и одновременно ее коллега Фонтейн уже приготавливает письменные принадлежности на длинном столе с облезшим лаком.       — А, миссис Мортон, — Фонтейн бросает на нее цепкий взгляд исподлобья. — Располагайтесь. У меня не очень много времени, не будете ли вы так любезны сразу приступить к допросу?       — Как вам угодно.       — Я бы хотел узнать подробнее о ваших взаимоотношениях с погибшим. Вы были его невестой, не так ли?       — Нет. Вернее, была: очень недолгое время, примерно недели три, когда мы жили вместе в доме Фрэнка в Йорке. — Элизабет расслабляется, чтобы скрыть свое неудовольствие этим вопросом. — А после я дерзко сбежала в колонии. И, как видите, работаю не покладая рук.       Фонтейн делает себе пометку.       — Следовательно, ваши отношения после приезда господина Боунса в Пенсильванию нельзя назвать благополучными. Очевидно, у вас возникали конфликты?       Элизабет морщит нос.       — К моменту появления Фрэнка я уже считала себя ничем ему не обязанной. Разумеется, я извинилась за рану, что нанесла ему своим побегом, и предложила остаться друзьями, но Фрэнк настойчиво продолжал ухаживать за мной. Я бы даже сказала — волочиться, причем весьма назойливо и безобразно. Честно говоря, я перестала узнавать его: он стал одержим идеей завладеть мной и моим телом. А я, вы знаете, не из робких, терпеть не стану.       Фонтейн громко усмехается и крутит перо в пальцах.       — Верю. И вы его убили.       — Глупости.       — Однако это самый очевидный мотив: избавиться от опасного ухажера.       — У вас богатая фантазия, господин Фонтейн, однако она соответствует вашей должности, нужно признать, — скучающим тоном замечает Элизабет. — Мне убивать Фрэнка было незачем. Я, возможно, не самая праведная женщина, но до убийцы мне далеко.       — Следовательно, вы подговорили вашего будущего мужа организовать сговор, вы — или кто-то другой — подложили ему отравленную сигару. — Фонтейн быстро записывает свои мысли на листке. — Таким образом, вас сложнее уличить в преступлении, но доказать вашу вину все равно реально.       Элизабет так же скучающе уточняет:       — Сперва докажите, что сигара отравлена. У вас имеется улика?       — Да. Но экспертиза не нашла ничего необычного.       — Следовательно, ваши обвинения голословны. Прошу прощения, господин Фонтейн, но меня ждет муж. — Элизабет поднимается со стула и тихо добавляет: — Иногда смерть — это просто смерть. Фрэнк умер от сердечного приступа, и это подтвердил личный врач губернатора. Не пытайтесь найти второе дно там, где его нет.       Корвин встречает ее на крыльце террасы с мрачным выражением лица, которое, по опыту Элизабет, не сулит ничего хорошего.       — Завтра объявлен сбор тех, кто отправляется в Джорджию. А после него, вероятно, мы всей разношерстной толпой тотчас отправимся давить врага. Прости, пташка, мне придется покинуть тебя на некоторое время. Но ты будешь очень занята, так что, думаю, не успеешь соскучиться, а я привезу тебе новые головы, как раньше и обещал.       Элизабет, тряхнув головой, быстро обдумывает нужные слова: рассказать ему о ребенке сейчас, пусть даже и без особой уверенности. Корвин ненавидит сюрпризы, и если он вернется и увидит ее живот, он может прийти в ярость — и, не дай бог, совершить необдуманный поступок.       Но в то мгновение, когда она уже собирается вымолвить важные для них обоих слова, ее нутро прорезывает страшная, головокружительная боль, лишая ее возможности говорить. Хватая ртом воздух, Элизабет со стоном валится вперед, цепляется за руки Корвина, и мир становится мутным, бесцветным, безжизненным.       — Пташка, что такое?.. Дьявол! Лиза, ты меня слышишь? Лиза! — Корвин подхватывает ее, и, очевидно увидев что-то, восклицает: — Кровь, откуда здесь кровь? Ты ранена?       Голова Элизабет почти безвольно болтается.       — Ребенок...       — Ты в положении? Черт подери, почему сразу не сказала? Помирать не вздумай только, я тебе запрещаю, слышишь, пташка?       Элизабет беспомощно проваливается в болезненный полумрак, пытаясь забыться, чтобы не думать о сильной рези в низу живота. Потеряла, наверняка дитя потеряла...       Она приходит в себя только ранним утром. Корвин спит, сидя на полу, оперевшись верхней частью мощного туловища на постель, в той же рубашке и брюках, какие были на нем вчера. Густые волосы его взлохмачены, на щеке ее кровь.       — Очнулась, пташка маленькая, — сонно произносит Корвин, стоит Элизабет слабо пошевелиться. — Вставать нельзя, ты крови с ведро потеряла. Лежать, спать, есть. Сейчас подадут бульон. Доктор Грин твой бестолковый был здесь, бледный да напуганный — потряс я его за воротник, что он от мужа тайны подобные держит.       Элизабет с усилием спрашивает:       — Что... Что он сказал?       — Что лисят не ожидается. Не выносишь ты, вот что. Если и окажешься еще в положении, в чем он очень сомневается, так непременно выкидыш случится. — Корвин садится на постель и смотрит на нее сверху вниз. — Кровь остановить он не смог, пришлось прибегать к магии. Здорово ты меня напугала, Лиза.       Элизабет чувствует, как горло сдавливает слезами, и Корвин, очевидно, замечает ее состояние.       — Ну, ну, не стоит огорчаться. Плевать я хотел на наследников, мне главное, чтобы ты была рядом. Зелье начнешь пить, так и не будешь опасаться, что понесешь. Вернусь — хорошенько поиграю с тобой, так что будь добра, выздоравливай да жди меня.       Элизабет тихо произносит:       — Я тебе только для этого нужна?       — Дура! — Корвин склоняется над ней, целует в сухие приоткрытые губы. — От меня любезностей ждать глупо, знай просто, что люблю.       Элизабет обессиленно запрокидывает голову, позволяя ему поцеловать шею и ямочку над ключицей. Слов прощания она не слышит, только в висках бьется мысль о том, что она потеряла ребенка, а Корвину совершенно плевать. Или он делает вид, чтобы она не переживала? Нет, верно — ему плевать.       А ведь она уже понемногу привыкала к мысли, что внутри нее живет малышка, что однажды она возьмет ее в руки и назовет дочерью, и тогда ее внутреннее одиночество исчезнет, и рядом с ней будет существо, любовь к которому так проста и естественна.       Но эта надежда практически угасла. Возможно, если бы мадам Лестрейндж — мама — была здесь, она бы подсказала, что делать. Но она так далека, так призрачна, да и письма идут целых полтора месяца. За это время многое может случиться.       Слышен звук затворяемой двери, грузный топот ног по лестнице, фырканье жеребца под окном и робкий голос служанки.       Элизабет вновь остается одна.

Северус

      Больше всего Северуса раздражает потерянное время. Сирены не собираются его убивать, это становится понятно практически сразу с того момента, как он попадает на остров, мимо которого они однажды проплывали с Розье. Ему дают шарики из воска — затыкать уши — и на его глазах приманивают пением корабли, на его глазах раздирают на полоски мяса молодых и старых мужчин, смакуя кишки и легкие.       Все, что ему остается, это сидеть с подветренной стороны голых каменных утесов и вдыхать свежий соленый воздух, чтобы его собственные внутренности не выворачивались наружу от тошнотворного запаха.       Сирена, что переместилась вместе с ним на остров, принимает свое обычное обличье, сбросив облик Лили, и Северус снова убеждается, что прошлое перестало быть ранящей болью. Оно осталось зарубцевавшейся раной, с которой уже не хочется сдирать запекшуюся корку.       Сирены кормят его сырой рыбой, еще бьющейся о камни, и почти все время держатся так, словно его не существует, только изредка бросая ненавистные взгляды, а дни сменяют друг друга: Северус делает засечки острым камнем на поверхности скалы. Три, пять, восемь, десять дней. Филипп не придет за ним: недалеко бушует война, и торговым кораблям вход в эти воды запрещен, а если и придет, то потратит на поиски больше месяца. К тому времени он, скорее всего, уже будет мертв: на сырой рыбе и дождевой воде долго не протянешь. Несколько раз он слышит ссору между сиренами: пять стоят против одной, которая визгливо что-то объясняет и топает ногой, машет черными крыльями в его сторону. Что они хотят с ним сделать? А одной холодной ночью на него нападают сразу две: пытаются рвать волосы, царапают лицо и грудь, и только появление главной сирены спасает его от неминуемой смерти, но глубокая царапина на лице остается суровым напоминанием, и Северус знает, что след от нее останется на многие месяцы.       Выходит, Розье был прав в том, что любой поступок влечет за собой последствия; не то чтобы Северус забыл об этом, но недооценил врага, и, пожалуй, это сыграло с ним хоть и злую шутку, но заставило понять, что врагам нельзя оставлять лазейки. Или сражайся до конца, или остерегайся. Нельзя ворошить гнездо, если не готов уничтожить всех ос. Следовательно, если они сделают первый шаг против Яксли, необходимо делать и второй. И как можно быстрее.       С другой стороны, не имея никакой возможности сбежать, холодные и сырые бесконечные дни на острове Северус тратит на размышления, и именно о мадам Яксли. Вероятнее всего, она попытается отправить сведения о ребенке Блэков в будущее. Возможно, она обдумывает и кражу бумаг барона, но они с Филиппом их предусмотрительно сожгли, не оставив улик. Одно остается ясным: от влияния Грейс необходимо избавиться любым путем, хотя бы даже с помощью изгнания. Мадам Лестрейндж под силу это устроить, и если она согласится принять участие в расстановке ловушки, то дело останется за малым. Даже если он сам никогда не выберется с проклятого острова, эта мысль рано или поздно может прийти и в голову Блэку или его жене. Филипп, наверное, не решится на крайние меры: в нем сильно умение прощать, которое раздражает Северуса. А может, вызывает зависть. Если бы он простил Лили — да, именно Лили за то, что она выбрала Джеймса, их отношения с Поттером могли бы стать иными. Дамблдор считал, что Северус ненавидит мальчика из-за ревности, это было чистой правдой, но Северус также не мог принять выбор Лили многие годы. Сперва он убеждал себя, что ее заставили, принудили к этому браку, затем встряхнул себя и осознал, что Лили всегда поступала так, как хотела. И вот эта глубокая, как шрам от опасной раны, обида таилась в нем много лет. Филипп же — очевидно, унаследовав это от Гермионы и впитав в церкви, — способен прощать даже своего врага. Его сын — лучший человек, чем он сам, но так и должно быть.       — Почему не умоляешь? — главная сирена с окровавленными руками появляется перед ним на исходе четырнадцатого дня . Вопреки мифам, крылья у тварей растут поверх плеч, а не вместо них, иначе терзать добычу было бы невероятно неудобно.       — Я умолял в своей жизни лишь дважды: спасти женщину и не убивать женщину. Третий раз, пожалуй, если и случится, то станет огромным исключением из моих личных правил. Что тебе нужно?       Сирена жестом приказывает ему следовать за ней и приводит к противоположному концу острова, где на смятом и рваном шелковом плаще лежит женщина — птица с седыми волосами. Глаза ее закрыты, из впалой груди вырываются тяжелые стоны, длинными пальцами с обломанными ногтями она комкает край плаща.       — Она давно больна. Ей нужна помощь.       Северус скептически интересуется:       — Очевидно, я поэтому еще жив?       — Капитан много болтал о твоем умении исцелять что угодно, — говорит сирена бесстрастно. — Месть превратилась в надежду. Я долго наблюдала за тобой. Ты не боишься смерти. Если излечишь — отпущу.       Северус кривит губы.       — У меня два условия, мадам: первое — верни мне палочку. Второе: мне нужна твоя кровь. Я слышал о ее невероятных свойствах, но найти ее невозможно даже на черном рынке. Два пузырька крови и палочка — и я сделаю все, что в моих силах, но никаких обещаний не даю.       — Кровь потом. Лечи. Она умрет — ты умрешь.       Он хмыкает.       — Разумеется, иного исхода я и не предполагал.       Северус брезгливо забирает палочку из рук сирены, протирает ее полой камзола и опускается рядом с больной женщиной-птицей. Она одновременно похожа и непохожа на остальных тварей, отчего он делает уверенный вывод, что она играет некую важную роль прародительницы.       — Я могу продлить ей жизнь, но не излечить ее полностью, — произносит Северус, внимательно осмотрев больную. — Сколько ей лет?       — Триста.       — Очень много даже для вашего вида.       — Наш вид умрет без нее: она превращает девочек в сирен. Детей трудно достать, а убить нас не очень сложно, ты и сам убил пятерых. Мои прекрасные сестры жаждут твоей крови, жаждут твоей медленной смерти. Я уговорила их подождать с невероятным усилием.       Сирена возвышается над ним суровым надзирателем, и Северус вновь склоняется над женщиной и направляет палочку на хрипящую грудь. Какая-то сила внутри нее сопротивляется, не поддается его магии, но ему в конце концов удается избавиться от тяжелых хрипов. На третий день лечения сирена оставляет его уже наедине с больной, и та впервые решается заговорить.       — Умереть, — сухо стонет старуха, вцепившись в его руку.       — Вам не положено умирать, мадам, — возражает Северус. — Вас хотят использовать для создания новых безжалостных убийц. Остров женщин, что ненавидят мужчин, не должен исчезнуть.       — Первая сирена появилась очень давно, — отвечает старуха в некотором забытьи. — Мужчина надругался над женщиной, а она преисполнилась такой ярости, что в отчаянии и исступлении взмолилась Зевсу, и тот превратил ее в орудие мести. Но не все мужчины безобразны внутри. А мои дочери уничтожают любого — без разбора. Возьми мою кровь и убей меня, я наконец уйду, а они останутся доживать свои дни, но больше никого не покалечат и не съедят. Их голоса потеряют очарование.       Северус смотрит на нее задумчиво, потом вынимает из кармана две треснутые пробирки и шепчет "Репаро".       — Допустим. Но как мне вернуться домой?       — Я отправлю тебя. Я достаточно сильна для этого, да и твоя магия придала мне сил. Сделай надрез и наполни сосуды.       Северус прячет пробирки в карман порванного камзола и оглядывается на остальных сирен: одни резвятся в ледяной воде, другие летают над ними, пытаясь ущипнуть или схватить за волосы, третьи вычищают из-под ногтей запекшуюся кровь и остатки гниющего мяса. Та, что привела его, наблюдает за ним с самой высокой точки острова, черные волосы ее развеваются на соленом ветру. Но она далеко для того, чтобы рассмотреть детали.       — Я прочитаю заклинание, — негромко произносит Северус, пряча пробирки в карман, и делает вид, что лечит старуху. — Оно усыпит вас через несколько минут, и вы тихо и безболезненно уйдете во сне.       — Темная магия, значит. — Старуха берет его за запястье. — Благодарю.       Перемещение выдается непростым: Северуса сперва сильно кружит в темном пространстве, а потом будто выплевывает в Аппер-Фледжи прямиком в аптеку, так что он едва удерживается на ногах.       Слава Мерлину, посетителей нет, только Филипп стоит за прилавком, сосредоточенно отмеривая какой-то ингредиент, вероятно лепестки календулы, мисс Блэк тщательно выводит записи в расходной книге, а Фобос сидит возле Сильвера, стоящего подле прилавка и машущего хвостом. Увидев его, жмыр приветственно распушает хвост и громко мяукает.       Северус усмехается. Чертовски приятно оказаться в собственном доме!       — Я смотрю, вы не особенно скучаете в мое отсутствие. Надеюсь, все мои котлы целы?       — Господин Снейп, вы просто ужасно выглядите, — сообщает Вероника безапелляционно, с опаской глядя на него, и бросает перо в чернильницу. — Я сейчас же скажу Констанции!       — Мне просто нужен помощник, посетителей очень много, и потом, мисс Блэк сама попросилась, — произносит Филипп в ответ на его вопросительный взгляд. — Как же я рад тебя видеть, отец! Я пробовал с десяток поисковых заклинаний, менял слова и интонацию, даже над своей кровью их произносил, но все впустую. Я уже хотел всерьез закрывать аптеку и отправляться на твои поиски, я не хотел верить, что ты погиб. Я решил, что если бы это случилось, я бы обязательно почувствовал. Но как они отпустили тебя, боже милостивый?       Вместо ответа Северус шагает вперед, крепко обнимает сына и, невозмутимо похлопав его по спине, чтобы не показывать, как сильно он скучал без него, отстраняется и достает из кармана две пробирки с густой алой кровью.       — Дороже золота, алмазов и государственных тайн, — он приподнимает пробирки, рассматривая их при солнечном свете. — Кровь сирены в обмен на небольшую услугу — это стоило некоторых неприятных лишений.       Филипп смотрит на него с восхищением и одновременно с непониманием.       — И каковы ее свойства?       — Подозреваю, великие. Но об этом потом, сын. Мне срочно нужна ванна, свежая одежда, сытный ужин и Кастор Блэк. Констанция!       Та встречает его на кухне и с ужасом всплескивает руками.       — Святые угодники, хозяин! Пахнет от вас — мочи нет терпеть, а камзол-то и кюлоты все изорваны в дыры. Вы как нищий в лохмотьях. И ведь не сожрали вас эти гадины, слава богу-то.       Северус направляется к лестнице, мельком взглянув на Веронику, держащую на руках подросшего Деймоса.       — Слышу разочарование в твоем голосе.       — Да как можно, хозяин, бога побойтесь, я за вас молилась все дни. — Констанция идет следом, подоткнув юбку, чтобы не мешалась на ступенях. — Ванну сейчас же горячую налью да мыла кусок огромный дам, вшей-то нет у вас? Я не удивлюсь, коли есть...       Когда Блэк прибывает после короткого сообщения на зачарованной протеевыми чарами монете, Северус уже снова выглядит приличным человеком, и только призрачный морской ветер еще словно пронизывает его насквозь.       Блэк без церемоний и чересчур радостно хлопает его по плечу и, сняв шляпу и плащ, располагается в гостиной. Вероники в доме уже нет: час поздний, так что она вместе со своим волкодавом с помощью портала отправилась в особняк к матушке и казалась весьма расстроенной, потому что осень приблизилась еще на один день. Через неделю она уедет в Хогвартс вместе с Сибиллой. Через неделю Филиппу исполнится двадцать один.       — Если я и понял что-то на чертовом острове, так это то, что нам стоит поживее разобраться с мадам Яксли. — Северус проводит пальцами по еще влажным волосам. — Сыграем в игру на опережение. Я устал постоянно подсознательно ждать ее удара в спину.       Кастор приподнимает брови.       — И что вы предлагаете?       — Мы передадим данные через баронессу, что якобы ваш ребенок — избранный. Яксли совершенно точно клюнет на наживку, вопрос только в том, что она совершит раньше: отправит сообщение в будущее или явится к вам домой. Но мы предупредим и то и другое. Используем возможности мадам Скитер, ваших мракоборцев и свои собственные силы. Мадам Яксли должна исчезнуть из Великобритании на долгое время, а мы — проверить источник ее информации.       — Рискованно.       — Еще рискованнее — жить практически бок о бок с ней и бездействовать. Мы, в конце концов, должны сделать некий вывод из произошедшего с бароном Селвином.       Филипп сразу мрачнеет, и Кастор торопливо произносит:       — Да-да, бесспорно, вы правы, я и сам думал об этом. Тогда начнем с баронессы. Бумаги барона у вас все еще имеются?       — Нет. Но я помню, как они выглядели, подделать их будет легко, а внушить правильную мысль Софии — еще проще. Я приступлю через два или три дня: мне необходимо немного прийти в себя, отдохнуть и выспаться, чтобы разум был чист, а то сейчас он все еще полон криков чаек и шума волн.       — Сирены мертвы?       — Практически. Лишены силы: на длительное расстояние они не переместятся. Скорее всего, без прародительницы они медленно погибнут, но мне, как вы прекрасно знаете, совершенно плевать.       ...Баронесса принимает его с очевидным сомнением, проступающим на ее лице с первой же секунды встречи. Она одета в свои любимые темно-синие тона, и в ее золотистые волосы вплетены знакомые серебряные ленты.       Северус слегка склоняет голову в знак приветствия, разглядывая женщину, которая однажды показалась ему способом начать жизнь с чистого листа, которая понимала, что такое утрата, и много страдала, но превратилась в галлеон из лепреконского золота.       Сюзанна, вытянувшаяся за это время, с худеньким личиком, осторожно выглядывает из гостиной и прячется обратно.       — Я не ожидала вас видеть у себя, господин аптекарь. — София небрежно встряхивает волосами. — Зачем я вам понадобилась?       — Вы остались одна, учитывая наши прошлые взаимоотношения, я все же решил проведать вас. Я злопамятен, но ненависти не держу. Как вы устроились после смерти брата?       — Вы убили его, вы, и ваш вопрос, господин Снейп, за гранью цинизма, — вспыхивает София. — А теперь вы пришли высказать мне свои соболезнования?       — Ваш брат убил Джемму Принц, если вы не забыли, — Северус холодно отражает ее нападение. — Молодую женщину, полную сил и желания жить. И бровью не повел. Ваш брат был монстром — чудовищем, я бы сказал. Вы же теперь свободны — так прекратите притворяться, будто скорбите по нему. Уверен, вы наконец вдохнули полной грудью, не говоря уже о том, что часть его громадного состояния скоро перейдет к вам. Или я не прав?       София недовольно хмурится, поправляет золотой локон, будто смущаясь, и тем самым подтверждает его слова.       — А помните... — Она опускает синие глаза, потом поднимает их, нежно глядя на Северуса. — Помните, как вы спасли меня тогда, на улочке? И наш первый поцелуй в саду. И вашу ласку, и разговоры, и просьбу отпустить прошлое, и вечера с господином Свифтом и чтением его "Гулливера" — помните? Какое чудесное время! Я была ваша — всем сердцем.       Северус холодно отвечает:       — А потом вы все испортили своей бесполезной ревностью и попытались избавиться от моей ученицы.       — Знаете, я очень много думала об этом. Раньше я бы сказала, что за счастье стоит бороться, и я поступила так именно поэтому, но теперь я понимаю, что никакая борьба не удержала бы вас от того влечения, которое вы испытывали к мисс Грейнджер. Возможно, в ней вы увидели что-то, чего я не имею внутри себя. Наши отношения были обречены с самого начала: вы хотели двигаться дальше — я хотела залечить вами рану. Мои ужасные поступки не имеют оправданий, но в тот момент моя собственная боль казалась мне важнее всего. Если вы сможете меня простить, я буду счастлива. Теперь я живу покойно вместе с Сюзанной, и нам очень хорошо вдвоем. Я больше не нуждаюсь в мужчине, я справлюсь со всем сама.       Северус несколько секунд молчит, потом, достав из одного кармана сложенные документы, а из второго — палочку, направляет последнюю на баронессу и шепчет: "Империо!"       — Вы отдадите бумаги мадам Яксли и скажете, что так велел ваш брат по завещанию, но вы обнаружили это только сейчас, потому что занимались обустройством своей жизни и наследством.       — Конечно, я и сама хотела отдать документы, — в полусне произносит София, улыбаясь. — Останетесь на чай?       — Благодарю, но некогда, совершенно некогда. Прощайте, баронесса, — Северус чуть насмешливо кланяется. — Сейчас же отправляйте документы мадам Яксли. Хорошего вечера!       Оставшиеся дни до начала следующего года обучения Филиппа они практически все время вне работы проводят вместе: ездят верхом по пустоши, уже одетой в осенние краски, занимаются фехтованием, пытаются заговорить царапины на корпусе маховика и просто разговаривают друг с другом обо всем. Мадам Скитер и мракоборцы между тем пристально наблюдают за Грейс, а особняк Блэков находится под усиленной защитой.       В день рождения Филиппа наконец приходит та бумага, которую Северус долго ждал и получил исключительно благодаря Блэку и своим связям при дворе. Работа королевского лекаря оказалась довольно легкой, зато невероятно престижной, и познакомила его с несколькими важными людьми высшего круга.       — Открой, — Северус протягивает Филиппу документ с королевской печатью.       Они сидят в саду за столиком, лакомясь сладким пирогом с абрикосами, приготовленным Констанцией специально для именинника. Садик, который он вскапывал специально для Гермионы, на деле действительно оказывается полезным. И даже возня с землей приносит ему удовольствие и некоторое моральное облегчение.       — Ты это серьезно? — Филипп пробегает взглядом бумагу, голос его звучит крайне взволнованно. — Нам не придется скрывать, что мы отец и сын? Теперь все официально? Боже всемогущий, какой же замечательный подарок.       — Да. Я тоже очень рад, хоть фамилии наши и остались разными, но я всегда был больше Принцем, чем Снейпом. — Северус сдержанно улыбается просто потому, что не умеет выражать чувства всем сердцем. — Теперь я имею полное право гордиться тобой как своим сыном. А в будущем Гермиона как раз родила тебя. У нас осталось чуть больше двух лет, и впереди еще много работы с маховиками, особенно со вторым.       Филипп снова принимается рассматривать документ, а Северус с некоторыми отчаянием думает о том, что Гермиона сейчас с новорожденным младенцем на руках, а его нет рядом. Да, он открещивался и отбивался от идеи рождения ребенка всем своим нутром, но сейчас он хотел бы оказаться возле своей любимой женщины и их крошечного, еще сморщенного сына. Они оба беззащитны перед лицом опасности, а он так далеко, что ничем не может им помочь.       Реакция Яксли не заставляет себя долго ждать: Флавиан Малфой сообщает, что Грейс прислала ему письмо, сообщая, что ей необходимо воспользоваться его особняком для передачи сообщения господину Шарму.       — Попалась, — произносит довольно Кастор и потирает ладони.       — Раньше времени не радуйтесь, — мрачно заявляет Северус, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. — Грейс может подозревать о заговоре и явиться в особняк до назначенного дня, использовать Империо против Малфоя или попытаться вытащить из него правду — и тогда всей интриге конец. Чтобы предотвратить возможную неудачу, я, пожалуй, переберусь в Мэнор ненадолго, а Филипп присмотрит за аптекой, у него это отлично выходит, а старушка Вейзи наверняка на седьмом небе от счастья, что я пропал.       Флавиан встречает его с типичной малфоевской ухмылочкой и проводит в столовую к ужину. За столом уже сидит его жена, беременная вторым ребенком, а в самом конце на стуле, насупившись, вертится незнакомый мальчик лет семи.       — Племянник Иды, Роберт Розье, вернее, уже Лестрейндж, — лениво представляет его Флавиан, — мальчишка совершенно не воспринимает бедняжку Мэри, так что пришлось забрать его к себе: он едва не столкнул мачеху с лестницы; слава богу, Ида была в гостях и предупредила несчастье. Я, разумеется, достаточный сноб, чтобы изначально поморщить нос при выборе магглорожденной супруги, не обладающей магией, но, познакомившись с Мэри поближе, отлично понимаю Гилберта. Тот редкий случай, когда женщина выходит замуж за мужчину, а не за его состояние. Кроме того, Ида наконец обрела подругу, ведь в свете из-за положения она показывается нечасто, да и на приемах полно хищных гарпий, а Ида у меня скромница.       Северус недобро усмехается.       — Отдайте поганца мадам Лестрейндж.       — Я писал ей; она заявила, что может поучаствовать в хорошей порке, но не более того: у нее слишком много дел при дворе, чтобы воспитывать ребенка как следует. Впрочем, во флот берут с восьми лет. Еще год, и он сможет драить палубу на корабле своего отца. Отлично воспитывает характер. Знаете, что воспитало мой? Презрительная отстраненность отца и частые удары хлыстом: он не выносил мысли, что я стану слабовольным мямлей, и пытался предотвратить такую возможность, даже не видя никаких предпосылок к ней.       Северус коротко смеется. Да, некоторые родители относятся к детям как к некоторой функции, которую они произвели на свет и которая обязательно должна выполнять их требования и соответствовать ожиданиям, и им трудно понять, что они видят перед собой живого человека. Возможно, и хорошо, что его собственному отцу было наплевать на него.       — Я ее ненавижу! — выкрикивает мальчик в свое оправдание, глядя на Северуса исподлобья.       — Вот, пожалуйста. Фоссеты явно постарались, а у них всегда была яростная неприязнь ко всем вокруг, кроме себя, не говоря о вечных фантазиях, в которых они причисляют себя чуть ли не к Тюдорам, — морщится Флавиан. — Гилберту стоит всерьез им заняться, я-то прав на него не имею, чтобы всыпать хорошенько.       — Обычная ревность и обида на отца за предательство матери. Встряхнуть, занять делом, воспитать мужчиной — и в голове его наступит порядок. Сейчас ему сложно принять, что отец снова женился, и больше всего он хочет его уколоть. А Мэри — отличная мишень для этого.       ...Грейс появляется, однако, в назначенное время, о чем незадолго сообщает им Скитер. Северус нетерпеливо расхаживает под мантией-невидимкой в гостиной, где вот-вот появится Абраксас Малфой. У дверей под прикрытием дезиллюминационного заклинания таятся Кастор и Леннокс.       Флавиан, учтиво склоняя голову, мелкими шажками подводит Грейс к камину и тут же удаляется — от греха подальше. Стоит вампиру повернуться к появившемуся на пейзаже с ловчими Абраксасу, как мракоборцы используют обездвиживающие заклинания, но Грейс, мгновенно сообразив, что происходит, избавляется от их воздействия одним взмахом руки.       — Что передать в будущее, госпожа?       — Что ребенок найден. Ребенок Блэков! — восклицает Грейс несколько нервно, сражаясь с Кастором и Ленноксом одновременно. — Пусть господин Шарм немедленно пришлет за ним человека. Немедленно!       Северус спокойно направляет палочку на портрет Малфоя.       — Затмись и вспыхни! — произносит он коротко, и Абраксас, вскрикнув, в панике мечется по объятой огнем картине, пытаясь ухватиться за цепочку нарисованного маховика. Грейс, продолжая удерживать мракоборцев на расстоянии, обводит взглядом гостиную и делает неожиданный выпад в сторону Северуса.       Он ловко уклоняется от огненного луча и еще нескольких, буквально танцуя по гостиной. Грейс, окружив себя невидимым куполом, кажется недосягаемой, но любая защита имеет изъян, особенно если она выставлена в лихорадочном состоянии. Леннокс отлетает назад, врезавшись в столик с китайской вазой, Кастор падает на одно колено, отражая удар, но Северус замечает золотистый отблеск около плеча Грейс и резко обрушивает на это пятнышко мощный поток темной магии. Фолианты с самыми различными заклинаниями для работы с маховиком привнесли некоторое разнообразие в его арсенал сражений.       Грейс едва заметно пошатывается, и тогда Северус не медлит с последней задачей, стирая воспоминание об Адриане Блэке как об избранном ребенке:       — Обливиэйт!       Грейс устало опускает палочку и растерянно оглядывается по сторонам. Кастор, поднявшись и отряхнув камзол, холодным четким тоном произносит:       — Мадам Яксли, вы арестованы. Вы обвиняетесь в попытке манипулировать будущим, открытом противостоянии представителям закона и намерении причинить им вред.       Северус торжествующим жестом сдергивает капюшон мантии-невидимки, и Грейс издает сдавленный звук, больше похожий на яростный рев.       — Вы!       — Неприятный сюрприз, мадам.       — Я помогла вам спасти мисс Грейнджер из лап Мадлен, а вы пытаетесь от меня избавиться? — В ее голубых глазах плещется злоба. — Что вы такого знаете, что устроили это представление? Я подозревала, что баронесса действует не от своего имени, но рассчитывала на свои силы, потому что мракоборцам меня не одолеть. И вам тоже, если бы вы не прятались, как последний трус.       Северус равнодушно пожимает плечами.       — Иногда трусость имеет обличие мудрости, мадам.       — И что меня ждет? — Грейс сперва с угасшей надеждой оборачивается на сгоревший пейзаж, затем смотрит в бесстрастное лицо Кастора. — Казнь? Камера? Публичное унижение, которого я и так глотнула сполна много лет назад?       — Вас ждет долгое добровольное изгнание, мадам, если вы не желаете провести годы в Тауэре. При вашем возвращении в Великобританию до акта о помиловании, если таковой случится, вы будете помещены в тюрьму и лишены всего имущества, на данный момент оно будет лишь арестовано. Если у вас есть вопросы, вы можете задавать их.       Грейс только обдает его молчаливой волной презрения.       ...Заседание суда проходит довольно быстро и четко: Визенгамот вместе с Королевским судом единогласно выносит приговор, и Грейс, раздосадованная и бледная от гнева, в сопровождении Блэка, Северуса и двух мракоборцев отправляется в особняк Мраксов, чтобы собрать необходимые вещи.       Беата с плачущим младенцем на руках ходит за ней потерянно и неприкаянно, постоянно задавая один и тот же вопрос: "Что же мне делать, Грейс?", но не получает на него ответа. Эльф, испуганно согнувшись, следует за ней по пятам и что-то бурчит себе под нос.       На рассвете следующего дня мадам Яксли с небольшим кожаным саквояжем отплывает на торговом судне "Гордость морей", направляющемся из Дувра в Кале, и Блэк лично поднимается вместе с ней на борт каравеллы, чтобы дать четкие указания капитану относительно его "пассажирки".       — Можно вздохнуть полной грудью, — негромко произносит Кастор, наблюдая за медленно отплывающим судном, на матче которого развевается гордый английский флаг.       — На время, — отзывается Северус, но, искоса взглянув на него, небрежно замечает: — Не желаете отметить это приятное событие? Констанция приготовила чудный пунш, правда без рома. Думаю, вы уже привыкли к моим отношениям с крепкими напитками.       Кастор, повеселев, дергает уголком губ и согласно кивает.       В поместье Малфоев на сожженом полотне с ловчими и гончими остается только размытый обрывок золотой цепочки медальона.

Гермиона

      Первое время после того, как Грейс узнает о медальоне, в их отношениях наступает некоторое потепление, хотя Гермиона ожидала обратного. Но Грейс либо делает вид, что не обиделась на давнюю ложь, либо поняла и приняла ее. Жизнь Гермионы стала еще сложнее: она разрывается между Филиппом, работой в Министерстве, работой в правительстве, в отделе по правам женщин, и встречами с Грейс.       — Тебе нужен отпуск, — упрямо твердит ей Джинни после Хэллоуина, во время которого Гермиона уснула прямо на диване в костюме привидения. — Плюнь на всех, у тебя годовалый ребенок, в конце концов. Хотя бы позволь себе неделю-другую отдыха. Только не в наших краях: сырость и холод никому не приносят добра и уж точно не улучшают настроение.       И Гермиона, послушав подругу, решительно покупает билеты на Ямайку.       — Девять часов в самолете с ребенком, которому год и два! Ты с ума сошла. — Мама отвозит ее в аэропорт Хитроу и помогает достать небольшой желтый чемоданчик и складную коляску. — Тебя высадят на полпути.       — Филипп у меня спокойный, ты же знаешь, — возражает Гермиона, храбро выдвигая ручку чемодана. На плече у нее висит рюкзак со всем необходимым для перелета. — И я все приготовила: и гусеницу — вон как вцепился в нее, и мультфильмы, и интересную книжку. Да и потом, часть рейса выпадет на дневной сон. Не беспокойся, мам, все пройдет хорошо. Как приземлимся, сразу позвоню.       И перелет в самом деле протекает без особых проблем: только раз, когда Гермиона пытается отобрать игрушку у сына, тот начинает плакать, но тут же успокаивается, получив свое сокровище назад.       Ямайка встречает их ослепительным солнцем, запахом океана, теплым южным ветром и нежно-голубым небом. Усевшись в такси, Гермиона взволнованно целует сына в предвкушении встречи с тем самым уголком рая, где они с Северусом наконец начали открываться друг другу и провели чудесную неделю.       Отель расположен практически на том же самом месте, где некогда стояло их бунгало. Просторный, с собственным пляжем, несколькими ресторанами, огромным номером, он колет Гермиону маленькой невидимой шпагой, но та игнорирует эти уколы совести. Да, они с Филиппом действительно заслужили эти десять дней лета и океана, пусть они и стоят неприлично дорого.       Сразу же выясняется, что сын полностью пошел в отца своей подозрительностью и недоверием к океану. Сколько бы Гермиона ни носила его в воду, окунала, играла, Филипп упорно выбирается на песок или тянется пальчиками в сторону берега. Других детей он тоже не особенно жалует, хотя с Джеймсом любит играть.       — Сухопутная ты моя черепашка, — произносит Гермиона весело, оставив попытки привить сыну любовь к океану. — А у мамы, между прочим, патронус — выдра! Интересно, какой же будет у тебя. Ну, давай лепить куличики. Мне вот эта формочка нравится — как морская звезда, да? Наполняй ее песочком.       Дневной сон Филиппа — время для размышлений и углубления в себя. Гермиона или плавает вдоль берега, наслаждаясь теплой прозрачной водой, или лежит на шезлонге, обдумывая свои дальнейшие шаги. Ей необходимо подобраться к Грейс как можно ближе, чтобы совершить этот роковой выстрел, но совершит ли она его? Хватит ли ей сил действовать быстро и непоколебимо?       Возможно.       Как бы ей хотелось, чтобы Северус был рядом! Он взял бы этот выстрел на себя. Но от Северуса в двадцать первом веке остался лишь могильный камень, а судьба возлагает ответственность на нее. И Гермиона теперь прекрасно понимает, что чувствовал Гарри все долгие годы: некий незаметный давящий груз на плечах и осознание, что ошибаться нельзя.       Больше всего ее занимает и увлекает работа в Министерстве и комитете по правам женщин. Вместе с Патрицией они уже разработали один новый проект относительно повышения пособия одиноким матерям и теперь ждут его одобрения. Единственное, что Гермионе крайне не нравится в маггловском правительстве, — это некая отстраненость от народа, того рабочего класса, в защиту которого они так выступают. Работа в правительстве подразумевает статус, а статус, в свою очередь, подразумевает дорогие машины, связи, ужины в ресторанах с единомышленниками и прочие привилегии высшего общества. Все это помещает человека в некий туннель, воронку, где он, слепой и глухой, с уверенностью барахтается в мире власти, считая, что делает все во благо народа. Но чтобы делать благо, необходимо мыслить одновременно как инвалид-колясочник, пожилой человек, многодетная мать и занятый заводской рабочий. Необходимо вмещать в себя все слои, быть гибким и понимающим. Но кто способен на универсальность, когда у него есть все блага? Остается только эго, которое тешит себя иллюзиями эффективности. А чужаков там не терпят, и Гермиона, к сожалению, ощущает себя именно им, иногда выдвигая идеи, вызывающие общее недоумение.       Как все просто в магическом обществе! Если удастся искоренить до конца — хотя бы юридически — всю спесь чистокровных магов, то общество сплотится, а вражда и обиды понемногу уйдут в прошлое. Сложнее всего создать мостики между разумными магическими существами, но и они постепенно наладятся. Хуже всего обстоит ситуация с гоблинами: они представляют собой закрытое сообщество, где любой незнакомец мгновенно осуждается и не воспринимается.       — Какой симпатичный малыш, — произносит голос за ее спиной, и Гермиона со вздохом оборачивается. — Я за вами наблюдал, хотел пригласить на пару коктейлей, а теперь вижу: мой план провален. Но какой он внимательный! Не кричит "я сам", как многие дети этого возраста, а внимательно повторяет за вами.       Гермиона улыбается русоволосому мужчине со спортивной фигурой, что полулежит в шезлонге позади нее в одних шортах-плавках с тропическим рисунком.       — Хочешь понравиться женщине — сделай комплимент ее ребенку?       — Да бросьте, я для этого слишком стар. У самого двое пятилетних спиногрызов, знаю, о чем говорю. Я Стивен.       — Гермиона.       — Из древнегреческой трагедии?       — Можно и так сказать, — она приглушенно смеется. Филипп смотрит на нее строго, чтобы она не отвлекалась от формочек. — Вы отдыхаете без жены?       — Третий год вдовец. Понял, что сойду с ума, если не разрешу себе отдохнуть от рутины и чувства вины. Оставил детей матери, спонтанно купил билеты и рванул сюда. А вы одна? Или просто с мужем не совпадает отпуск?       Гермиона колеблет с ответом.       — Я в разводе, примерно полгода. Пытаюсь успеть все, но — ожидаемо — ничего не получается.       — Это не вы работаете в комитете по правам женщин? Я совершенно точно вас где-то видел раньше. Скорее всего, в "Таймс". Там была огромная статья о всякой ерунде и ваша фотография.       Гермиона неохотно кивает, и разговор, закручиваясь, постепенно увлекает их обоих: оказывается, что Стивен тоже работает в правительстве, но в иной сфере: он правая рука министра здравоохранения, и отпуск ему подписали с большим трудом.       — Вернусь, а у них уже лекарство от рака готово, — шутит он вечером, когда Гермиона, уложив Филиппа, спускается в итальянский ресторан. — А вы прекрасная собеседница, мисс Грейнджер. И красивая молодая женщина. За женщин!       Гермиона делает глоток мартини. Сладкие нотки приятно будоражат кровь, взывают к необдуманным действиям, потому что сейчас никто ее не осудит, не увидит, не узнает, — она могла бы закрыть глаза и упасть в омут, а потом выйти из него и не оглянуться. Но ее внутренняя "правильная девочка" всегда одерживает верх. Нельзя давать людям ложную надежду.       — Стало быть, не потанцуете со мной?       — Прошу прощения, Стив, я правда устала, от жары вечно хочется спать. — Гермиона поднимается из-за столика и извиняющимся тоном произносит: — Спокойной ночи, и спасибо вам за душевную беседу.       Вот и все — преданность Северусу держит ее изнутри, и пусть он не появится в ее жизни вновь, пусть пройдет еще хоть сто лет, она не переступит через любовь ради сиюминутных желаний. И ее душе, и телу хочется ласки, и нежности, и страсти, но родной, знакомой, ей хочется просто положить голову на плечо Северуса, закрыть глаза и знать, что он рядом, что больше не нужно ни бояться, ни сражаться вслепую, не зная, что предпримет враг, и что ночи и дни уже не одиноки.       ...Грейс встречает ее то ли с искренней , то ли с притворной радостью и отмечает легкий загар на обычно белой и бледноватой коже Гермионы.       — Мы с Фабианом без вас скучали, мисс Грейнджер, — произносит она с иронией, — даже повздорили несколько раз. Видите ли, я все же выдвинула свое предложение господину премьер-министру об отмене Статута, и он обещал рассмотреть предложение.       — Ваши амбиции вас погубят, — зло отрезает Фабиан, невозмутимо поцеловав руку Гермионы. — Вы не можете привлечь мисс Грейнджер на нашу сторону, а хотите провернуть такой сложнейший трюк? Довольно с нас идеи равенства. Я всю жизнь боролся за то, чтобы прийти к власти и остаться в ней, выполнить свое предназначение. Посмотрите вокруг: нас становится все больше, а вы начинаете нелепо фантазировать... Вина, мисс Грейнджер?       Гермиона отрицательно качает головой. В доме Селвинов она предпочитает обходиться чаем и сладостями, убедившись, что Грейс ими тоже лакомится одновременно с ней.       — Медальон ведь все еще у вас? — небрежно интересуется Грейс . — Я думаю одолжить его на некоторое время, чтобы изучить. Вы не против, дорогая?       Гермиона нервно сглатывает.       — О, разумеется, нет.       — Тогда могу ли я получить его?       Гермиона расстегивает цепочку и протягивает медальон Грейс. Та завороженно кладет его на ладонь и долго любуется, будто это самое великое сокровище на свете, потом прячет в маленькую сумочку, что висит на ее плече.       Что она собирается с ним делать?       Драко говорил, что недавно видел портрет своего деда, вернее то, что от него осталось: сожженная фигура без рта и рук, мертвая, совершенно неподвижная. Кто-то сжег его в прошлом, скорее всего — Северус, и с тех пор Грейс не имеет никакой связи с прошлой собой — только если у нее не имеется других способов. Однако остается двуликий Наземникус. То, что его лояльность якобы принадлежит Кингсли, ни о чем не говорит. Он там, где звонче бренчат монеты. И вполне возможно, что у него имеется маховик либо же Грейс тайно работает над его созданием. Драко также говорил, что слышал слова Фабиана о том, что "этот человек в прошлом зашел чересчур далеко", и обещал предпринять необходимые меры. И тогда сердце Гермионы дрогнуло. То, что Фабиан имеет в виду Северуса, не оставляло никаких сомнений. Но как он собирается расправиться с ним? Какие меры он способен предпринять, находясь в двадцать первом веке?       Разгадка приходит неожиданно во время игры в гольф, на которую Гермиона отправляется с нежеланием и лишь потому, что Кингсли убеждает ее в необходимости очередной раз оказаться на глазах тех, кто имеет влияние на Шарма. Например, барона Астора, скептически настроенного к предлагаемым реформам.       Помещение гольф-клуба, где проводятся игры осенью и зимой, просторное и удобное, персонал разносит напитки и закуски, гости разбиваются по группам и обсуждают различные новости и темы — от детей и питомцев до следующего заседания парламента. Играют в гольф далеко не все: некоторые присутствуют лишь для беседы, формально, используя встречу в собственных интересах.       Гермиона замечает Шарма не сразу, обсуждая наполненность детских садов с министром, чье имя она помнит смутно. Рукава рубашки Фабиана закатаны до локтя, и на правом запястье отчетливо видна татуировка двух скрещенных палочек, какую они с Северусом видели у нападавших в Аппер-Фледжи. У тех, что убили Олливандера и пытались причинить вред им самим.       Гермиона случайно натыкается на нее глазами, пытается сделать вид, что ничуть не поражена, но Фабиан перехватывает ее изумленный взгляд и с досадой выпрямляется, опустив клюшку и не ударив мяч.       — Вы как будто узнали татуировку, мисс Грейнджер? — холодным голосом интересуется он, поглядывая поверх нее на других участников матча, стоящих неподалеку.       — Верно. Люди с точно такой же татуировкой заставили меня вернуться в будущее, а до этого — напали в прошлом на мой дом. Вы с ними связаны?       — Я их создал. — Фабиан небрежно взмахивает клюшкой. — Примерно в середине девятнадцатого века ко мне пришла идея создать целителей-убийц. Забавная идея, верно?       — Я так не думаю.       — Они получают мои послания в любом времени с помощью особенных усиленных и модифицированных протеевых чар: такое под силу только невероятно опытным волшебникам — избранным, как я.       Гермиона недоумевающе скрещивает руки на груди.       — Вы специально вернули меня в будущее? Зачем?       — Вы удобный и необходимый игрок, мисс Грейнджер. А ваш муж из восемнадцатого века опасен, во всяком случае для нашего дела, и для меня самого в прошлом — тоже. Рано или поздно я найду способ убрать его с пути, но вы не беспокойтесь, вы все равно никогда не увидитесь с ним. Маховики утеряны, модифицировать из обычного в тот, что перемещает на сотни лет, у него не хватит знаний и опыта.       Гермиона щурится, хотя небо затянуто тучами. Недооценивать соперника действительно опасно, но она оставит это замечание при себе.       Фабиан ровным голосом продолжает, прицеливаясь к мячу:       — Несмотря на случайную откровенность, вы продолжите ездить к нам домой, мисс Грейнджер. Пока я рядом, вы останетесь в безопасности. Грейс принесет избранного в жертву, я же поставлю его рядом с собой, чтобы управлять страной. Избранный не всегда вредит обещанному, и наоборот, так что убийство не входит в мои планы и никогда не входило. Мы с Грейс действуем в противоположных направлениях, хоть и сходимся в некоторых точках. К ее попыткам захватить и уничтожить второго ребенка я не имею никакого отношения, но она многое совершает под моим именем, оставаясь в тени. Вы совершенно глупо отдали ей медальон, это ошибка будет дорого вам стоить.       Гермиона идет вместе с ним к другой части поля, на ходу обдумывая его страшные слова.       — Зачем ей обещанный или избранный?       — Полагаю, она надеется, что с его помощью вернет себе возможность иметь ребенка.       — Какая чушь! Она стара — буквально старуха; кроме того, вампиры не родят детей, да и потом: ведь она принимала кровь вашей матери? Ваша мать — обещанная. Вы уверены?       — В отношении Грейс ничего нельзя знать наверняка. Вполне вероятно, что ее желание отменить Статут реальное, а не играет роль ширмы для ее вампирских амбиций. Вы же понимаете, что отмена Статута приведет к проблемам? Грейс отнюдь не глупа, так что идея общества, где все будут принадлежать одной расе, ей весьма нравится.       Гермионе и раньше казалось, что Грейс скрывает истинное желание, а количество вампиров в их окружении только растет. Гарри только вчера говорил о двух нападениях на магглов, в результате которого оба погибли. Сам Гарри получил приличную рваную рану от отражающего заклинания, так что Джинни рванулась в Мунго, оставив Джеймса на Гермиону.       Когда вечером она пересказывает им слова Фабиана, Гарри лежит на диване в гостиной с перебинтованным плечом и недовольно хмурится, Кикимер подает ему заживляющую настойку, ворча, что хозяин в конце концов плохо кончит, а Джинни, будучи уже на седьмом месяце, нервно поглаживает живот и просит эльфа прекратить нагнетать ситуацию.       — Да как с двумя детьми на руках-то останешься, хозяйка, что делать-то станем, — не унимается тот, забирая пустую кружку. — Безотцовщиной вырастут...       — Кикимер! — прикрикивает Гарри, и в этот момент в стекло гостиной напористо стучится большая коричневая сова. — Это Кингсли. Что стряслось?       Взгляд Джинни наполняется тревогой, но она продолжает сидеть спокойно, только поглядывая на мужа и постукивая пальцами по коленям.       — Я ненадолго отлучусь в Министерство. — Гарри взъерошивает волосы, пробежав взглядом записку и скомкав ее. — Без меня не обойдутся, не в этот раз.       — Гарри, но уже поздно...       — Из дома — ни ногой. Вы обе меня хорошо слышите? Гермиона?       — Гарри! — Джинни взывает к нему умоляющим тоном, и он, подойдя к ней, успокаивающе целует ее в лоб. — Мне страшно, честное слово. Что случилось?       — Вернусь — расскажу. — Гарри решительным жестом берет со стола палочку. — Будьте умницами и ждите меня. Я скоро вернусь, целый и невредимый, обещаю.       Но возвращается Гарри только поздней ночью. Ни Джинни, ни Гермиона не спят, сидя в обнимку на диванчике в гостиной и строя догадки о нападении на Министерство.       — Все в порядке, в относительном и временном. — Гарри устало убирает палочку в задний карман джинсов и нежно обнимает дрожащую Джинни. — Мой отдел наконец раскрыл цепочку готовящихся нападений, и Кингсли вызвал Грейс на допрос. Интересная женщина, конечно; неужели она думала, что действия ее приспешников останутся незамеченными? Она создает вампиров, но не учит их контролировать свою жажду крови. Либо я все-таки прав, и она прощупывает нашу готовность отразить нападение, потому что открыто заявила, что Министерство скоро станет частью нового сообщества.       Джинни обвивает его руками и не выпускает из объятий.       — Думаешь, они всерьез попробуют захватить Министерство, как это было во времена Воландеморта? — Гермиона находит на паркете свои пушистые тапочки и лениво засовывает в них ноги. Через четыре часа вставать, а она еще не ложилась. С другой стороны, Кингсли и сам не явится рано после такой ночи.       — Даже не сомневаюсь. Силой или договорами, но они вступят в противостояние, уже вступили. Им важно координировать оба правительства, а раз ты вышла не таким легким орешком, каким они тебя считали, им проще ускорить процесс захвата власти самим. Министерство и его пятьдесят или чуть больше человек — последний оплот старого общества, мешающий их цели. А ты потом выступишь белым знаменем. Если такое случится, если предложат работать на них открыто, соглашайся. Мы с Кингсли учли эту возможность, только играй убедительно и смело, мы прикроем. — Гарри устало широко зевает, потом внезапно встряхивает головой, вспомнив нечто важное. — Андромеда Тонкс перешла на нашу сторону, она сейчас на допросе у моих мракоборцев. Все, что я успел понять, — это то, что Грейс недавно пыталась обратить Тедди в вампира. Я давно пытался вразумить миссис Тонкс, но, видимо, некоторые понимают всю опасность только в самый последний момент. В любом случае лишний союзник нам не помешает. Особенно тот, что был в логове недруга. А в раскрытии схемы нападений нам помог Малфой. Он ходит по лезвию, но рискуют сейчас абсолютно все. Речь идет не о существовании чистокровных и магглорожденных, а о существовании людей вообще.       Гермиона поднимается в спальню и тихонько, чтобы не разбудить Филиппа, забирается в постель. Слова Фабиана не выходят у нее из головы: она вспоминает изначальное задание Чезвика найти того, кто пытается изменить время, и они считали, что это или кто-то свой из Министерства, или Грейс, но сейчас она более чем уверена, что это Шарм. И его изменения не окончены. В любой момент он может отдать приказ — и история изменится.       И ничем хорошим это не закончится.