Когда приближается гроза

Северус

      В начале лета тысяча семьсот сорок второго года, за три месяца до того, как Филиппу из будущего исполнится два года, а взрослому — двадцать три, Блэк буквально влетает в аптеку с крайне встревоженным лицом, точно не предвещающим ничего хорошего.       Часы в гостиной только что пробили половину восьмого, и первые посетители появятся уже минут через двадцать. Аптекарская слава Северуса ползет по разным уголкам страны благодаря работе при дворе, и порой они с Филиппом закрывают аптеку уже к полуночи. Слава Мерлину, Констанция, которой недавно исполнилось восемнадцать, все еще исправно готовит восхитительно вкусную стряпню, возится по хозяйству и следит за тем, чтобы их внешний вид был достаточно приличен, чтобы принимать даже дам.       Блэк, коротко выдохнув и приподняв шляпу в знак приветствия, произносит:       — Дело срочное, господин Снейп.       — Срочность всегда подразумевает высокую цену.       Блэк усмехается. За пролетевшие два года он приобрел еще больший авторитет в Министерстве, а благодаря некоторой помощи Северуса в обучении мракоборцев имеет штат вполне опытных и серьезных сотрудников.       — Вы говорили, что наконец модифицировали маховик, чтобы путешествовать в далекое будущее или прошлое.       — Верно. Я кожей чувствую подвох. Что вам надобно?       — Временные агенты из других веков посылают сигналы появления "чрезвычайной ситуации", перемещаясь с помощью своих маховиков в наше время. Выживают не все. Ночью меня внезапно вызвал Диггори: один из агентов, истекая кровью, смог переместиться прямиком в кабинет премьер-министра и, умирая, передал письма. Их три. Взгляните.       Закатив глаза, Северус неохотно разворачивает первую смятую желтоватую записку.       "Тулон, 1793"       Затем — вторую:       "Сараево, 1914"       И — третью:       "1922, поход на Рим, Милан".       — Кроме того, в кармане погибшего обнаружена книга, взгляните, — Блэк протягивает ему толстый окровавленный том. — Там внутри какая-то чепуха, подозреваю, текст засекречен. Я не рискнул ничего предпринимать, оставил для вас.       Филипп, спустившийся вниз после вчерашнего выпускного и невероятно сложного экзамена, заходит в аптеку и устало зевает. Северус не стал будить его, решив, что сыну лучше всего выспаться и отдохнуть, тем более, что в связи с окончанием шестого года обучения он сможет теперь открыть официальный прием в бывшем доме и нарабатывать необходимую практику.       — Я так понимаю, ничего хорошего не происходит, — произносит Филипп, переводя подозрительный взгляд с него на Блэка и обратно. — Я так и знал, что наша беззаботная жизнь довольно скоро закончится.       Северус усмехается. Чем дольше они живут вместе, тем больше он понимает, что сын унаследовал многие его черты и непростой характер. И, разумеется, упрямство Гермионы.       — Покажись! — тихо восклицает Северус, и книга, подпрыгнув на столе, превращается в довольно увесистый том в два раза крупнее изначального. — Гм. Ничего удивительного: всего лишь учебник по истории. Подробный и с отметками. Нам остается найти нужную информацию — и понять, что с ней делать. Он заканчивается девяностыми годами двадцатого века, значит, агент сам родом из двухтысячных.       Блэк бросает тревожный и одновременно любопытный взгляд на учебник.       — Очень, очень опасная книга, дьявольская, я бы сказал. Здесь все, что случится с человечеством, верно? Не дай Мерлин она попадет в лапы врага, тогда все наши труды пойдут прахом.       Северус смотрит на него исподлобья.       — Хотелось бы уточнить, какого дьявола вы явились с этой книжонкой и записками ко мне, господин Блэк.       Кастор хитро щурится.       — Думаю, вы отлично понимаете, что кроме вас никто справится с задачей разгадать послания и исправить ситуацию, если это потребуется? Вы ведь недавно гордились, что смогли справиться с заклинанием для маховика, и готовы к прыжку в будущее.       Северус поджимает губы.       — Теоретически. Зря, совершенно зря раскрыл вам тайну. Вы теперь выдумаете для меня очередные смертельные задачи. Проблема в том, что сработает ли маховик так, как нужно, неизвестно. С другой стороны, если понадобится прыгать по этим датам из записок, временной отрезок между скачками окажется не таким большим.       Блэк, разумеется, не подозревает о существовании второго маховика, но это и неважно.       — Что это за знак? — Филипп указывает на скрещенные палочки в конце каждой записки. — Очень похож на эмблему целителей Мунго. Но я не представляю, что они способны убивать. Врач-убийца? Неужели такое возможно?       — Врач как раз идеальный убийца, — замечает Кастор негромко. — Он знает, на какую точку нажать, чтобы человек перестал дышать. Так вы возьметесь за дело, господин Снейп?       Северус тяжело вздыхает, интуитивно чувствуя, что история временных агентов так или иначе связана с Шармом, так что уйти от нее не удастся.       — Сто галлеонов, и будем считать, что я согласился. Все равно платите не вы, а Министерство. А я не премину вытащить из него побольше монет.       Кастор громко смеется и пожимает его ладонь.       — По рукам. Скажу Диггори, что отчаянно пытался торговаться, но с вами сам черт не совладает. Как выясните что-то, немедленно сообщите. И раз уж я оказался у вас, скажу: в вашем... кхм... зелье мы с женой пока больше не нуждаемся, думаю, пришло время всерьез заняться наследниками.       Северус скептически интересуется:       — И много наследников планируется?       — Трое. Я очень жду и мальчишек, и девочку, уверен, характером вся пойдет в Айрис. А там как бог пошлет. Оревуар, господа!       Филипп завороженно смотрит на синий переплет учебника, не решаясь к нему прикоснуться, потом приоткрывает первую страницу и тут же ее закрывает.       — Иногда в детстве я лежал в своей жесткой кровати в семинарии и думал о том, что же случится с миром после того, как я умру: время никогда не останавливается, оно не устает, бежит и бежит дальше, короли сменяются на тронах, войны вспыхивают и угасают, закачивается одна эпоха, начинается другая, и вот меня манила неизвестность: другая — какая же она будет? И вот здесь — все ответы. И я не хочу их знать.       Северус с сожалением говорит:       — Боюсь, тебе придется о них узнать, Филипп. Я один не справлюсь с заданием, если понадобится устранять последствия безумной деятельности или задумки Шарма, как бы мне ни хотелось оградить тебя от опасности. Кроме того, в маггловской истории я совершенно не разбираюсь, так что смутно представляю себе эпохи из записок. Возьми книгу и начни искать даты и события, касающиеся тех, что указаны в записках.       Примерно неделя плотной работы уходит у них на разгадку общего плана Шарма: то, что случилось, не должно произойти. Начало восхождения Наполеона, Первая мировая война и отправная точка карьеры Муссолини. Но почему именно эти события?       — Все они так или иначе усиливают положение Великобритании на политической арене, — Филипп делает осторожный вывод, задумчиво глядя в огонь камина. — В конечном итоге получится, что Британская империя, о которой здесь пишут, не распадется, а станет самой сильной державой. И колонии, якобы ставшие независимыми, могут оказаться вновь под английской короной.       — Патриотично.       — Отец, но чтобы не позволить этому случиться, нам нужно выяснить все подробнейшие детали, а откуда мы их возьмем? На это уйдут месяцы, — Филипп с отчаянием запускает пальцы в черные густые волосы. — Если у нас есть все три записки, следовательно, один из агентов оказался здесь из двадцатого века, верно? И они каким-то образом координировали свои действия, но я могу ошибаться. Уверен, книга скрывает всю оставшуюся информацию, иначе мы окажемся в тупике.       Северус берет учебник из его рук и внимательно разглядывает. Вполне вероятно, что Филипп прав, и книга зачарована крайне сложными, виртуозными протеевыми чарами, позволяющими оставлять в ней записи так, что они видны человеку из любой эпохи.       Северус раскрывает учебник на разделе наполеоновских войн и постукивает палочкой по переплету.       — Появись!       Ничего не происходит.       Северус перебирает подходящие заклинания в голове, потом с напором произносит:       — Покажись!       На белой бумаге постепенно проступают буквы, затеи слова и — предложения, написанные бисерным крошечным почерком. Они рассказывают о самом важном: времени, месте, роде войск, подходящей одежде и количестве противников. Впрочем, даже с такими подробностями задача выглядит сложно выполнимой, но уже не невозможной.       И они с Филиппом начинают готовиться к прыжкам, решив, что тем самым даже облегчат задачу: первый прыжок займет не двести с лишним лет, а пятьдесят один, второй — немногим больше ста, а третий уложится в десять. И останется решающий, роковой, на свой страх и риск — в двадцать четвертое декабря, в сочельник.       Одежда, разумеется, плохо переносит трансфигурацию, но пошив формы французской армии, даже и тайный, может повлечь за собой неожиданные исторические последствия, хотя, вероятно, Констанция и справилась бы с заданием. Остается "одолжить" форму у однополчан, а в случае нападения на эрцгерцога слиться с толпой зевак будет несложно. Муссолини беспокоит его сильнее остального, но до этого прыжка еще достаточно времени.       Практически до самого сентября они разрабатывают план действий на случай, если их разлучат или один из прыжков не удастся. Мысль, что если они справятся, что совсем скоро — что такое три месяца для того, кто не видел любимую три года? — он встретится с Гермионой, вызывает у Северуса бессонницу.       Он ворочается в своей одинокой постели, страшась этого мгновения и в то же время изнемогая от желания прикоснуться к руке, талии, вдохнуть запах волос... Что Гермиона скажет? Что скажет он сам? Какими они найдут друг друга? Эти годы закалили ее, бесспорно. А он сам, напротив, готов сделать для нее все, что она захочет, как пятнадцатилетний сопляк.       А что, если она потеряла надежду и по-настоящему вернулась к этому проклятому Уизли? Нет, глупости, вздор, он просто сходит с ума.       Слава Мерлину, у него есть Филипп, без него он бы давно ушел в себя и закрылся ото всех, как закрывался в Хогвартсе. Невидимая, но постоянная, важная поддержка сына дает ему силы и для работы, и для исправления маховика. Как они намучились с этими чертовыми артефактами! В апреле Северус практически не спал, чтобы заклинание, длинное и вычурное, наконец сработало — и трещина исчезла с корпуса маховика Андромеды.       Путь к Гермионе через века и обратно для него открыт.       — Знаешь, какой главный изъян в нашем великолепном плане? — Северус садится в кресло в гостиной августовским вечером и поглаживает змеиную голову, венчающую подлокотник. Они с Филиппом несколько преобразили внутренний облик дома, заменив обои и мебель практически во всех комнатах. Теперь гостиная выглядит строже, но роскошнее, а спальни — уютнее. Над камином высечен в камне герб Принцев: на щите — маленькая трехзубчатая корона над тремя скрещенными палочками.       Фобос тут же прыгает к нему на колени и ласково мурчит, тычась головой в плечо.       — Да, отец? — отзывается Филипп, отложив в сторону журнал посещений и болезней. Миссис Вейзи первой наведалась к нему в приемную, чтобы убедиться в своей частичной глухоте.       Северус ворчливо произносит:       — Отправляемся во Францию без французского, этого проклятого языка, который звучит вроде бы красиво, но затем ты узнаешь, что за минуту тебя уже с десяток раз оскорбили.       Филипп смеется. Прошедшие два года изменили и его, течение времени и заботы уменьшили боль, но медальон с портретом Джеммы он все еще носит с собой в потайном кармане.       — Я знаю французский достаточно хорошо, чтобы нас не заподозрили. Говорить буду только я: Джемма усердно учила меня для того, чтобы я смог однажды выступать на конференциях, а самая передовая хирургическая школа как раз находится в Париже, — Филипп отводит взгляд. Имя погибшей жены ему до сих пор тяжело произносить, но острая горечь уже позади. — Уверен, никто не заподозрит подвоха кроме приспешников Фабиана. Странно: сейчас он маленький, невинный ребенок, но придет день и он превратится в человека, пытающегося изменить мир и перевернуть его с ног на голову.       Северус негромко замечает:       — Проще всего было бы избавиться от него сейчас. Но это невозможно, к сожалению, уж слишком долгая цепочка событий потянется вслед за его смертью, да и убить ребенка — значит получить всеобщее осуждение. Хотя моя рука и не дрогнула бы.       Филипп качает головой. Разумеется, он рассуждает как человек, воспитанный церковью, но Северус слишком хорошо знает, что стало результатом милосердия Дамблдора. Он прекрасно знал, что творит и замышляет Темный Лорд, но ничего не предпринял. Естественный ход событий, да. Надежда на возвращение к свету. Полный вздор! Если душа тянется ко тьме сознательно, ничто ее не остановит и не переубедит: взять хотя бы Беату Мракс, уехавшую недавно вслед за мадам Яксли вместе с Фабианом. Айрис Блэк множество раз пыталась вразумить ее, предлагала дружбу и покровительство, приглашала на домашние вечера, но Беата оставалась холодной и отстраненной. Вероятно, письма от Грейс она получала исправно, и эти письма настойчиво звали ее к себе. Беата говорила, что мадам Яксли обосновалась в Богемии, в Праге, в сердце алхимических опытов и магических экспериментов, так что изгнание только принесло ей выгоду в некотором роде.       — Как твоя подопечная? — вслух спрашивает Северус, стараясь лишний раз не думать о том, какие опасные знания Грейс способна почерпнуть в Богемии.       Лицо Филиппа светлеет, и в глазах его мелькает горделивое выражение.       — Лучшая ученица курса по зельеварению. Я рад, что у меня получилось привить ей такое рвение и уважение к важному предмету.       Северус приподнимает брови, глядя на невинное выражение лица сына несколько секунд, потом громко смеется.       — Мерлин, ты иногда удивительно напоминаешь мне Гермиону. Все, что ты привил девочке, так это любовь к тебе, она в рот тебе смотрит. Плевать ей на твое зельеварение, она хочет тебя радовать, вот и все, а иного способа пока не знает.       Филипп недовольно хмурится.       — С чего ты взял?       — Только слепой не замечает очевидного. Блэк давно посмеивается над вами обоими.       — И нет ничего смешного! — Филипп поднимается на ноги и нервно прохаживается по гостиной. — Если это действительно правда, то нам с Вероникой стоит прекратить занятия. Она чудесная девочка, чуткая, добрая, с открытой душой, трудолюбивая — вон, помогала Констанции с твоим лимонным пирогом, но я... Я знаю, что ей четырнадцать, что еще много времени до того, как... Но я больше никогда не женюсь, отец.       Северус фыркает.       — И будешь полным дураком. Впрочем, я ничего не говорю, сам готов был спорить с собственным отражением, что после стольких лет одиночества, уничтожающего чувства вины и темноты никогда не полюблю и уж абсолютно точно не женюсь. А о том, чтобы иметь ребенка, и речи не могло идти. Как говорит Блэк, вуаля.       — Вот именно, — горячо подхватывает Филипп, — чувство вины гложет меня по ночам изнутри, я все еще ненавижу себя за смерть Джеммы. А ты предлагаешь мне забыть обо всем? Позволить себе быть счастливым. Это неправильно, невозможно.       — А, так теоретически ты видишь свое счастье с этой девочкой.       — Боже милосердный, ей четырнадцать! Я не могу смотреть на нее иначе кроме как на ребенка и друга. И потом, это сейчас она немножко угловатый подросток с бесенком в голове, она быстро вырастет, превратится в настоящую красавицу с огромным наследством, ее брат — один из главных людей государства, а она по-прежнему будет смотреть мне в рот? Сомневаюсь. Вокруг нее появятся толпы именитых кавалеров. И прошу тебя не поднимать больше этот вопрос.       Северус успокаивающе выставляет вперед ладонь.       — Тише, тише, хорошо. Я оставлю тебя в покое, но занятий с девочкой ты не прекращай, пусть жизнь идет своим чередом. Тем более, Фобос любит своего огромного серого друга и начнет скучать.       Филипп ничего не отвечает, только молча забирает журнал посещений и уходит наверх в спальню. Деймос увязывается следом за ним, а Фобос, вопросительно выгнув спину, топчется на коленях Северуса. Тот, погладив жмыра, тихо произносит:       — Да, рана еще не затянулась как следует. Ничего, ничего, это пройдет, останется далеким горьким воспоминанием. Но нельзя становиться мертвым, будучи живым.       ...Бледная Констанция несколько раз крестит их на прощание, вытерев руки, запачканные в муке, о передник. Она вытянулась, постройнела, стала очень хорошенькая, ладная, с густыми бровями, большими блестящими глазами и пухленькими розовыми губками, и Джозеф вьется возле их дома чаще прежнего. Однажды Северус заметил их целующимися тайком в саду, когда Джозеф подметал дорожки, и сразу смекнул, что дело теперь похоже на серьезное. Констанция потом ходила смущенная несколько дней подряд и все приговаривала сама себе, что стыд какой, стыд-то случился! И то бледнела, то розовела.       — Хозяин, мастер Филипп, вы оба скорее возвращайтесь, я же без вас тут места себе не найду, — голос у нее дрожит. — А как посетители придут? Я и зельев никаких не знаю. Так, травы только.       — Не беспокойся, — Северус смотрит на нее подбадривающе. — Мы вернемся сегодня же, ты и не заметишь нашего отсутствия. Если вдруг заглянет Блэк, передай ему, что мы отправились на задание, пусть несет свои сто галлеонов. Я подарю тебе тридцать на свадьбу, устроим все самым лучшим образом, если уж этот Джозеф тебе по сердцу пришелся.       Констанция пунцово краснеет, широко улыбается, потом испуганно и лихорадочно машет на него рукой.       — Да как можно, хозяин, я девушка скромная, такие деньги — да на свадьбу! Нет, вы оставьте такие мысли, лучше вернитесь целыми и здоровыми. Храни вас бог!       ...Декабрьский Тулон тысяча семьсот девяносто третьего года встречает их неприветливым ледяным ветром и дождем. Он занят роялистами, а также англичанами и испанцами, и войска французской республики безуспешно осаждают его с августа.       Гений Бонапарта сразу разглядел бесполезность классического штурма и решился на хитрость и осаду с воды, что, конечно же, полностью изменило ход сражения.       День, когда Северус и Филипп появляются в рядах воинов Наполеона, значится в календаре как шестнадцатое декабря. Вечером начнется штурм одного из главных фортов, который падет под натиском республиканцев. При этом первая часть плана идет весьма успешно: используя дезиллюминационное заклинание, Северус оглушает двух военных примерно своей комплекции, так что им обоим достается немного потертая и грязноватая, но подходящая форма солдат. Прелесть уже идущих военных действий заключается в том, что уследить за всеми и за всем невозможно.       — Он всего на год меня старше, — шепчет Филипп, когда они выстраиваются на штурм, и не сводит взгляда с отважного и решительного корсиканца. — И уже на пороге головокружительной славы, невероятно!       — Ты не особенно восхищайся, — хмыкает Северус, но чувствует, что и сам захвачен силой воли Бонапарта. — Помни, к чему его привела эта слава. К одиночеству, ненависти и забвению на пустом острове.       — Таким как он тесно в жизни, его духу необходимо покорять и властвовать, подчинить себе весь мир, и если сперва эти побуждения имеют оправдания и благие цели, то потом дух уже невозможно остановить. Посмотри на него, он красив и смел, и гениален, он настоящий обещанный, которому суждено изменить Европу.       Северус с раздражением сжимает губы. Однако как легко увлечь молодых людей, неопытных и быстро загорающихся. Они идут за героем так, словно он непременно Прометей с горящим факелом, и их дело правое, не замечая, что огонь сжигает все на своем пути, превращая благой замысел в пепел.       По описанию одного из агентов, человек Шарма попытается напасть на Бонапарта во время атаки артиллерии, когда тот будет слишком занят, чтобы ожидать предательство среди своих. Опознать убийцу можно лишь по едва заметному шраму на подбородке, но в темноте это сделать сложнее, чем сказать.       Реальность вокруг приходит в движение, наполняется шумом, топотом, грохотом орудий, капитан Бонапарте — или уже майор, Северус точно не помнит, — взмахивает рукой, выкрикнув что-то на французском. Филипп отзывается, быстро произнося какие-то непонятные и уродливые слова, и солдаты расходятся по позициям, готовясь к штурму.       — Мы останемся на пушках, — взволнованным шепотом говорит Филипп, поправляя шляпу с кокардой. — Ты ведь умеешь заряжать, верно?       Северус разглядывает стоящую перед ним пушку. Форма изменилась за полсотни лет, но суть осталась прежней.       — Кажется, еще не забыл. Я заряжаю, ты держишь ухо востро. Будь предельно внимателен и осторожен. Нам нельзя использовать магию перед будущим императором. Хватило с нас и дезиллюминационного заклинания, его на самом деле тоже не стоило применять, но тут уже выбирать не пришлось.       Волнение нарастает так быстро, стремительно, и так горяча кровь, что ледяной ветер ничуть не мешает слаженным действиям солдат и артиллерии. Тулону предречено пасть в революционные объятия.       — Пли! — гремит голос бригадира, и орудия отвечают радостным залпом. — Заряжай, готовься... Пли!       Убийца со шрамом на подбородке появляется незаметно, и Филипп замечает его уже в самый последний момент, когда тот, выхватив пистолет, резко наводит его на грудь Бонапарта. Звук выстрела теряется в следующем залпе, но Филипп успевает оттолкнуть Наполеона, и пуля по касательной проходит по его плечу. Северус хладнокровно стреляет в ответ, и убийца, потеряв равновесие, падает навзничь.       — Предательство? Предательство на войне — идея самая что ни на есть отвратительная, — Бонапарт бросается к упавшему и пристально вглядывается в его лицо. — Дьявол! Не помню его. Лазутчик? Англичанин, клянусь богом. Эй, братцы! Отвлекитесь на минутку. Обыскать эту сволочь и скинуть его в яму. Доложите мне позже, если что-то найдете.       — Форт Мальбурк взят! Теперь они никуда не денутся, собаки, — раздается голос откуда-то сбоку, и Наполеон издает победный возглас. Повернувшись к раненому Филиппу, он хлопает его по здоровому плечу и радостно восклицает: — Вы спасли мне жизнь, солдат. Это достойно высокой награды. Я повышу вас в чине и приближу к себе. Я отчаянно нуждаюсь в преданных друзьях. Но все это завтра. Сегодня мы должны победить чертовых роялистов, верно?       — Так точно.       — Вы сильно ранены?       — Пустяки.       — Браво! Тогда вернемся к орудиям, мой друг.       Северус, улучив мгновение и оглянувшись по сторонам, вытаскивает маховик и, взяв пошатнувшегося Филиппа под руку, шепотом отмеряет необходимое количество оборотов. Декабрьский Тулон, грохот залпов, крики боли, приказы и фигура Наполеона исчезают в темном вихре, и временная воронка небрежно выплевывает их на пустынную каменную улицу напротив покосившегося дома из серого камня.       Северус нетерпеливо стучится в рассохшуюся дверь по условленному сигналу, и та, тихо скрипнув, спустя несколько мгновений приоткрывается: чья-то ладонь взмахом приглашает их войти.       Внутри царит полумрак, только две лампадки освещают небольшую комнатку с низкими окнами. Стоит запах сырости и вареной каши, в противоположном углу виден силуэт спящей старушки.       — Где можно сесть или лечь? — осведомляется Северус, видя, что рукав формы Филиппа быстро намокает от крови.       Старик, отворивший им, жестами указывает на матрас, лежащий прямо на полу.       — Со мной все в порядке, — шепотом произносит Филипп. — Пуля прошла мимо, повезло. Так, царапнула.       Северус молча разрывает рукав, снимает верх униформы и, прошептав "Люмос!", придирчиво рассматривает рану. Края глубокой царапины начинают чернеть, а Филипп вдруг вздрагивает, как в лихорадке.       — Пуля отравлена, как я и предполагал, — мрачно изрекает Северус. — Ложись. Лучше, конечно, опереться о что-то, мне будет удобнее. И не двигайся, замри. Эта дрянь быстро расползается по организму, полчаса — и ты мертв.       Лечение, напротив, занимает долгое время: Северус старается перестраховаться, чтобы даже тени яда не осталось в теле сына, сосредоточенно проговаривая сложное заклинание.       Закончив, он устало выдыхает и садится рядом с Филиппом на матрас. Тот смотрит на него сонно и с благодарностью, потом негромко интересуется:       — Ты в самом деле разрешишь Констанции выйти замуж за Джозефа?       Северус хмыкает, наблюдая за стариком в мятой и потрепанной одежде, который раскладывает по мискам свое ароматное варево.       — Я не ее отец, чтобы запрещать подобные вещи, и потом — Джозеф парень работящий, надежный. В нашей деревушке он на хорошем счету, его уважают, голова у него неплохо соображает. Он и кузнец, и плотник, и садовник — без денег не останется, мы можем нанять его для разного рода работ за неплохое жалованье. Он за девочкой три года ухаживает, значит, намерения честные. Не думаешь же ты, что я такое сокровище с золотыми руками черт знает кому отдам. У нее и так брат подлец, а мать, наверное, последний год доживает. Ей идти некуда.       Филипп с сомнением произносит:       — А дети у них появятся — кто тебе пирог приготовит, наставления важные даст и рубашку с камзолом приведет в божеский вид?       — Одолжу Кикимера у Блэка.       — Хочу на это посмотреть. Этак ты и сам эльфа купишь, отец.       Северус качает головой.       — Я бы купил, разумеется. В Хогвартсе я слишком привык к тому, что всем занимались эльфы, так что летний отпуск в Паучьем тупике меня откровенно раздражал: там эльфов не было, только старый противный дом, который я откровенно ненавидел. Но Гермиона устроит мне такой выговор, что спрятаться получится только на краю земли — и то я в этом не уверен. Твоя мать в гневе страшнее любой сирены.       Филипп тепло улыбается.       — О, я помню, как она сердилась на тебя. А как ты сжег ее книгу? Возмутительно.       И удивительно, но я видел зарождение ваших чувств с самого их начала. Ты был ужасно, ужасно вредным, так что маме пришлось нелегко, но твое сердце все-таки ей покорилось.       Северус вытягивает ноги, опираясь спиной о шершавую поверхность стены.       — Если женщина тебя выбрала, то ты уже не убежишь.       Филипп весело смеется.       Старик приносит им горячую кашу и ставит на пол перед матрасом, что-то бормоча себе под нос. В другое время Северус наотрез отказался бы от угощения незнакомца, но после моральной встряски в Тулоне и ранении Филиппа он внезапно ощущает голод. Придирчиво понюхав варево, он решает, что ничего подозрительного его нюх не улавливает, а следовательно, можно и поужинать.       — Что это?       На обнаженной груди сына поверх медальона Ланселота блестит серебряная цепочка с небольшим серебряным кулоном, внутри которого изображена маленькая пушистая серебряная гусеница, на брюшке которой написано "Invictus maneo".       Филипп тут же смущается.       — Это подарок от Вероники на день рождения, я не мог не принять. Не спрашивай, отец.       — Мерлин святой, я и не собирался. Очень мне нужны ваши детские секреты, — отзывается Северус довольно. Значит, девочка все же нашла маленький ключик к душе сына, но она еще слишком юна.       После ужина старик приносит им новую одежду, и Северус с Филиппом облачаются в штаны и рубашку обычных рабочих. Утром в Сараево прибывает эрцгерцог Франц Фердинанд с супругой Софией, которые скоро трагически погибнут от руки Гаврило Принципа.       — Я думаю о том, что впервые согласен с Шармом, — тихо произносит Филипп, задумчиво жуя подсохший хлеб и запивая его водой из жестяной кружки. При дневном свете домик старика выглядит совсем жалко и бедно, с голыми стенами и набитыми соломой матрасами. — Миллионы погибнут в этой жуткой и страшной, безжалостной войне — ради чего? Из-за чего? Из-за жажды власти с одной стороны, из-за желания защитить — с другой. И среди трупов — тысячи англичан. Эта война изменит мир навсегда, старая эпоха умрет, останется погребена под горами искалеченных тел, люди изобретут страшное оружие — газы, а если я верно помню, от них умираешь мучительно, жутко. Сколько молодых людей погибнет! Сколько разобьется сердец, сколько любви угаснет. Я как врач не могу относиться к этому спокойно. Я бы тоже не желал, чтобы эта война разразилась. После нее грозящий мне Каллоден кажется игрушечным.       Не отвечая, Северус сперва заправляет неудобные штаны в сапоги и поправляет рубаху, а сверху надевает легкое пальто из потертой ткани. Возможно, Шарм этого и добивается: заставить Филиппа взглянуть на мир другими глазами. Черт бы его побрал!       — Игрушечный или нет, а умереть там можно по-настоящему, — ворчливо отзывается Северус и закатывает рукава пальто, которое висит на нем чересчур свободно.       Старик протягивает им шляпы, тоже некрасиво сидящие на голове, и прицокивает языком, что-то быстро говоря на сербском. Старуха, шаркая ногами, опасливо идет к потухшей печке, чтобы разжечь огонь.       Северус оглядывает Филиппа и вздыхает. Да, облик совершенно неудобный для сражения, зато неприметный. Правда, палочку придется держать практически на виду, но они пробудут в этом времени не более получаса среди обычных людей, а если понадобится, применят к ним Обливиэйт.       Магазин Морица Шиллера расположен на углу набережной Аппель и Латинского моста, где кортеж эрцгерцога проедет по роковой ошибке ближе к середине дня. Участвует ли шофер в заговоре? Или просто настолько привык следовать выученным маршрутам, что забудет об опасности?       Филипп, разумеется, идет по улице с изумленным выражением лица. Одежда, экипажи, повозки, среди которых им изредка встречаются вычурно сконструированные машины, еще довольно неуклюжие и неторопливые, вызывают в нем десятки вопросов. Он открывает и закрывает рот, понимая, что сейчас нет времени на изучение нового и неизвестного ему мира, только жадно пожирает его глазами.       — Она едет сама! — шепчет он восторженно, провожая глазами еще одну машину, в которой сидят роскошно одетые господа. — И никаких лошадей не нужно. Чудеса, да и только.       Северус только усмехается. Город вокруг них кишит слухами о бомбе, брошенной в кортеж эрцгерцога утром, и поговаривают, что националисты все еще прячутся в городе, представляя опасность для Франц Фердинанда и его жены, ради которой он уже пожертвовал очень многим. Несколько раз он слышит и одобрение действий заговорщиков, и Филипп, незаметно уловив эти настроения, негромко замечает:       — Знаешь, я их не осуждаю. Разумеется, терроризм, как его называют в этом времени, ужасен и омерзителен, и я бы сам не поступил так никогда, но я понимаю их намерения. Когда твою страну ставят на колени, это рождает только злобу и желание освободиться любой ценой. Любой.       Магазин Шиллера торгует деликатесами, закусками и сэндвичами. Внутри довольно людно: или заведение довольно популярно среди горожан, или расшалившиеся нервы проще успокаивать с помощью вкусной еды, как постоянно утверждает Констанция.       Северус осторожно касается локтя Филиппа и незаметно указывает ему на Гаврило Принципа, стоящего в очереди за сэндвичем. Он сосредоточенно пересчитывает монеты на ладони, потом подбрасывает их в воздух и зажимает в кулаке. Позади него в очередь встает широкоплечий мужчина — тот самый подосланный Шарма, который по задумке должен отвлечь внимание Гаврило и помешать ему выбежать на улицу. Он что-то спрашивает у Принципа, чуть наклонившись вперед.       Гаврило, вздрогнув, будто его вырвали из своих мыслей, оборачивается к незнакомцу. Он выглядит потерянно, огорчение отчетливо читается на его сероватом лице, и, очевидно, это огорчение из-за проваленной задачи. Он одет неброско, очень скромно, и в его голубых глазах сквозит голод.       Сглотнув, он поспешно кивает.       Мужчина продолжает настойчивый разговор, и Северус пытается воспроизвести его исходя из интонации.       — Хотите, угощу напитком? Пиво любите? Вон там целый свободный столик в углу, как купите еду, так занимайте его, потолкуем. Слышали о бомбах сегодня?       Столик, указанный незнакомцем, находится в противоположном конце зала от окна, из которого видна улица Франца Иосифа. Сообщник Шарма надеется, что таким образом Гаврило просто не заметит машину эрцгерцога и не услышит приказ поворачивать.       Северус вынимает часы из кармана: до рокового выстрела остается четыре минуты.       Гаврило, купив завернутый в коричневую бумагу сэндвич, уже делает неуверенный шаг к дальнему столику, но тут перед незнакомцем возникает Филипп.       — Простите, пожалуйста, я занимал очередь за молодым человеком, — говорит он спокойно фразу на ломаном немецком, которую заучил недавно, глядя на мужчину. — Вы за мной будете.       — Первый раз вас вижу, — упрямится тот, сразу приходя в ярость. — Эй, парень, помнишь такого? Говорит, за тобой занимал.       Гаврило останавливается, с сомнением глядя и на незнакомца, и на Филиппа, потом неуверенно пожимает плечами.       Северус в напряжении сжимает губы: две минуты до появления кортежа.       Незнакомец вдруг яростно отталкивает Филиппа и бросается к Принципу, но Северус, сделав неуловимое движение палочкой, сшибает его с ног заклинанием, и быстро выкрикивает, взмахнув рукой в сторону окна:       — Эрцгерцог!       Гаврило мгновенно меняется в лице, нервно сует сэндвич в карман и выбегает на улицу, сжимая в ладони заряженный револьвер. Секунда, другая, женский вскрик, гудок автомобиля — и наконец звонкие звуки выстрелов.       Толпа посетителей обступает Северуса и Филиппа, что-то выкрикивая, очевидно приняв их за сообщников националистов, спотыкаясь о распластанное тело подосланного незнакомца.       Магией воспользоваться сложно без того, чтобы не оставить свидетелей, но порошок мгновенной тьмы — великолепное изобретение магического мира. Магглы толком и не поймут, что случилось, подумают, что им все померещилось. Северус хватает Филиппа в кромешной темноте за запястье и трансгрессирует обратно в домик старика.       — Два из трех, — тихо заявляет он, выдохнув с облегчением. Путь к Гермионе становится немножко короче. — Осталось третье задание, самое сложное, будь оно проклято. Думаю, нам стоит задержаться здесь на день-другой, чтобы еще раз пройтись по плану. Я боюсь, что третья задача окажется самой невыполнимой. Меньше всего деталей, практически никакой толковой информации, одни разрозненные куски.       На ужин они получают ту же самую кашу, что и на завтрак. Старуха явно недовольна их присутствием в доме, но ничего не говорит, только трясет седой головой и переговаривается со стариком. Как долго они работают с Министерством, какую плату за это получают, тоже неизвестно.       Лунной ночью ни Северусу, ни Филиппу не спится. Далеко шумит город: убийство эрцгерцога с супругой приводит к антисербским погромам, а буйство толпы опасно и практически неконтролируемо, под горячую волну гнева попадают и виновные, и безвинные.       — Я иногда представляю, что сказала бы Джемма в той или иной ситуации, — шепотом произносит Филипп, подложив руку под голову вместо подушки.       — Понимаю.       — У нас было так мало времени, и мы так много провели в ссорах о пустяках.       Северус отзывается:       — Нет. Это сейчас тебе кажется, что вы ссорились из-за глупостей, но на самом деле вы ссорились так сильно потому, что ваши взгляды на жизнь были очень разными, сын. Возможно, какое-то время вам удалось бы сохранять равновесие, но боюсь, одной страстью дело не решить. Так что не стоит винить себя в том, что ты не соответствовал собственным ожиданиям.       Филипп некоторое время лежит молча, глядя на Луну сквозь мутное круглое стекло окна на крыше лачуги.       — Ты думаешь, я все равно потерял бы ее?       — Не исключено.       — Я люблю ее. Я до сих пор ее люблю. Я очень скучаю.       Северус понимающе произносит:       — Ничего странного в этом нет. Я до сих пор люблю девушку с рыжими волосами, но знаешь, я никогда не любил по-настоящему, пока твоя мать не показала мне, что такое любовь, сын. Я часто представлял себе, что женюсь на рыжей девушке, но никогда не мог представить, что мы будем делать после обряда, если не говорить о постели. Мы могли быть отличными друзьями, но весьма ужасными супругами. Как оказалось, мне важно разделять общие интересы со своей женой. Меня восхищает ум твоей матери, ее любознательность, ее желание учиться, хоть я и редко признаю это, потому что скрываюсь за язвительностью. Меня так же удивляет ее умение идти на компромисс, у меня это крайне плохо получается. Пойми, что мы иногда влюбляемся в идеи, в тот образ себя, который нам создают другие, в чужую мечту, в свои иллюзии, а если отбрасываем их, то наконец понимаем, что хотели совершенно другого. Чего бы ты хотел? Не стесняйся, расскажи, мы вдвоем черт знает где, и об этом разговоре никто не узнает.       Филипп шумно вздыхает, потом, устроившись поудобнее на жестком матрасе, говорит:       — Я всего лишь хотел бы, чтобы меня ждали дома. Джемма никогда не ждала, она была занята собой, и я не отрицаю... не отрицал ее права на самостоятельность, но мне по-человечески хотелось внимания и заботы, чтобы во мне видели мужа и отца, а не хирурга или великого врача, не возлагали на меня бесконечных надежд. Я человек, я могу ошибаться, верно? Но я при этом, разумеется, делал бы все, что в моих силах, для семьи. Пожалуй, это все.       — Скромно.       — Но счастье ведь в этом и заключается, в простоте.       — Для всех по-разному. — Северус зевает. — Следовательно, тебе нужна домашняя женщина, образованная, но не мечтающая о покорении всех вершин в мире.       Филипп тихо возражает:       — Я уже говорил, что больше никогда не женюсь, отец. Я подвел Джемму, я допустил ее смерть, как я теперь могу взять ответственность за другую женщину? Я давал клятвы и предал их. Нет, нет, я останусь один и буду хранить память о той, что ушла так рано по моей вине.       — Поживем — увидим, как говорит Констанция.       Филипп задумчиво произносит:       — А что это был за странный свет в магазине деликатесов? И свечей я не заметил.       — А! Мы наконец добрались до эпохи электричества. К сожалению, я совершенно не разбираюсь во всех маггловских открытиях, так что не расскажу, как оно работает или когда его открыли, но оно полностью изменило жизнь людей. С его помощью мы словно перешли из первобытного общества в будущее. Электричество дает, например, возможность делать телефонные звонки. Такая штука, аппарат, ты говоришь в него, а слышишь ответ человека, который находится, допустим, в Париже.       — Поразительно. И ведь все это придумано человеком! — шепот Филиппа полон восхищения. — Ты представляешь, какие способности есть у мозга? Это же грандиозные открытия.       — Самое нелепое во всем этом то, что человек использует все больше ухищрений для убийства друг друга. Ты думаешь, может, что люди будущего наслаждаются всеми открытиями ради науки? Лечат опухоли, пересаживают органы, летают на другие планеты...       — На другие планеты?       — Да. В конце шестидесятых американцы высадились на Луну.       Филипп приподнимается на локте и смотрит на него потрясенно, забыв обо всех задачах.       — Но ты не радуйся, дай мне закончить мысль, — хмыкает Северус, потрепав его по волосам. — Самое нелепое и ужасное заключается в том, что люди изобретают совершенное оружие для убийства друг друга. Прогресс во всех областях, так сказать. Тяжелее всего приходится, конечно, церкви. Не успели они признать, что земля круглая и проглотить теорию эволюции, так оказывается, что во всем виноват большой взрыв. И планета появилась не по божественной воле, а в результате соединения всяких элементов. Удар под дых.       — То есть кое-что ты все-таки знаешь.       — Некоторые основные вещи, которые не знает только полный идиот.       В голосе Филиппа звучит обеспокоенность. Он все еще исправно ходит на службу по воскресеньям.       — Но церковь не потеряла прихожан?       — Разумеется, нет. Моральные костыли актуальны во все времена.       — Ты неправ. Ты просто не понимаешь, что внутри тебя тоже есть вера. Ты также не понимаешь, почему люди тянутся к церкви.       Северус равнодушно машет рукой. Праведный христианин и он — два далеких полюса.       — Зачем Шарму понадобилось останавливать этого Муссолини? Опять итальянцы, даже интересно. Римская империя с ее управлением, науками и дорогами, итальянское искусство средневековья и более позднего периода, поэзия — мне очень по душе Данте — теперь вот фашизм. Получается, зародился он именно там, в солнечной стране, а потом уже, видоизменяясь, распространился в других странах? Очевидно, Фабиан хочет убрать пример для этого ужасного человека по имени Гитлер. Но идеи не рождаются в одной голове.       Северус пожимает плечами и накрывает Филиппа шерстяным пледом.       — Шарм хочет сохранить империю, а мировые войны мешают этому осуществиться... Спи, сын, у нас обоих сегодня был тяжелый день.       Филипп засыпает быстро, закрыв глаза, а Северус вновь думает о том, что сыну так долго не хватало семейного тепла и любви, что для него забота останется главной в отношениях, что он своими руками отдал его незнакомой женщине и оставил, ушел, не смог ничего изменить. Да, когда-то он не желал иметь детей, а теперь не представляет свою жизнь без сына.       На рассвете случается то, чего Северус опасается: ищейки Шарма выслеживают и все же находят их. Дверь лачуги вздрагивает от удара, но выдерживает натиск, заговоренная защитными заклинаниями. Старик и старуха прижимаются друг к другу и крупно дрожат возле нагретой печки.       — Сколько их? — Филипп резко садится на матрасе, скидывает плед и приглаживает волосы ладонью.       Северус внимательно прислушивается.       — Полагаю, трое. Я не люблю недооценивать противника, так что предлагаю убраться отсюда не вступая в сражение и вот почему: они могут повредить маховики, и тогда мы застрянем в проклятом городе на целую вечность, если не навсегда. Так рисковать мы не имеем права, нам еще нужно успеть спасти Гермиону. Уходим немедленно.       Филипп решительно поднимается на ноги.       — Они убьют стариков. Предлагаю отправить их порталом куда-нибудь недалеко, а когда целители поймут, что дом пуст и исчезнут, они смогут вернуться.       ...Октябрь в Италии тысяча девятьсот двадцать второго года выдается жарким и душным, а в черной форме практически невыносимо дышать.       Милан, откуда Муссолини отправится в Рим получать должность из рук короля, кишит сторонниками националистической фашисткой партии. У Северуса с Филиппом имеется два пропуска на встречи с представителями партии. Сложившаяся обстановка слишком непредсказуема, чтобы планировать встречи или совещания, но судя по записям агента, перед выездом Муссолини в Рим произойдет небольшое собрание главных лидеров, включая Эмилио де Боно и остальных квадриумвиров, а также их приближенных, среди которых находятся и личности, чьи карточки лежат в карманах Филиппа и Северуса вместе с заготовленными еще в Аппер-Фледжи пробирками с оборотным зельем. Самое сложное — найти тех, в кого необходимо обратиться, до совещания, и эта часть плана Северусу совершенно не нравится, потому что она крайне слаба. При небольшом количестве человек оглушить двоих и спрятать их будет очень непросто. Но другого плана нет и не предвидится. Остается выкручиваться собственными силами.       В нагретом солнцем осеннем воздухе пахнет революцией и непреклонностью духа тех, кто в колонне единомышленников участвует в "марше на Рим".       Филипп хмуро идет по шумной улице Брера по направлению к пьяцца Дуомо, отводя взгляд от встречающихся ему женщин: темноволосые, с миндалевидными глазами, хорошо сложенные и гордые, они каждое мгновение напоминают ему Джемму и ту самую поездку в Италию, где он впервые увидел ее в ином для себя свете. Им встречаются и десятки вооруженных людей с автоматами, спешащие по делам, возможно, желающие присоединиться и догнать колонну, вышедшую из Перуджи.       Бесцельно побродив полдня по городу и перекусив в небольшой траттории, вечером они подходят к зданию правительства в Милане и, протянув карточки проверяющим и прошептав "Империо!", торопливо поднимаются наверх, в небольшой зал, на пороге которого их встречает молодой человек лет двадцати пяти или немного старше, кого-то напоминающий Северусу. За его спиной стоят около десяти человек, среди которых как раз находятся те двое мужчин, которых они с Филиппом должны заменить, а чуть правее, у окна — седой мужчина, нервно пощипывающий бороду и будто бы наблюдающий за происходящим в зале. Не он ли тот самый временной агент, что попытается передать информацию Диггори, но погибнет? Вероятно.       — Могу я взглянуть на ваши пропуска? — Северус только догадывается о сути вопроса по протянутой руке, и молодой человек улыбается, затем тихо добавляет на очень плохом и почти непонятном английском: — Вы не итальянцы, оба, это очевидно. Что вы здесь делаете?       Дверь в противоположном конце зала распахивается, и в проеме возникает мощная фигура будущего вождя Италии. Молодой человек что-то громко произносит, обернувшись к Бенито, затем щелкает пальцами. Из-за дверей внезапно появляются двое вооруженных мужчин и, щелкнув затворами, целятся Северусу и Филиппу в голову.       — Пройдемте за мной, господа, в камеру допросов, — молодой человек криво улыбается и тихо добавляет на великолепном английском: — Меня зовут Фабиан Мракс.

Гермиона

      Особняк на плошади Гриммо принимает еще одного "постояльца", как со смехом говорит Джинни: Андромеду Тонкс и ее внука, Теодора Люпина, которого все называют Тедди.       Мальчику уже исполнилось девять лет, но он не всегда способен контролировать выбросы магии и следить за меняющимся из-за настроения цветом волос. Он очень застенчив и почти не разговаривает, только прячется за книгами и не хочет участвовать в играх с Джеймсом и Филиппом. Обликом он больше напоминает Нимфадору, чем Римуса, но характером пошел скорее в отца. Гермиона осознает, что ей больно смотреть на мальчика и понимать, что ее маленький Филипп тоже рискует остаться сиротой.       В первый вечер, когда Андромеда появилась на Гриммо, Гермиона заставила ее выпить сыворотку правды и прямо спросила о ее намерениях. Гарри с Джинни смотрели на нее так, словно видели подругу впервые, но ничего не возразили. Только Гарри потом понимающе похлопал ее по плечу.       — Я не держу на тебя обиды, — Андромеда садится на диван в гостиной, когда Гермиона, с наслаждением скинув туфли, забирается с ногами на мягкую поверхность и берет из вазы веточку красного винограда. — Я точно знаю, что поступила бы точно так же ради безопасности своего сына. Суровые обстоятельства одевают сердце в броню, и оно теряет доверие к людям.       — Я не собиралась извиняться, миссис Тонкс, — Гермиона с безразличием поводит головой. — Я устала быть мышкой в игре. Мне плевать на ваши чувства, на ваши обиды, на то, что думают обо мне окружающие — я живу и действую ради Филиппа и своих самых близких людей и друзей, и я и так не справляюсь с ролью хорошей матери, а очень хочу ей быть. Это единственное, что меня волнует по-настоящему.       Андромеда мягко отзывается:       — Я понимаю, правда. Необязательно быть грубой, милая.       Гермиона насупленно молчит. Филиппу исполняется два года через месяц, а ситуация с Фабианом и Грейс только ухудшается. Каждый из них пытается приблизить Гермиону к себе, но она не готова отдаляться ни от одного из них. Фабиан угрожает Северусу, Грейс — Филиппу. Гермиона постоянно чувствует себя на грани, еще немного — и ее нервы не выдержат этой бесконечной и утомительной борьбы.       — Возьми выходной, — следующим вечером после утомительного дня в Министерстве Джинни наливает ей мятный чай, заваренный Кикимером. Эльф, сперва воспринимавший новую хозяйку недоверчиво как "предательницу крови", уже давно любит ее больше всех остальных. — На тебе лица нет, Гермиона. Кингсли легко обойдется завтра без тебя.       Гермиона изможденно выдыхает и делает глоток чая. Мята мгновенно успокаивает и расслабляет, и организм начинает неимоверно клонить в сон.       — Ты права. Высплюсь перед пятницей, — решает она, тряхнув головой, и допивает чай несколькими глотками.       В пятницу пройдет матч по крикету, на котором она непременно должна появиться, потому что там будут присутствовать даже члены королевской семьи.       Кингсли, разумеется, присылает ей письмо негодования, но одновременно с ним она получает коротенькую записку от Беаты с предложением встретиться в маленьком пабе в районе Фулхэма, где они раньше жили с Роном.       За прошедшие полгода Беата сильно изменилась в худшую сторону: она едва держится на ногах, лицо ее практически полностью сморщено, руки и голова трясутся от тремора, и она больше напоминает умирающую, чем живую. Фенрир поддерживает ее и помогает сесть на круглый стул за столик у стены, где царит полумрак, а после уходит к барной стойке и заказывает виски.       — Я знаю, о чем вы думаете, мисс Грейнджер, — сквозь зубы произносит Беата, пронзая Гермиону взглядом. — Не беспокойтесь, я протяну еще столько, сколько необходимо, чтобы увидеть падение Грейс. Вы приблизились к ней достаточно, чтобы сделать точный выстрел. Решайтесь.       Гермиона с сомнением приподнимает плечи.       — Если вы избавитесь от Грейс, нам обеим будет легче попытаться воззвать к Фабиану. Грейс так или иначе контролирует его, даже если ему кажется, что это не так.       — Вы хотите повернуть Фабиана к свету?       — Да.       — Ничего не выйдет.       — Вы очень пессимистичны, мисс Грейнджер.       — Вовсе нет, — Гермиона упрямо встряхивает головой. — Вы столько лет убеждали его в том, что мир должен лежать у его ног, что он — тот самый обещанный, который приведет Британию к великим переменам. А теперь вы собираетесь убедить его, что подобные амбиции одного человека только несут за собой страдания множества людей. Увы, для этого слишком поздно.       Беата жует морщинистыми губами.       — Но тогда... тогда вам придется избавиться и от Фабиана. Он чудовище, мисс Грейнджер, я понимаю, он... Но я его мать...       Беата закрывает лицо руками. Гермиона смотрит на нее без сочувствия, холодно, будто у нее закончились все силы сострадать. Нравственный облик Фабиана — лишь результат неуемной жажды власти девочки, которая из-за вмешательства судьбы не выпала из окна. Результат ее собственного милосердия. И вот, пожалуйста, мир уже на грани новой войны.       — Убейте его тогда, и я тихо уйду вместе с ним, я вырастила монстра, и это разрывает мне сердце, — говорит Беата, вытирая слезы платком. — Мои жизненные силы на исходе, Грейс выпила слишком много моей крови, и я ощущаю себя пустой и бесполезной оболочкой.       Гермиона сжимает губы.       — Вы говорите: избавьтесь от Грейс. Как я это сделаю? Просто выстрелю в нее в любой подходящий момент?       — Нет. Мы говорили с вами об этом в самую первую встречу. Вы должны гореть желанием убить ее, иначе ничего не выйдет, помните об этом. Фенрир ловит слухи, что скоро случится нападение на Министерство — и в этот раз оно падет. Не сопротивляйтесь, дайте Грейс победить, примкните к ней, это только усилит ее доверие к вам. Она восхищается и одновременно ненавидит вас — и между прочим, считает вашего ребенка помехой вашему успеху.       По спине бежит холодок.       — Мерлин, чем ей помешал Филипп?       — Всем. Вы — мать, вы — на пике популярности, вас любят. Вы начинаете затмевать Грейс, а это рождает в ней зависть. Быть матерью — ее больная мечта. Будьте осторожны, мисс Грейнджер, и никогда не оставляйте вашего ребенка без присмотра. Грейс хоть раз видела его?       — Нет.       — Хорошо. Не позволяйте, слышите, не позволяйте ей увидеть ребенка. Удачи вам, мисс Грейнджер.       ...Погода в день матча по крикету стоит великолепная. Август подходит к концу, и небо меняет прозрачную голубизну на глубокую синеву наступающей осени, но солнце греет еще достаточно жарко, и Гермиона, одетая в белый форменный костюм, то и дело пьет воду из бутылочки, взятой специально из дома.       В ее команде сам Фабиан, премьер-министр Блэр, тот самый Стивен из департамента здравоохранения, ее нынешняя начальница Патриция, ее заместитель Анна и еще несколько знакомых человек, а команду противника представляет оппозиция, настроенная против главных реформ лейбористской партии, и среди нее лорд Астор.       Гермионе пришлось сменить машину и начать одеваться в дорогих магазинах, чтобы на нее наконец перестали смотреть с удивлением, и ее это невероятно раздражает. Она держалась до последнего, но недвусмысленные намеки Патриции о том, что в правительстве отдают предпочтение "лоску", ведь именно к нему стремятся многие женщины из рабочей среды, а совсем не к любимой ей простоте, возымели свой эффект. Гермиона мысленно топнула ногой, продала любимый голубой " Гольф" и купила не только серебристый кроссовер британской марки "Ягуар", но и небольшую однокомнатную квартиру в Мейфере. Размер ее зарплаты потрясает и ужасает ее до сих, особенно в сравнении с доходами учителей и медицинских работников. Но менять правила сейчас невозможно, и Гермиона успокаивает себя тем, что все накопленные деньги пойдут на будущее образование Филиппа, а излишки всегда можно отдать на благотворительность.       — Припекает сегодня, будто на Ямайке, — Стивен подходит к ней с двумя бокалами апельсинового лимонада. — Не желаете угоститься, мисс Грейнджер?       — Гермиона.       — Да вы такая важная шишка нынче, что не знаешь, как к вам подступиться.       — Я вас очень прошу: перестаньте делать из должностей что-то грандиозное. Это всего лишь работа, — Гермиона сердито забирает у него бокал и за раз опустошает его наполовину. — Со льдом? Приятно, ничего не скажешь. Мне нравится, когда в напитке есть кислинка.       — Наша команда проигрывает, — Стивен прикладывает руку к глазам, закрываясь от солнца, и оглядывается на Фабиана. — А господин Шарм проигрывать терпеть не может. Боюсь, быть грозе. Слушайте, Гермиона, когда я смогу похитить вас на второе свидание? Вы не думайте, что я оставил надежду. Я крепкий орешек.       Гермиона помешивает лимонад красной пластиковой трубочкой.       — У меня катастрофически нет времени на личную жизнь.       — Прекрасно! У меня тоже. Я ужасно занятой отец, но во всей этой суете очень хочется небольшого головокружения.       Они оба смеются, глядя друг на друга.       — Я не рассматриваю отношения на одну ночь, — Гермиона произносит это раньше, чем осознает свою дерзость. — Простите, пожалуйста, Стив. Я совсем с ума схожу с этими делами, говорю всякую чепуху.       Стивен смотрит на нее совершенно серьезно.       — Не поверите, но я тем более: я так долго сторонился женщин после смерти жены, что способен только на что-то традиционное. Брак и верность. Вы восхитительная особа, мисс Грейнджер.       — Я ничего не обещаю, но подумаю. У вас есть визитка?       Стивен протягивает ей молочного цвета карточку с голубым вензелем.       — Держите, деловая женщина. И прошу вас, звоните в любое время суток. У меня часто бессонница.       Игра заканчивается ничьей, и барон Астор подходит к Фабиану пожать руку. Гермиона и Стивен стоят возле него, делясь впечатлениями. Шарм подает руку барону с непроницаемым выражением лица и холодно интересуется:       — Вы собираетесь одобрять мою реформу относительно расовых преступлений?       — К сожалению, нет. Мы, консерваторы, считаем, что ваши действия чересчур преждевременны, следует идти более плавным путем, и премьер-министру мы говорили об этом неоднократно. — Барон поправляет белую кепку. — Впрочем, в такую жару тяжело что-то обсуждать, вернемся к вопросу на следующей неделе. Но поверьте, превращать расовые вопросы в уголовные преступления очень опасно.       Фабиан бледнеет от ярости. Парламент давно высказывает недовольства относительно деятельности Тони Блэра, и многие уже открыто намекают об отставке, но Фабиан продолжает вести агрессивную линию политики лейбористов. В целом, Гермиона не считает ее провальной или неудачной, но все портят внешние отношения королевства с Ираком и другими странами, куда Гермиона даже не пытается лезть. Во всяком случае, если Блэр и уйдет с поста, Фабиан сделает все, чтобы лейбористы остались у власти. Его темная лошадка Гордон Браун уже начинает вращаться в нужных кругах.       — Вы целый год пытаетесь перейти мне дорогу, — цедит Фабиан, обратившись к барону. Гермиона замечает, как он едва заметно касается палочки в кармане. — Жара, боюсь, пагубно влияет на пожилых людей, Джеймс.       Барон хватается за шею и хрипит, глаза его наливаются кровью. Его жена, пожилая дама в широкополой шляпе, спешит на помощь, но тщетно: через несколько мгновений все кончено, и прибежавшие медики только фиксируют смерть.       Фабиан переводит взгляд темных глаз на оцепеневшую Гермиону.       — Я надеюсь, вы делаете выводы, мисс Грейнджер.       — Вам не удастся меня напугать. Только не меня.       — Неужели?       Гермиона невербально выставляет защиту раньше, чем Шарм успевает применить удушающее заклинание. Пошатнувшись, он смотрит на нее насмешливо и одновременно с интересом.       — Я сдала СОВ и была лучшей ученицей на курсе, господин Шарм. Не стоит недооценивать соперника. Я так же достаточно неплохо владею темной магией благодаря моему мужу.       — А, что касается вашего мужа, — презрительно произносит Фабиан, поигрывая битой, — то если вы все еще надеетесь его встретить, спешу вас огорчить: я лично избавился от этого раздражающего человека. Он был в одном прыжке от вас, но, к сожалению, на его пути наконец появился я. На любого зверя есть свой ловец.       Гермиона чувствует, как в груди становится горячо от нахлынувшей и почти неконтролируемой ненависти. На долю секунды легкие сдавливает так сильно, что она с трудом делает вдох, глядя прямо и вызывающе в лицо Фабиана.       — Вы блефуете. Докажите мне, что видели Северуса.       Фабиан с готовностью вынимает из кармана золотое кольцо и протягивает ей.       — Ab ovo. Все как полагается по законам романтики. Ваш муж хорошо держался до самого конца. Возьмите же его на память, возможно, вам станет легче.       Гермиона протягивает дрожащую ладонь и понижает голос.       — Вы заплатите за это.       — Сомневаюсь. Милая мисс Грейнджер, вы будете паинькой, вы будете вести себя хорошо, иначе я буду вынужден обратить внимание на вашего сына и детей вашей подруги, а также на ее мужа. Гарри Поттер, наш бывший герой. Вы ведь не хотите, чтобы Джиневра потеряла всех родных как миссис Тонкс?       Гермиона резко разворачивается и шагает в сторону, ничего не видя перед собой, отчего с размаху врезается в Стивена, идущего ей навстречу. Пробормотав извинения, она почти бегом добирается до парковки, садится в машину и, захлопнув дверь, долгое время беззвучно рыдает, запрокинув голову и сжимая кольцо в ладони.       ...Драко сообщает им о нападении на Министерство как только узнает о нем сам: через две недели после дня рождения Филиппа. Он проходит скромно, по-семейному, только среди обитателей дома на Гриммо, но Рон все же заглядывает под вечер, немного смущаясь, и приносит ребенку большой оранжевый самосвал: возить любимую гусеницу. Месяца три назад Сьюзен перебралась жить в тот самый дом в Фулхэме, где Гермиона так и не смогла обрести счастье и покой. И Рон наконец снова улыбается.       Джинни безустанно возится с детьми, своими и чужими, миссис Тонкс и Кикимер помогают ей, а Гермиона существует в каком-то полусне и до сих пор не верит, что Северус мертв. Не разрешает себе думать об этом, а все свободные часы проводит вместе с Филиппом. Он все больше становится похож на Северуса, и Гермиона разделяет убеждение Беаты о том, что ни Грейс, ни Шарм ни в коем случае не должны увидеть его. Характером он, конечно, пойдет в отца, как и Тедди, хотя любознательность и упорство присущи обоим его родителям. Кем он вырастет, что его увлечет? Зельеварение или трансфигурация? Или, может быть, что-нибудь маггловское вроде медицины или юриспруденции, как в шутку прочит ее отец, или даже колдомедицина. Его терпения вполне хватит на долгое обучение.       Вечером пятнадцатого сентября на площади Гриммо собираются все уцелевшие члены Ордена Феникса и надежные сторонники премьер-министра и отдела мракоборцев, чтобы разработать план действий.       — Мы сдадим Министерство миссис Яксли и выполним ее условия, — твердо произносит Гарри, стоя рядом с усталым Кингсли. Мистер Уизли почесывает затылок, думая о только что произнесенных словах. — Сражаться нет смысла: если мы и победим, то неизвестно, какой ценой. Пойдем на хитрость и притворимся сдавшимися. Гермиона останется нашим мостиком, с ее помощью мы станем наблюдать за ситуацией. Яксли может пойти двумя путями: отстранит нас всех и поставит своих людей, либо сохранит наши должности, но установит некий контроль. Вступать в сражение будем только при одном условии: если нас заставят отдать палочки. Все согласны со мной?       — Почему бы просто не арестовать Яксли и этого Шарма сейчас? — подает голос Билл. — Мы будем рисковать многим, если сдадим Министерство полностью, это открытое и унизительное поражение, Гарри.       — Потому что арестовать их без борьбы не выйдет. За ними стоят оборотни, гоблины, вампиры, наши бывшие друзья и правительство Британии. Силы не равны, а умереть мы всегда успеем.       — Гоблины на стороне Гермионы, — негромко произносит Билл, кладя ногу на ногу. — Вчера Гришук сказал мне: "Мы отлично помним, что сделала для нас мисс Грейнджер в гоблинских войнах. Мы всегда чтим подобную память".       Кингсли с интересом спрашивает:       — Означает ли это, что на гоблинов можно положиться?       — Скорее да, чем нет. Но эти товарищи всегда скрытны, понять, что у них в голове, сложно. Одно ясно: вампиров они презирают больше, чем носящих палочки. И вот это вполне способно сыграть нам на руку.       Поздним вечером Джинни и Гермиона до полуночи сидят в гостиной, уложив детей спать. Гарри разговаривает с Кингсли в кабинете, считая, что Малфоев необходимо взять под защиту и перевезти на Гриммо, остальные, попрощавшись, трансгрессируют по домам.       — Если со мной что-нибудь случится, усыновите Филиппа, маме с папой уже тяжело воспитывать ребенка в их возрасте, наверное, — Гермиона лежит на диване, мрачно глядя в потолок. — Он и так, по-моему, принимает Гарри за отца, хотя я сто раз говорила, что это "дядя Гарри".       Джинни крепко сжимает ее руку.       — Не говори глупостей. С тобой ничего не случится.       Гермиона не отвечает. То, что Грейс намерена захватить Министерство, говорит только об одном: она рассчитывает на некое воздействие медальона Ланселота, но что случится, если все пойдет не так, как она себе это представляет? Что, если она поймет, что с артефактом что-то не так и обнаружит подделку?       Настоящий медальон висит на шее Филиппа.       ...Все происходит в полдень девятнадцатого сентября, в ее день рождения. Когда Кингсли несет тяжелые папки с бумагами в ее кабинет, свет вдруг начинает мерцать, и голос Грейс, низкий и грудной, раздается во всех помещениях и на всех уровнях Министерства.       — Спуститесь в Атриум, господа, и не делайте неосознанных поступков. Новое сообщество желает сделать вас своей частью мирно, с условиями, без пролития крови.       Около пятидесяти человек неторопливо спускаются к фонтану, давно восстановленному после битвы с Воландемортом. Грейс, в окружении своих сторонников, среди которых видны и старшие Малфои, Слизнорт, несколько знакомых когтевранцев, слащаво улыбается.       Кингсли выходит вперед и выпрямляется. Гермиона, встав рядом с Гарри, вцепляется в его локоть.       — Я слушаю вас, Яксли, озвучьте свои условия, и мы подумаем над тем, принять их или нет.       — У вас нет выбора. В противном случае вы будете убиты, Кингсли.       — Всеобщее равенство и благо, а?       — И ваша смерть — небольшая цена для его достижения. — Грейс самодовольно потирает ладони. Она на вершине успеха, ничего не помешает ей сегодня достичь ее цели и наслаждаться властью. — Начнем? Великолепно. На самом деле, ничего особенного я не требую: во-первых, мисс Грейнджер займет место премьер-министра, то есть ваше место, во-вторых, Статут немедленно упраздняется, третье: я сама выберу тех, кто останется на своей должности, а прочих — заменю.       — Статут невозможно упразднить, вы поставите жизни магических существ под угрозу, — Гарри переступает с ноги на ногу. Гермиона знает этот его взгляд: точно так же он смотрел когда-то и на Северуса, и на Амбридж: с ненавистью и отвращением.       Грейс даже не поворачивается к нему.       — Мы с мисс Грейнджер урегулируем этот вопрос. Отдел мракоборцев распущен, мистер Поттер. Ваши услуги нам больше не понадобятся, потому что мы создадим всеобщую народную гвардию, а вашу элитарность оставьте при себе. Вы согласны на условия?       Гарри упрямо напирает:       — У моих мракоборцев есть семьи, и эти семьи необходимо кормить. Вы оставите их без средств к существованию? Прекрасное начало, Яксли.       Грейс небрежно взмахивает рукой.       — Они могут претендовать на другую работу, мы не оставим никого в стороне и уж тем более не бросим голодать, мистер Поттер.       — Я принимаю ваше предложение, — Гермиона выходит вперед, убрав палочку в карман — так, чтобы до нее было возможно быстро дотянуться. Револьвер лежит справа, внутри пиджака, если бы только отвлечь внимание Грейс, она могла бы выстрелить, но проходит секунда, другая — и момент упущен. — Хотите обсудить подробности в кабинете премьер-министра?       Грейс выдвигает сразу несколько требований: открыть специальную резервацию для магических существ в форме некоего зоопарка, чтобы магглы могли познакомиться с разнообразием волшебного мира, далее: маги начнут занимать должности в маггловском правительстве наравне с прочими кандидатами. Оба мира необходимо переплести, связать воедино, как это было до конца семнадцатого века.       — И я прошу вас, — в заключение жестко говорит Грейс, — выдать мне Драко Малфоя. Я не первый год живу на свете, мисс Грейнджер, я осознаю, что такой спокойный прием, который вы мне устроили, подготовлен заранее. И я теперь ясно понимаю, кто ваш информатор. Есть и второй, но с ним я разберусь лично.       Гермиона отклоняется на высокую спинку стула и жестко произносит:       — Я отказываю вам в просьбе, мадам Яксли.       Грейс сверкает глазами, но, склонив голову, дрожащим от ярости голосом произносит:       — Я вижу, что вы как никто другой подходите на должность премьер-министра, мисс Грейнджер. Я в вас не ошиблась, вы рождены, чтобы управлять. Будут ли удовлетворены мои предложения?       Гермиона берет перо и нервно вертит его в пальцах. Они с Грейс одни в кабинете, что, если выстрелить сейчас? Нет, и снова момент — неподходящий.       — Я тщательно обдумаю их и сообщу вам о решении. Кроме того, я хочу лично встретиться с премьер-министром магглов завтра с утра и обсудить с ним несколько вопросов. Наедине. И я также оставляю при себе Кингсли как моего персонального секретаря... Если вы думаете, что я стану вашей марионеткой, то вы заблуждаетесь.       Грейс ласково улыбается и снова понимающе кивает. Улыбка ее, приторная и слащавая, намекает на то, что Гермионе дозволено дерзить до той поры, пока саму Грейс это устраивает и забавляет. Шагать по лезвию — не впервой.       — При церемонии назначения нового премьер-министра обязана присутствовать вся его семья, мисс Грейнджер, не пренебрегайте вековыми традициями, — голос у Грейс очень вкрадчивый. — Я очень давно хочу увидеть вашего Филиппа. Доставьте нам всем удовольствие, я ведь прошу не только от своего лица, Фабиан тоже присоединяется к просьбе. Видите ли, самое очевидное часто бывает на виду, а мы его упорно не замечаем, ищем по всему свету, а ответ — рядом. Впрочем, не берите в голову мои слова, у вас и так много забот, только возьмите ребенка на церемонию. И я поздравляю вас с переменами, милая, непременно жду сегодня на вечерний чай.       Гермиона ломает перо пальцами, глядя в пустоту перед собой.       А в особняке Поттеров на площади Гриммо становится на два постояльца больше: одну из спален на третьем этаже занимают Драко и Астория Малфой.

Беата

      Первое время в Праге Беате кажется, что она наконец полностью принадлежит сама себе, без навязчивой заботы Айрис и присмотра ее мужа, а следовательно, без присмотра Министерства.       Адриан и Фабиан похожи, с той лишь разницей, что у Адриана удивительные разноцветные глаза, но лица обоих мальчиков унаследовали отцовские черты.       Как бы уверенно Беата не держалась в обществе, используя уроки барона Селвина, двор не принимает ее так радушно, как ей бы этого хотелось, и причиной всему является мадам Лестрейндж. Фаворитка короля привносит настроения и моду, выбирает угодных и неугодных, и после того как мадам фон Вальмоден возвращается на родину проигравшей, Беата перестает быть желанной гостьей на вечерах знати.       Мадам Лестрейндж устраивает жизнь своих близких как ей нравится, хвалится своей чудесной белокурой "внучкой" Джеммой Розье и всячески ставит подножки недругам. Беате места не находится, как бы Айрис не помогала ей обрести его.       Прага, напротив, ничего не знает о Беате, а потому принимает ее с распростертыми объятиями. В городе все еще уважают магов, хотя алхимия понемногу уходит в прошлое, и аристократия пребывает в восторге от Грейс и ее магических фокусов. Толпу всегда привлекает необычность, толпа любит зрелища, пусть самые жестокие, и удовольствие от созерцания прилюдных казней еще жива в ней.       Их особняк недалеко от Ратушной площади становится местом встреч, приемов и политических дискуссий. Габсбурги раздражают и досаждают многим, но у местных властей нет ни людей, ни оружия, чтобы восстать и победить, и они находят утешения в разговорах и сетованиях.       Пережив вторжение Фридриха Великого, Прага вздыхает с облегчением, и жизнь вновь бурлит с прежней силой, а Грейс и Беата уже становятся полноправными членами высшего общества. Они живут будто душа в душу, легко, непринужденно, извлекая выгоду от множества знакомств, ездят на охоту, заказывают наряды и пользуются огромным успехом в свете.       Нелегкое время начинается для Беаты когда Фабиану исполняется десять лет: Грейс тут же берет его полностью под свое черное крыло, нанимает учителей не советуясь с Беатой и проводит с мальчиком столько времени, сколько существует в ее распоряжении, причем перемены происходят так внезапно и разительно, что Беата сперва не понимает, что происходит и что ей делать. На все ее вопросы и недоумения Грейс отвечает неизменным "так необходимо" и "я стараюсь ради его блага".       — Но я хочу сама заниматься сыном, — холодно возражает Беата, глядя на Грейс недовольно. — Это мой сын, а не твой. А я его теперь практически не вижу.       — Это наш общий сын, милая. Что ты умеешь? Ничего. Наслаждаться и танцевать, да обводить дурачков вокруг пальца.       — Барон Селвин...       — Научил тебя основам, не более. Думаешь, я не догадывалась, что он занялся твоим образованием? Вся эта чушь о манипулировании сознания других, ты в ней ничего не смыслишь. Ты хотела сделать из сына великого волшебника, верно? Предоставь это мне, милая, меня сложно превзойти.       Беата отчаянно сопротивляется, но и Фабиан сам больше привязывается к Грейс, как бы Беата не пыталась стать для него авторитетом: видимо, кровь Мраксов чувствует опасность и скрытую силу, тянется к ней, отрицая все остальное. Мальчик следует за Грейс по пятам и участвует во всех взрослых разговорах, просто сидя молча подле гостей и запоминая их лица и имена. Его характер уже сейчас, в раннем возрасте, начинает заявлять о себе. Фабиан растет замкнутым, углубленным в себя, внимательным, ему нравится наблюдать за другими, но он сам никогда открывает душу, у него нет друзей, а Грейс только способствует тому, чтобы он считал свое поведение правильным.       Когда Беата говорила о великом волшебнике, она имела в виду совершенно другое: человека, которого все уважают, обожают и восхищаются, но не того, кого боятся и ненавидят за спиной.       Грейс учит его не сочувствовать, говоря, что сочувствие только размягчает сердце, и лично предлагает Фабиану застрелить пони, сломавшего ногу после неудачного прыжка.       Беата долго пытается соревноваться с Грейс: она заводит новые, важные знакомства, сильнее сближается со знатью, организует литературный и женский клуб, ее мнение интересно, ее приглашают на визиты, часто — вместе с сыном, но ничего не впечатляет Фабиана. Беата только больше и больше запутывается в себе, становится мнительной, раздражительной, недоверчивой. Ей все время холодно — вампира мало что согревает, и реальность приобретает тусклые цвета.       — Ты совсем не любишь меня, дорогой? — спрашивает Беата утром дня рождения Фабиана, когда ему исполняется восемнадцать. — Не пришел пожелать хорошего дня, получить подарок, даже не поцеловал перед завтраком. Я очень скучаю, ты так занят в университете, а я совсем одна.       — У тебя есть Грейс, мама.       — Да, но этого недостаточно. Я ведь живу и для тебя.       Фабиан морщится, поправляя воротник рубашки. Он весьма щепетильно относится к своему внешнему виду, напоминая ей Мориса, и к своей репутации: его успехами в Пражском университете восторгаются все знакомые, в верховой езде и фехтовании ему так же нет равных. Ему удается закончить Дурмстранг за пять лет против семи, и он отлично сведущ в темной магии, кроме того, Грейс лично уделяет этой стороне волшебства много времени. Его увлекают самые разные идеи, в том числе философия, он переписывается с Дидро и осуждает некоторые его взгляды, он так же погружен в изучение человеческой натуры и преуспел в этом: женщины кружатся возле него, блестят и шуршат крылышками — и гибнут.       — Я слышала о твоих ухаживаниях, Фабиан, о Шарлотте фон Хохберг, — осторожно произносит Беата, разглаживая рукав синего платья. — Ты опорочил уже двух знатных девушек, сын, бедняжки теперь не выйдут замуж, очень прошу тебя, остановись. Нет ничего более губительного для карьеры, чем слава ловеласа.       — О, не беспокойтесь, мама, относительно Шарлотты у меня самые честные намерения. Кроме того, я ей пока что неинтересен, она баронесса из знатного рода, а я — никто. Но она еще увидит, на что я способен. Она — удобная цель для моих стремлений. Я ведь собираюсь поступить на службу в управление господина Лентера.       Беата с сомнением приподнимает брови:       — Это очень известная контора.       Тебя возьмут?       — Грейс уладит все вопросы и проблемы. Она заботится обо мне в отличие от тебя. — Фабиан мельком оглядывает ее фигуру. — Ты дала мне жизнь, но и только, для этого много не надо уметь. Ты слабая, хоть и пытаешься быть сильной, пытаешься соответствовать имени Мраксов. Я же имею право распоряжаться своей жизнью в свое усмотрение, я хочу учиться на чужих ошибках, извлекать из них урок и выгоду, а сам оставаться неприкосновенным. Человек разумный использует возможности мозга и цивилизованного общества, а животные, напротив, — размножаются и поддаются утехам. Я попробовал их несколько раз, они приятны, бесспорно, но чересчур волнуют кровь, отвлекая от важного. Если они мне понадобятся, салон мадам Розенберг предложит лучшие экземпляры.       Беата с ужасом понимает, что бороться с влиянием Грейс за сына невозможно, в этой игре она не победит, и что Фабиан с каждым годом отстраняется от нее все дальше, а решения она не находит. Ее идея сделать Фабиана великом украдена Грейс и исполняется той так, как она считает правильным.       Иногда Беата думает о погибшей при родах Флоре, которую даже никогда не видела. Малышка принадлежала бы ей одной, пока Грейс утоляет свои непомерные аппетиты с Фабианом. Какое горе, что она умерла раньше, чем успела узнать этот огромный сложный мир.       Беата часто оглядывается на свое детство и юность. Отец не считал ее за живое существо, брат презирал и насмехался, матери она не помнила и не знала, да та и была бесшумной тенью в доме. Сейчас ей почти тридцать пять, и ей хочется так много всего: и успехов сына, и вращения в свете, и любви, и посмотреть что там, за горизонтом.       В одной из заграничных поездок Беата знакомится с флорентийским графом, темноволосым красавцем Джузеппе, и совершенно теряет голову. Красота природы и архитектуры, яркое жаркое солнце, тосканские пейзажи сводят ее с ума, манят, дают надежду на счастье. Они посещают театры, целуются на развалинах римской империи, занимаются любовью на старинной вилле, купаются в голубой воде Средиземного моря. Свобода ощущается остро и больно, оторванность от Фабиана внутренним молоточком стучит по ребрам, а Грейс вновь начинает присылать ей однообразные письма, не дождавшись возвращения домой. Грейс нужна только ее кровь, одна капля в месяц, якобы ради сил и энергии, и великих дел.       — Она пытается привязать тебя, дорогая, вот и все, — шепчет Джузеппе в темноте спальни, поглаживая обнаженное плечо Беаты. — Ты не обязана ей подчиняться, ты и так много страдала.       Джузеппе неинтересны ни обещанные дети, ни деньги, ни чья-то кровь. Он любит ее как мужчина любит женщину, просто так, просто потому что не может без нее.       Беата в эту любовь не верит, хотя пытается поверить. Разве она нужна хоть кому-то? Нет. Айрис не понимает ее, добрая, хорошая Айрис, она делает благое дело, но делает его из христианских побуждений, и только. Джузеппе лишь жалеет ее. Фабиан — снисходителен к ней как к женщине, которая безвольно позволила отдать свое тело нелюбимому. Фабиан боготворит Мориса и вместе с тем считает поступок деда правильным.       "Представь себе наш мир как некую трансформацию Спарты", говорит он часто, усмехаясь. В Спарте выживали сильнейшие, а слабые летели со скалы в пропасть, как и она сама должна была полететь без крыльев.       Год флорентийского счастья обрывается мгновенно: Джузеппе захлебывается собственной кровью за завтраком тихим сентябрьским утром.       — Яд, госпожа, — печально оповещает врач, прискакавший на виллу на взмыленной серой кобыле. — Допросите немедленно слуг, отправьте заявление в управление, пусть незамедлительно расследуют дело.       Беата молча закрывает лицо руками.       Отравитель прекрасно известен, ей незачем куда-то идти.       С привкусом горечи во рту она возвращается в Прагу, побежденная, но затаившая страшную обиду. Смерть Джузеппе — отправная точка зарождающейся ненависти.       Грейс, в своем любимом золотом платье, встречает ее широкой улыбкой, цветами и горячо обнимает, убеждая, что они предназначены друг другу и никак не могут расставаться, и что флорентийские графы рано или поздно пресыщаются бледными английскими женщинами.