59. Встречи и прощания
1 августа 2024 г., 21:54
Гермиона
Они с Филиппом загружают вещи в машину ранним утром пятнадцатого июня: помимо чемоданчиков с одеждой, пакета с фруктами, ланчем и автомобильной аптечкой, в одной из сумок лежат новые учебники по разным дисциплинам, что будут изучаться на первом курсе. — Весь в мать, — подшучивает Джинни, похлопывая Филиппа по плечу. — Она всегда была убеждена, что учебники необходимо читать до начала учебного года. — Я по-прежнему так считаю, — отзывается Гермиона, щелкая дверцей багажника и проверяя, что он закрылся. — Так материал гораздо лучше усваивается... Ну, мы готовы начать путешествие. Джинни и Гарри крепко обнимают ее и Филиппа — по очереди — и желают счастливого и удачного пути. Гермиона заводит мотор, пристегивается и нажимает на педаль. Филипп устраивается на соседнем сидении с путеводителем по Франции на коленях. Улицы Лондона остаются позади, и за окном начинает мелькать классический английский пейзаж: зеленые поля с овцами и лошадьми, деревушки вдали с двухэтажными домиками — ничего здесь не изменилось за прошедшие триста лет, разве что электричество появилось. — До заседания конфедерации у нас есть немногим меньше месяца, — задумчиво произносит Гермиона. — Я думаю, уделим Франции дней десять или двенадцать, проведем беспечные дни на море в районе Тулона, а после доберемся до Рима. Конечно, июль в Италии — ужасное пекло, но нам с тобой выбирать не приходится. Филипп лениво листает путеводитель. — Может быть, мы пропустим Париж? — нерешительно спрашивает он. — Я понимаю, что столица, конечно, всегда наиболее оживленная и суетливая, с разнообразием культурной и светской жизни, но я бы хотел посмотреть глубинку. Руан, Реймс, Дижон, Пуатье — книга сообщает, что там кроется очень много старины, там есть что-то настоящее. А столицы всегда немного искуственны, потому что вбирают в себя все многообразие форм жизни. — Как захочешь, Филипп. — Гермиона сверяется с навигатором. Если повезет, они должны успеть на вечерний паром до Кале. — Тем более, что у них правостороннее движение, а я в нем не особенно сильна, так что в самом деле, обойдемся без Парижа. Сев на паром, они бронируют отель в Руане на одну ночь, решив начать свое знакомство с Францией с городка, где когда-то жизнь Жанны д'Арк была отдана богу через пламя костра. Филиппу приходится по душе Руанский собор и его особенная, кружевная готика. — Никогда не представлял себе такой красоты, — произносит он, сидя на нагретых солнцем ступенях перед западным порталом и лакомясь шоколадным мороженым. — И ведь это создано человеческими руками! Воистину, господь вкладывает идеи в сердца людей, а те воплощают их на земле. Наша готика несколько другая: более строгая, линейная, как там называется этот стиль? — Перпендикулярный. Честно говоря, я к нему привыкла, и это кружево выглядит чересчур нарядным, хоть и потрясающим. — Гермиона облизывает ложечку. Она предпочитает фисташковое и лимонное мороженое. — Знаешь, я всегда воображала в детстве, что я вырасту и буду путешествовать со своей семьей. И это желание наконец сбылось, хоть мне так не хватает Северуса. Я думаю, собор бы ему тоже понравился. — Отец не очень романтичный человек. Гермиона приглушенно смеется. — Верно. Но иногда что-то просыпается в нем, и он становится романтиком — разумеется, ненадолго. И я эти моменты очень ценю. Ты ведь сам понимаешь: дети часто копируют поведение родителей, а в отношениях между твоим дедом и бабушкой никакой романтики не существовало, так что Северус о ней практически ничего не знает. Его всему нужно учить. На лазурный берег они приезжают к концу десятого дня путешествия по городкам и замкам и располагаются в очаровательных апартаментах недалеко от Фрежюса, обставленных в прованском стиле. Управляющий, конечно, принимает их за влюбленных и крайне удивляется настойчивой просьбе подготовить две комнаты и две постели. Пожав плечами и пробормотав что-то неразборчивое, он удаляется исполнять просьбу, а Гермиона с Филиппом отправляются на ужин. Они вызывают теперь и удивление официанта, категорично отказавшись от устриц и прочих морских гадов. — Две пасты с курицей? — недоуменно переспрашивает официант, но потом, вглядевшись в них хорошенько, презрительно морщится, распознав англичан. — Хорошо, а напитки? — Два бокала розового вина, — решает Гермиона и произносит в ответ на молчаливый вопрос сына: — В конце концов, отметим и твое поступление, и то, что ты теперь совершенно реальный человек. Паспорт Филипп подал как якобы усыновленный Уолтером Принцем: правда, и при таком раскладе пришлось использовать Конфундус, потому что документов у него не было никаких, а это вызывало много вопросов и подозрений, но паспорт был получен, а с ним Филипп получил и все права законного гражданина Великобритании. Для незнакомцев и коллег Гермиона представляется его троюродной сестрой, и ее родители всячески поддерживают и распространяют этот слух. В апартаменты они возвращаются ближе к одиннадцати вечера и, зевая, расходятся по комнатам, а утром начинается их беззаботная пляжная жизнь, где есть только солнце, море, вкусная еда и развлечения вроде настольных игр, которые Гермиона предусмотрительно захватила с собой. Первый же день приносит Филиппу много приятных и поражающих моментов. — Дорогой, посмотри на меня, пожалуйста, — Гермиона прячет улыбку, наблюдая за сыном. Филипп с трудом поворачивает голову, отрывая взгляд от девушки в розовом бикини. — Да? — Некрасиво уделять телу незнакомой женщины слишком много внимания, — тактично замечает Гермиона. — Я понимаю, что для тебя это необычно... — Необычно? Но ведь это стыд, настоящий стыд, мама, — Филипп пунцово краснеет. Сам он сидит на песке в купальных шортах, потому что плавки он отринул немедленно, как увидел. — Девушки позволяют всем смотреть на себя, оголяют свои тела, неужели их ничего не смущает? — Нет. — Почему? Гермиона поправляет лямку своего, закрытого и цельного белого купальника в голубую полоску, считая, что расхаживать в бикини при сыне — не лучшая идея. А уж Северус и вовсе завернул бы ее в огромное полотенце и закутал с ног до головы, а на всех проходящих мимо мужчин смотрел бы волком. — Видишь ли, в мире произошла сексуальная революция. Все, что раньше было постыдным, теперь считается естественным, натуральным. У женщины появилось много прав: голосовать, учиться, занимать разные должности и, в том числе, выражать себя. Осуждение женщины за то, что она прошла мимо твоего носа в бикини — порицается. Мужчины нынешнего века умеют усмирять свои желания, и вид практически обнаженных тел их не волнует. Как бы ни была одета женщина, она прежде всего — личность. — Считаешь, это правильно? В том времени, где я родился, увидеть ножку под платьем — достижение. Ведь целомудрие... — Боже мой, Филипп, о каком целомудрии ты говоришь? Все это красивая ширма восемнадцатого века. Целомудрие — в голове и сердце, а не в одежде. Я не говорю о том, что девушке прилично где угодно ходить в мини-юбках и обнажать декольте невозможно глубоко, но подумай, сколько разврата происходит в гостиных Георга и Людовика под прикрытием пышных платьев и вееров. Иллюзия добродетели, а изнанка — сплошные бастарды и сифилис. Филипп задумчиво собирает горку из камней, потом все-таки бросает взгляд на девушку в розовом. Та, заметив, что он вновь обращает на нее внимание, улыбается и застенчиво машет рукой. Да, разумеется, внимание красивого статного парня нельзя, грешно упустить. Гермиона заговорщицки толкает сына локтем. — Познакомишься? — Нет! — Какой ты категоричный зануда. Иди, познакомься. — Матушка... — Давай, давай. А то девушка решит, что ты просто нагло на нее таращился. — Я не могу... Я храню верность Джемме. — Филипп, пора начинать жить, хотя бы немножко. Я ведь не женю тебя сию минуту, честное слово. Сын ничего не успевает возразить, как девушка в розовом бикини подходит к ним сама и, смело протянув руку, представляется как Джоанна. Филипп неохотно отвечает на приветствие, и Гермиона начинает всерьез думать, что Северус прав: чувство вины перед Джеммой помешает сыну разрешить себе счастье. — Не хотите поплавать? — весело спрашивает Джоанна, кивнув в сторону моря. — Я хочу добраться вон до того буйка, но одной страшновато, а вы внушаете мне доверие вашим сильным торсом. Гермиона достает из пакета абрикос и провожает взглядом две молодые, стройные и подтянутые фигуры, спускающиеся к воде. Филипп, очевидно, не знает, как себя вести, и наверняка неловко молчит, но Джоанна спасает ситуацию, болтая о всякой всячине и активно жестикулируя. Типичная британка, бледнокожая, чуть угловатая, но в целом вполне привлекательная девушка. Гермиона вытирает пальцы и губы салфеткой и растягивается на шезлонге под зонтиком, думая о том, что сейчас происходит в Министерстве. Бесспорно, Кингсли контролирует ситуацию, но не понадобится ли ее присутствие на каком-нибудь заседании? Впрочем, они позвонят, если стрясется что-то из ряда вон выходящее. — Ну как? — интересуется она, когда Филипп, смущенный и явно сбитый с толку, хватает полотенце и принимается спешно вытираться. — Никак. Я не знаю, как и о чем разговаривать, и честно говоря, не имею желания, — отвечает он хмуро и ложится на шезлонг рядом с ней. — Джоанна говорила и говорила, а я смотрел на нее, не слушал и видел Джемму. Я, наверное, никогда не смогу ее предать. Я люблю ее и буду верен ей до конца. Как я могу быть с другой женщиной, если я виноват в смерти любимой? И он отворачивается, вынимает из сумки учебник и начинает сосредоточенно его листать. Гермиона вздыхает, не пытаясь даже возражать. Возможно, три с половиной года — не срок для принятия горя, но хуже всего то, что Филипп не способен простить себя. Он, конечно, приложит все усилия, чтобы стать лучшим хирургом, так что незримая Джемма сможет им гордиться, но отношения останутся для него под запретом, и это тревожит ее сильнее прочего. Они больше не затрагивают этот вопрос, но оставшиеся дни на пляже Филипп все же то и дело посматривает на девушек, иногда краснея и, видимо, думая о чем-то своем. Так или иначе, но мужская сущность должна одержать верх, и это остается для Гермионы надеждой. В мире, полном красивых и порядочных и не очень порядочных женщин только абсолютный монах сможет удержаться от влечения — пусть оно и будет сперва влечением тела. За ним потянется и душа, сердце — во всяком случае, ей хочется в это верить. Ей хочется, чтобы Филипп вновь обрел семейное счастье. В Рим они прибывают к десятому июля и пытаются как можно меньше показываться на солнце: жара стоит невыносимая, около сорока градусов в тени. Филипп, который не переносит такие температуры, ворчит не меньше Северуса о пекле, раскаленной дьявольской сковороде и наотрез отказывается покидать номер после полудня и до пяти часов вечера. Однако Гермионе все же удается вытащить его в Ватиканские музеи, и они вдвоем блуждают там практически весь день, с восхищением любуясь искусством и интерьерами. Встречая кардиналов, Филипп всякий раз почтительно кланяется им, а потом просит ее отпустить его на вечернюю мессу, и уходит на нее один. Да, стоит признать, что характер у него непростой: он скорее предпочтет компанию самого себя, чем друзей, которых сейчас и вовсе не имеет, книгу — посиделкам в пабе, и тихое семейное счастье, не выставленное напоказ. При этом он упрям и настойчив, скрупулезен в вопросах учебы, работы и обычной жизни, что не всякая женщина вынесет, серьезен и к тому же имеет четкое мнение о том, что должна представлять из себя жена. Ему чужды развлечения, все его мысли направлены на осуществление мечты, на принесение пользы. Возможно, его детство и юность лишили его умения просто жить и наслаждаться жизнью, без беспрестанного желания заниматься осмысленной деятельностью, отказывая себе в веселье и отдыхе. Гермиона порой размышляет, что их брак с Джеммой рано или поздно пришел бы к разводу, потому как Джемма в роли жены совершенно не соответствовала ожиданиям своего мужа. Ему нужна женщина, которая, будучи живой, настоящей, оптимистичной, сумеет зажечь в нем огонек и поддерживать его, сумеет показать ему, что мир существует не только для труда и делания благих дел. ...Заседание конфедерации магов назначено на жаркое утро июльской пятницы, и уже в девять часов двери шикарного зала палаццо Корсини распахиваются, приглашая собравшихся войти. Гермиона оказывается среди пяти десятков магов, прибывших со всех стран, входящих в состав организации, и впервые в жизни чувствует себя неуютно. Она — одна, без поддержки, и только опыт работы в Министерстве и посещения приемов при дворе Георга помогает ей сохранить невозмутимый и уверенный в себе вид. Одета она в белые брюки свободного кроя и розовую блузку, а волосы специально убраны в низкий пучок: от жары и влажности они пушатся сильнее обычного, и ее голова напоминает огромный одуванчик. К вопросу о статусе Великобритании президент конфедерации — австрийский маг Рудольфус Мозер — обращается спустя два часа после начала заседания. — Мисс Грейнджер, премьер-министр магической Великобритании, — представляет он ее, и Гермиона, приподнявшись, вежливо склоняет голову. — Мисс Грейнджер, подскажите пожалуйста: насколько нам известно, вы все еще не разобрались с возвращением Статута? Вы по-прежнему тесно взаимодействуете с магглами? Гермиона кашляет, собираясь с силами для достойного ответа. — Я бы сказала, что слово "тесно" сильно преувеличивает настоящее положение дел, господин Мозер. Да, мы имеем некоторые точки пересечения в разных сферах, однако сохраняем в тайне большую часть нашей жизни. — Это неудовлетворительный ответ для нас, мисс Грейнджер. — Представительница Франции поправляет очки на курносом носу. — Особенно для моей страны, поскольку мы и Нидерланды расположены ближе всего к вам, и если слухи начнут распространяться, то наши волшебники попадут под удар. — Почему они должны попасть под удар? — недоуменно интересуется Гермиона. — Слухи не равны отмене всех защитных заклинаний, госпожа Дюкле. Вы же контролируете свои организации, такие как Министерство магии и Шармбатон, тогда чего вы опасаетесь? Представитель Германии холодно произносит: — Позвольте, мисс Грейнджер, вне зависимости от того, попадем мы в поле зрения маглов или нет, но Великобритания нарушила договоренность о соблюдении Статута, и это, пожалуй, самое серьезное нарушение. Вы осознанно нарушили международное соглашение, а следовательно, ограничены в действиях до тех пор, пока не вернетесь к предписанным нормам. — Мне хотелось бы понять, каким образом мы вернемся к исходному положению, господин Хоффман, — Гермиона чуть приподнимает брови. — Если вы подскажете нам любой рабочий способ, то мы с удовольствием к нему прибегнем. Сейчас же мы начинаем искать решение, но, боюсь, это займет время, иначе мы рискуем наложить забвение на всю страну. Господин Мозер морщит свой высокий лоб: — Ваше замечание справедливо, мисс Грейнджер. Полагаю, нам всем стоит поработать над вашим вопросом, потому что это лежит в сфере наших собственных интересов. Однако... Мы следили за тем, что происходит в вашей стране — со стороны, бесспорно, но у нас сложилось мнение, что в Великобритании появился обещанный. Если вы обладаете какой-нибудь информацией о нем, она могла бы стать крайне полезной. Гермиона настороженно хмурится: — А именно? — Обещанный — это своего рода огромный потенциал и ресурс. Во-первых, он может отыскать решение вашего вопроса с выборочным забвением и вернуть стране место на международной арене, а кроме того, пригодиться прочим присутствующим здесь представителям. Если вы знаете, где его можно найти, мы попробуем пересмотреть наше отношение к изоляции Великобритании. Этот человек — ребенок или взрослый — невероятно ценен. Гермиона сглатывает, но маскирует страх под невозмутимое выражение лица. — Обещанный? Прошу прощения, мы ничего не слышали о нем. — Жаль, жаль. В таком случае, мы ничего не можем изменить в отношении Великобритании на данный момент. Торговля будет приостановлена, образовательные программы — тоже, дипломатические отношения также временно прекращаются кроме работы нашего общего консульства для выдачи виз. Гермиона закусывает губу, пытаясь сохранить самообладание. — То есть, научную помощь вы нам не предоставите, господин Мозер? Тот произносит очень жестко: — Мы, конечно, попробуем найти решение вашей ситуации, но для этого потребуется время. Кроме того, как я понимаю, дело не столько в желании магглов сотрудничать с вами, сколько в ваших собственных магах — им хочется участвовать в маггловских организациях, вот где основной корень проблемы. Если вы как министр магии не способны управлять своими гражданами, то вы плохой министр, мисс Грейнджер, слабый и не имеющий никакого авторитета. Ваши люди не слышат вас и не идут за вами, и, боюсь, вам стоит уйти с должности пока вы не привели магическое сообщество к еще более плачевной ситуации. Гермиона чувствует, как холодеют кончики пальцев. — Предлагаете мне начать гражданскую войну? — О, я вас прошу: не давите на жалость. Ваши мракоборцы могут начать работать над несогласными, и эта работа возымеет успех. Несогласных обычно немного: тех, кто твердо намерен бороться за идею, остальные, кто их просто поддерживает, согласятся на что угодно ради собственного благополучия. Немного надавить — и все будет как прежде, и никто не пострадает от долгого исключения из конфедерации. — Кроме моей совести. — Власть требует жертв. Хороший министр действует в интересах страны, даже если ради этого вынужден прибегать к крайним мерам. Подумайте над этим, мисс Грейнджер. Филипп встречает ее в кофейне "Барберини", уже сидя за дальним столиком с пустой чашечкой из-под горячего шоколада, и сразу угадывает ее настроение. — Официант! — произносит он, подняв руку. — Капучино, пожалуйста, и малиновое пирожное. Гермиона садится напротив и устало подпирает ладонью голову. — Мама, что случилось? — Филипп смотрит на нее обеспокоенно. — Ничего не вышло? Тебе отказали в прошении восстановить наше членство в конфедерации? Гермиона снимает соломенную шляпку и кладет на низкий подоконник. — Хуже. Помимо того, что они считают меня отвратительным и никудышным министром магии, они еще и тайно охотятся на тебя. Мерлин! Официант, дружелюбно улыбаясь, осторожно ставит перед ней пузатую чашечку ароматного кофе и тарелочку с пирожным. Гермиона, поблагодарив его кивком, добавляет в напиток кубик тростникового сахара. — Мам, ты замечательный министр, — ободряюще замечает Филипп, пытаясь поднять ей настроение. — Ради бога, не принимай близко к сердцу глупые слова. — Но ведь они правы, — на ее глазах выступают предательские слезы. — И твой отец был прав, когда заявил мне, что я всегда добиваюсь того, что никому не нужно: зарплатного договора для эльфов или улучшения жизни оборотней. Я пытаюсь вложить всю свою душу, но, видимо, не вижу целостную картину. Во мне нет необходимой жесткости. Вот твой отец был бы куда лучшим министром, чем я. Филипп вздыхает и тихо произносит: — Я знаю, о чем ты думаешь, мама. — О чем? — О том, что тебе понадобится время, чтобы привести магическое общество к желаемому результату. Мой тебе скромный совет: оставь это Кингсли. Не стоит никому ничего доказывать, тем более мужчине гораздо проще держать граждан в кулаке. Гермиона с любопытством приподнимает брови. — Очень интересная мысль. Ты у меня сексист? — Матушка... — Нет, нет, продолжай. Женщина недостаточна хороша для роли министра? Филипп смущается под ее сердитым взглядом. — Я этого не говорил. Мне просто кажется, что женщине присущи качества, которые мешают ей проявлять жесткость, властность и даже жестокость, если она оправдана. Я имею в виду женщин с таким сердцем, как у тебя. Мадам Лестрейндж мы в расчет не берем. Кроме того, женщинам присуща некая субъективность суждений, или я неправ? Гермиона возмущенно скрещивает руки на груди. — Где ты набрался этой ерунды? — Из жизненных наблюдений и учебников истории. Все женщины, находившиеся у власти, больше напоминали мужчин по духу. Елизавета, Екатерина Великая, Мария Стюарт... Настоящая женщина откажется от должности, так как та требует от нее излишней мужественности. Гермиона фыркает. Какой он еще ребенок! Ничего, двадцать первый век обломает ему его рожки предубеждения. — Ты хотя бы знаешь, сколько любовников было у каждой из них? — Сути это нисколько не меняет. Любовники — это выплеск женственности, вот и все. А любовники эти любили женщину или государыню? Вот в чем вопрос. — Таким образом, из меня министр никакой, но при этом я настоящая женщина. Не знаю даже, плакать или смеяться. Филипп задумчиво сворачивает уголок салфетки, глядя в окно. — Нет, ты замечательный министр — именно потому, что заботишься обо всех своих подопечных, но в этом и главный минус. Как говорится, король не должен думать о каждом, король должен думать о важном. А тебе хочется сделать так, чтобы все слои нашего общества вели безбедную жизнь. Этого возможно достичь только трудными мерами. И на это потребуется положить всю жизнь. — Так вот ты о чем. — Именно. — Филипп переводит на нее просящий взгляд. — Мама, ты должна вернуться к отцу. Или, во всяком случае, сделать выбор: или отец, или Министерство, если мы говорим о должности министра. — Филипп, дорогой, ты так говоришь, будто я сама не понимаю, — Гермиона размешивает сахар в чашечке. — Я просто думаю: имею ли я право бросить Министерство сейчас? — Спроси себя, имеешь ли ты право оставить отца сейчас, когда ты пообещала ему вернуться, — отзывается Филипп тихо. — Или ты сражаешься ради общего блага, или ты делаешь счастливым человека, который только недавно свое счастье обрел и осознал. Гермиона слабо улыбается. — Ты прав, конечно, прав. Я иногда чересчур честолюбива, хоть и принимаю свое честолюбие за горячее желание помочь всем и каждому, что разумеется, невозможно. Слишком много амбиций, от которых страдают мои близкие. — И этим я пошел в тебя, — со смехом заявляет Филипп. — Мне иногда кажется, будто я все смогу, что захочу, что весь мир обо мне узнает. Гермиона резко становится серьезной. — Будь предельно осторожен, сын. На тебя уже началась безмолвная и тихая охота. Ну что, куда пойдем после кафе? Заглянем в Колизей или отправимся на виллу Боргезе? А может, посмотрим на колонну Траяна? ...Домой, на площадь Гриммо, они с Филиппом возвращаются лишь к началу августа, успев еще немного времени провести в Австрии: в Инсбруке и в Вене. Филипп отзывается о поездке как об "открывшей глаза на многие вещи" и теперь снова погружается в увлеченное чтение учебников. Сперва Гермиона направляется в кабинет Патриции, чтобы оповестить ее о скором уходе с должности заместителя по правам женщин. — Мне очень жаль, мисс Грейнджер, — произносит та с огорчением. — Что привело вас к такому грустному решению? — Семья. — Понимаю. Наша работа отнимает слишком много сил и времени. Когда вы собираетесь уволиться? — В ноябре. Полагаю, за оставшиеся три месяца мы еще выпустим несколько документов, касающихся женщин. — Гермиона достает из сумки папку. — Я уже подготовила бумагу о законе, который мы обсуждали перед моим отъездом. Маг или маггл, но женщина получит половину имущества, нажитого в браке: это основное заявление, а остальные узкие и скользкие моменты думаю обсудить уже с вами. Патриция широким жестом указывает на голубое кресло напротив себя. — Присаживайтесь, мисс Грейнджер. У меня как раз найдется для вас час или два. ...Кингсли озабоченно поглаживает лысину, сняв фиолетовую феску. Они все оказываются озадачены сложившейся изоляцией от остального магического мира и пока что не представляют, как она повлияет на деятельность внутри страны. — Очевидно, что на международном дипломатическом сотрудничестве поставлен крест, — язвительным голосом замечает Драко. — Вот только они себе же делают хуже. Мы найдем способ обойтись без их товаров, да и за границу никто из нас каждый день не ездит, а вот они без поддержки Великобритании потеряют некоторые дотации и спонсорство. Их федерация квиддича взвоет первой. И кто из нас в проигрыше? — Мне очень нравится твоя патриотичность, Малфой, — откликается Сьюзен насмешливо, — но ты забываешь и обратную сторону медали. Изоляция подразумевает затрагивание и юридической сферы жизни. Если наши преступники начнут исчезать или просить политического убежища, мы их уже не достанем. — Следовательно, преступников у них прибавится, у нас убавится, Боунс, — возражает Драко. — Какая разница, что с ними происходит, если они уже за пределами нашей страны? — Такая, что они могут использовать сведения против нас, — Сьюзен закатывает глаза. — Ты будто вчера родился, ей-богу. Гермиона, ты когда возвращаешься в прошлое? Она колеблется. Прежде они с Филиппом предполагали, что отправятся в прошлое в августе, но, к сожалению, придется немного отложить это приятное событие. Еще один год без Северуса, да, но он очень близок к завершению. — На Рождество. — Значит, до Рождества у нас есть возможность разобраться с наиболее важными вопросами. — Сьюзен загибает пальцы. — Да, вполне. Самая большая неразбериха, конечно, творится в сфере законодательства, но рано или поздно мы придем к консенсусу. Важно понимать, дорогие мои коллеги, что данная ситуация не временная, а начало новой эпохи, вот что я считаю. Заклинания нет, а даже если мы его найдем, придется иметь дело с нашими же волшебниками. Хотим мы этого или нет, но Грейс создала для нас новую реальность, и даже конфедерации придется признать наше решение о переменах. — Как только они поймут, что ничего не изменится, они либо навсегда вычеркнут нас отовсюду, либо примут обратно скрипя зубами, — предполагает Гарри, заложив руки за спину. — Но Великобритания слишком значима, чтобы о нас забывать. Драко прав: мы годами существенно вкладывались в различные мероприятия и организации. Тот же "Союз зельеваров": что они скажут, когда их запасы редких трав закончатся? Приспособят почву для выращивания? Это времязатратно, а жизнь нынче бежит быстро. Мы справимся, если будем работать слаженно. Гермиона убедительно говорит, повернувшись к нему: — Нам нужно открыть дополнительное подразделение разведки, Гарри. Мракоборцы занимаются всем подряд, а нам нужны хотя бы десять человек, кто выступит неким аналогом Ми-6 и Ми-15. И думаю, будет логично связать их с маггловской разведкой. — Ты ставишь мне сложные задачи, министр Грейнджер, — Гарри взъерошивает волосы. — Но идея разумная. Сегодня же поговорю с ребятами о том, как ее правильнее воплотить. ...В конце августа рождается Лили, и весь дом на площади Гриммо приходит в движение: Джинни решает расширить детскую, в чем ей горячо помогает Кикимер, да и плач новорожденного теперь то и дело раздается в комнатах, и миссис Уизли практически поселяется в их доме, балуя внуков и позволяя им проказничать. С ее появлением равновесие смещается: Филипп реже выходит в гостиную, да и Гермиона старается меньше времени проводить в ее компании, уединяясь в спальне. Одним октябрьским вечером Филипп, спустившись в столовую к ужину, кротко и вежливо произносит: — Дядя Гарри, я благодарю вас за гостеприимство, но, думаю, мне пора покинуть ваш дом. Гермиона еще по выражению его лица поняла, что он собирается сказать что-то серьезное, но таких слов совершенно не ожидала. Лицо ее вытягивается от расстройства, и она снова с горечью думает о том, что мать из нее вышла ужасная. — Филипп, но... Почему? — Мне сложно сосредоточиться на учебе, — признается он смиренно. — У нас такая сложная программа, а стоит мне выйти из комнаты, и все звуки... И миссис Уизли... Гермиона встревоженно переглядывается с Гарри. — Не оправдывайся, — Джинни поглаживает его по плечу, опережая их возражения. — Все в порядке, Филипп, правда-правда. Тебе двадцать три и ты действительно уже готов к тому, чтобы вылететь из гнезда, тем более что твоя комната останется твоей в любом случае. — Но Джинни... — Не мешайте ребенку вырастать, — авторитетно заявляет она и улыбается. — Ну и куда ты решил съехать? — К дедушке Уолтеру. Гермиона с тревогой кладет вилку на край тарелки. — Я так и знала! В этот ужасный, сырой, полузаброшенный дом, где неизвестно чем питаются... — Домовые эльфы умеют готовить, Гермиона. Ты пользовалась их услугами шесть лет подряд и как-то осталась жива, я уже молчу про Кикимера, — твердо произносит Джинни. — Филипп поступает правильно: с магическим миром он с нашей помощью более-менее разобрался, пусть теперь делает первые самостоятельные шаги в маггловской реальности. У нас действительно не лучшая обстановка для усердного студента, а временный и шумный детский сад. — Спасибо за поддержку, тетя, — Филипп веселеет, потом мрачнеет. — Мама, ты не думай, что мне здесь, с тобой, плохо. Ты скоро вернешься к отцу, а я останусь здесь, и я бы хотел попробовать жить отдельно, а дедушка — наилучший вариант, не говоря уже о том, что он одинок и болен, за ним нужно приглядывать. Не обижайся, прошу тебя. Гермиона неожиданно для себя закрывает лицо руками и плачет, но потом быстро машет на всех ладонью, давая понять, что сейчас все пройдет. — Идите-ка наверх, мальчики, если поужинали, — Джинни тут же обращается к мужчинам. — Посмотрите, чем там заняты дети. Мы чай попьем и поговорим немножко, нас не трогайте пару часов. Гермиона на ощупь тянется за салфеткой и промакивает мокрые глаза и щеки. Всхлипнув, она сминает салфетку в кулаке и благодарно смотрит на подругу. — Без тебя я не справилась бы, ты это знаешь, Джинни, и я буду ужасно, ужасно скучать, — шепотом произносит она. — И по тебе, и по мальчишкам, по Лили, по Тедди, по Гарри. Часть моего сердца навсегда останется с вами, и мне так тяжело прощаться. И особенно — с Филиппом. Я понимаю, что уже ничего не могу ему дать, но видеть его рядом, знать, каким он мужчиной становится, было бы так замечательно. Джинни касается ее запястья. — Ты и так будешь видеться с ним дважды или трижды в год. Кажется, что мало? Но вспомни о тех родителях, чьи дети уехали далеко от дома, на другой континент. Каково им? Вспомни, что Чарли постоянно живет в Румынии. Мы не можем держаться и держать детей возле себя, Гермиона. Джеймс, Альбус, Лили — все они однажды упорхнут из дома. Я конечно буду очень сильно скучать по тебе и обязательно присмотрю за Филиппом насколько он мне позволит, обещаю. Гарри купил мне телефон и эту, как ее... В общем, мы будем на связи. Они крепко обнимаются, и Джинни тоже быстро смахивает слезы. Филипп, поразмыслив, решает все же перебраться в особняк Принцев после Рождества, пока что занявшись лишь обустройством своего кабинета и спальни в старом доме и ночуя там дважды в неделю. Старик Уолтер оказывается невероятно счастлив внучатому племяннику, и только Тиа пока что прячется на кухне, но готовит вполне вкусные блюда на ревность Кикимеру. Прощальное Рождество Гермионы на площади Гриммо проходит с легким оттенком грусти, но Джинни все же заставляет их всех сделать снимок на память, попросив Тедди взять колдоаппарат. — Гарри, я ведь просила тебя улыбаться, — Джинни укоризненно качает головой. — Ладно, как уж вышло. Главное, что нам осталась память. Гермиона оставляет их около девяти вечера и, взяв такси, едет к родителям, чтобы побыть вместе с ними наедине последний раз. Нет, она не прощается навсегда: кто знает, возможно, Филипп научится переносить и своих спутников так, чтобы те не подвергались опасному воздействию временных скачков, но и без слез не получается обойтись. Сколько бы человеку ни было лет, рядом с родителями он порой ощущает себя маленьким и ждет ласки и одобрения. Они обнимаются несколько раз, твердо обещают друг другу, что будут обмениваться через Филиппа письмами, а значит, поддерживать общение и делиться всеми новостями. Поздним вечером того же дня Филипп в голубом камзоле, встав рядом с Гермионой, одетой в розовое атласное платье, накидывает цепочку маховика ей на шею и быстро вращает песочные часы. Гостиная на Гриммо, рождественская ель, фигуры Джинни и Гарри меркнут, исчезают в вихре, все вокруг окутывает тьма, холод, а потом временная воронка выплевывает их в утро тысяча семьсот сорок третьего года, прямиком в зимний замерзший сад позади аптеки в Аппер-Фледжи. Гермиона, с гулко бьющимся сердцем, быстро толкает боковую дверь, придерживая платье, проходит сквозь знакомое помещение, пахнущее травами, в пустую кухню, где только греется чайник над огнем, а оттуда — в гостиную. Северус невозмутимо сидит у камина с выпуском утреннего "Пророка" на коленях и пьет кофе из глиняной кружки. Он одет в черные кюлоты и белую рубашку, и его отросшие смоляные волосы чуть касаются плеч. — Отец! — громко восклицает Филипп, шагнув в комнату вслед за Гермионой. — С наступающим Рождеством. Вот и мы пожаловали! Гермиона молча смотрит на человека, ради которого оставила все и всех, и улыбается. Нет, в душе ее нет ни единого сомнения в правильности своего выбора, потому что никакого другого выбора она сделать не могла. Он ничуть не изменился, только морщинка на лбу залегла немножко глубже со дня их расставания. — С Рождеством, — произносит Северус мягко и, отложив газету, поднимается им навстречу. — Такое Рождество мне по душе. Как успехи, сын? — Переменно, но скорее хорошо, чем плохо. Пока что очень сложно все разом усвоить, но я не сдаюсь, я ведь поступил в университет и намерен его окончить, — Филипп горячо пожимает его руку. — Я обязательно все расскажу за праздничным ужином. А где Констанция? — На рынок ушла. Собирается устроить пир на весь мир, — усмехается Северус. Филипп решительно произносит: — Я прогуляюсь и встречу ее, боюсь, у нее тяжелые сумки. Да и по нашей деревеньке я соскучился. Усмешка Северуса превращается в хитрую улыбку. — Мне кажется, или наш сын стал сообразительнее? Гермиона обвивает руки вокруг его шеи и шепчет: — Северус, я так соскучилась, я не видела тебя целый год, у нас столько всего произошло, что не вышло вернуться раньше зимы... Он не позволяет ей договорить, приникает губами к ее губам, привлекает ее к себе ближе, и Гермиона знает, что теперь и навсегда она останется рядом с ним и разделит всю жизнь и все трудности. — Год! — шепчет он в ответ ворчливо. — А я ждал тебя два месяца. Два чертовых месяца. Знаешь ли, для мужчины это все равно что два года. — Верю. Северус отстраняется, меняется в лице и произносит: — Я смотрел и смотрел на твою фотографию с маленьким Филиппом и понял, что слишком многое упустил, и, конечно, нашего сына уже невозможно вернуть в детство. Он вырос мужчиной, и я им безмерно горжусь. Но я полагаю, мы можем дать себе второй шанс. У нее пересыхает в горле, и голос не слушается ее, но в конце концов она справляется с собой и сдавленно произносит: — Ты серьезно, Северус? — Абсолютно. Я бы не стал шутить над такими вещами. — Любимый, но я... У меня ведь было кесарево. И шансы, что я снова смогу выносить и родить ребенка здесь, без должной медицины, очень низкие. Я могу умереть или потерять дитя или все разом. Во всяком случае, мне запрещали становиться беременной еще два года как минимум. Северус мрачнеет и несколько секунд молчит, обдумывая ее слова. — Тогда мы отложим эту безумную идею до определенных времен, — произносит он тихо. — Вернемся к ней, скажем, года через три. Может, и Филипп тогда что-нибудь подскажет. И я всегда выберу твою жизнь, и даже если ничего не выйдет, у нас уже есть замечательный сын. Я счастлив, и я останусь счастливым человеком, потому что у меня есть ты. Все остальное совершенно неважно. Гермиона плачет, прижимаясь к его груди, и они долго стоят неподвижно в объятиях друг друга. Северус привычно пахнет мятой и лавандой, и она утыкается лицом в его рубашку, вдыхая аромат. Ей нравится, как преобразилась гостиная, но все замечания она оставит до уютных бесед у камина. Сейчас ей хочется только чувствовать его благословенное прикосновение. — А вот и твои драгоценные друзья, — произносит Северус со смешком, и Гермиона резко оборачивается. — Согревали меня в одинокие ночи. Фобос и Деймос, громко мяукая, бегут к ней со всех лап. Деймос прыгает ей на руки, а Фобос, урча, трется о колени, распушив хвост. Гермиона тут же опускается на ковер и гладит их обеими руками, стараясь уделить внимание каждому. Фобос отпихивает соперника всем телом, но юркий Деймос всякий раз уворачивается. — Какое прекрасное Рождество, — произносит Гермиона, переполненная невозможным ощущением счастья. — Боже мой, как же хорошо! Я мечтала об этом мгновении, я сотню раз себе его воображала и, наконец, я здесь, с тобой и жмырами. Северус не отвечает, глядя на нее, но Гермиона знает, что он наконец-то выдыхает с облегчением.Филипп
Возвращение в восемнадцатый век кажется теперь сном, но, тем не менее, это реальность, и о ней упорно напоминает неудобный камзол, обтягивающие кюлоты и шпага, которую он захватил из комнаты в последний момент. Остановившись напротив своего старенького домика, где он жил еще студентом, а потом провел почти год женатым на Джемме, Филипп безмолвно разглядывает чуть покосившуюся дверь. Здесь он был и невероятно счастлив, и морально разбит. Он тянет пальцы к дверной ручке и тут же отдергивает. Нет, у него не хватит смелости войти внутрь. Он не был в доме с момента смерти Джеммы и уже не желает никогда там оказаться. Констанцию он встречает на полпути к рынку под моросящим дождем, и та, обрадовавшись, едва не роняет из рук все свертки в лужу. — Святые угодники, да никак это вы, мастер Филипп, — восклицает она взволнованно, — и что, неужто и миссис с вами? — Мама осталась с отцом, в гостиной. — И то верно, им надо помиловаться, пока вы ушли-то, — беззастенчиво заявляет Констанция, и Филипп отбирает у нее несколько свертков. — Да будет вам, мастер, тут не тяжелое, донесу. — Пахнет вкусно, — Филипп втягивает носом воздух. — Ты купила мою любимую ветчину? Здорово. Я по ней скучал, как и по твоей стряпне. Как поживает Джозеф? Констанция становится красной как вареный рак. — Да ведь у нас во вторник свадьба, мастер. Все по-тихому, из гостей только подруга моя, Эльза, а со стороны Джозефа сестры и родители, ну и конечно же хозяина я пригласила, но он сычом бы прикинулся да не пошел, а с возвращением миссис, наверное, появится. И вы приходите. Филипп некоторое время шагает рядом с ней задумчиво, потом улыбается, приняв твердое решение: — Я тебе на свадьбу подарок сделаю, Констанция. Я подарю тебе свой дом. Он, конечно, маленький, но небольшую семью вместит легко. Служанка смотрит на него как на сумасшедшего. — Да что вы, мастер Филипп, как это можно, слугам дома дарить! Бог с вами! — Милая Конни, но ведь я там жить не буду, а всякий дом обязан иметь хозяина, вот и обустроитесь. Ты же не хочешь жить под крылом матушки Джозефа или у отца в той маленькой комнатке для прислуги? Она уютная, когда ты там одна, но вдвоем там очень тесно. Констанция хватает его ладонь и горячо целует, плача. Филиппу едва удается ее успокоить и проводить до дома, откуда с порога слышится горячий спор. — Северус, я не потерплю, чтобы мне прислуживали эльфы в моем собственном доме! — мама стоит посреди гостиной со скрещенными на груди руками, лицо ее выражает крайнее возмущение. Напротив нее, в теплом вязаном платьице и шапочке переминается с ноги на ногу Тиа. Филипп узнает ее сразу, не сомневаясь. Так вот откуда она взялась: видимо, отец спас ее от какой-то беды. — Я не для того столько лет боролась за их права, чтобы теперь самой переступить через все принципы. Отца эта ситуация явно забавляет. Он старается не засмеяться, сохраняя серьезное лицо, но уголки губ его предательски дрожат. — Филипп, хоть ты скажи, что совершенно невозможно использовать труд эльфа, — мама в отчаянии оборачивается к нему. — Тиа, а ты хочешь помогать миссис? — интересуется Филипп, и эльфийка тут же часто кивает. — Расскажи же, почему. — Хозяин меня спасать из беды, хозяин лечить, кормить, одевать, — лепечет Тиа застенчиво, прижимая ручонки к вискам. — Тиа не хочет уходить, хочет помогать, любить Конни и хозяина. Мама фыркает. — Конечно, что еще она может сказать, несчастное существо. Хорошо, бог с тобой, пусть пока у нас остается, но я подумаю, как облегчить ее жизнь, чтобы она не считала себя рабом. Тиа мотает головой. — Рабом? Хозяйка, Тиа не раб! Меня здесь уважают. — В самом деле? — Хозяин всегда спрашивать, как у меня дела, и я всем довольна. Раньше меня бить и оскорблять, а теперь моя жизнь напоминать блаженство. Мама приподнимает брови, и отец, не выдержав, наконец громко смеется. Мама, сердито махнув на него рукой, уходит вместе с Констанцией на кухню, на ходу забирая у Филиппа свертки с едой. — Я подарил Конни свой дом, — Филипп подходит к окну и чуть отодвигает штору. Дождь все еще противно моросит, не помогая создать рождественское настроение. — Не помнишь, где у нас хранятся бумаги на него? Отец бросает на него короткий взгляд. — Гм. Одобряю твое решение, что до бумаг — завтра поищем, но полагаю, они все в единой коричневой папке, так что найти их не составит труда. Как на самом деле обстоят дела в университете? Филипп вздыхает. Ему не хочется лгать, но и признаваться в том, что его отношения с однокурсниками складываются отвратительно, желания нет, во всяком случае, сегодня, в праздник. Дисциплины, хоть и идут тяжело в силу своей сложности, он вытягивает усердием, а вот поймать настроение сокурсников у него не получается, отчего он быстро становится белой вороной и этаким чудаком, который только и умеет, что корпеть над страницами. Отец, видимо, поняв по затянувшейся паузе, что разговор предполагается непростой, спокойно произносит: — Что же, потом расскажешь, как к слову придется. Ты как надолго к нам в гости? Блэки завтра дают рождественский прием, предлагаю в нем поучаствовать. Филипп охотно отзывается: — С удовольствием. Тем более, мне необходимо поговорить с мисс Блэк: она наверняка беспокоится, что я пропал. А после я останусь до первого числа — и вернусь в будущее. — Останешься у Поттеров? — Нет. Переберусь к дедушке Уолтеру. — Филипп отпускает штору и оборачивается. — Я привык к дому на Гриммо, но сейчас, после рождения Лили, там невозможно находиться. Миссис Уизли, да простит меня тетя Джинни, портит всю картину своей чрезмерной заботой, а я ее сторонюсь. Отец одобрительно хмыкает. — Прекрасно понимаю тебя в отношении Молли. Общение с ней нужно принимать порциями как горькую настойку от кашля и делать между ними хороший перерыв. Как себя чувствует старик? — Более или менее благодаря мне: я варю зелье для поддержания легких, Тиа подает его дедушке по часам, если я отсутствую. Он гораздо меньше кашляет теперь, но, боюсь, состояние его запущено, и я способен лишь облегчить симптомы. Вылечить рак не может никакая из медицин — пока что. Мне бы хотелось это изменить. — А Малфои? — Я хотел тебя о них спросить, чтобы передать весточку. — Они появятся на приеме, так что поговоришь с ними сам. — Я прописал леди Астории одно зелье, проработал рецепт несколько раз и, думаю, она сможет зачать ребенка, но вот проклятье с нее и ее крови я пока так и не снял. — Филипп потирает переносицу. — А ведь это основная задача, чтобы она осталась жива и здорова. Я не понимаю тип проклятия и хотел посоветоваться с тобой, когда у нас найдется время. Отец задумчиво поглаживает подбородок. — Разумеется. С проклятиями нужно быть предельно осторожным, иначе все закончится печально, и история Дамблдора тому пример. Как ваши взаимоотношения? — Никак не могу до конца понять, что он из себя представляет, — признается Филипп смущенно. — Кажется, только ты начинаешь его понимать, как он ускользает в другое измерение. — Совершенно верно. Он мыслит иначе, видит иначе, для него мир по-другому устроен. Вы продвинулись в изучении твоей магии? — Не особенно, мы начали с самых азов и никуда не торопимся, тем более что университет отнимает уйму сил и времени. Но самые простые желания я уже умею облекать в форму. Это своего рода невербальная магия, но она подчиняется иным законам. И Филипп сжимает и разжимает ладонь: в воздухе появляется стрекоза и, покружив по комнате, садится на каминную полку. Еще одна направленная мысль, сосредоточенность — и стрекоза застывает, превращается в золотую со стеклянными крылышками. Отец неодобрительно качает головой: что-то не нравится ему, он, скорее всего, боится неконтролируемых вспышек, но Филипп уверяет его, что занятия с Дамблдором помогают ему контролировать свою магию, хоть он и ощущает ее постепенный рост внутри себя. ...Роскошный прием у Блэков, собравший под крышей всю лондонскую публику, обозначен как маскарадный вечер. Сделано это в первую очередь для Филиппа, чтобы сохранить его присутствие в тайне: Кастор усердно похлопотал, чтобы распространить слух о том, что "господин Принц уехал на длительную стажировку в Европу для получения медицинского опыта". Веронику Филипп угадывает сразу, как только они с родителями входят в просторный зал, украшенный ветками омелы. Горящие свечи отражаются в блеске глаз, видных под плотно прилегающими венецианскими карнавальными масками, закрывающими большую часть лиц. Вероника, в темно-синем бархатном платье, с розовыми лентами в волосах, весело щебечет о чем-то со своей подругой Сибиллой, которая явно ее не слушает, блуждая взглядом по залу. — Маска, я вас узнал, — тихо произносит Филипп, приблизившись к ним. — Не уделите мне несколько минут? Ореховые, с зеленоватыми пятнышками глаза Вероники оживают, вспыхивают от удовольствия и улыбаются ему, очевидно вторя губам, скрытым от взора. — Как? Вы здесь? Я не сплю? — она легонько касается его рукой, затянутой в белую перчатку. — Идемте в оранжерею, там можно поговорить без страха, что нас услышат. Они выходят в боковую дверь, ведущую в зимний сад, а оттуда — в просторное застекленное помещение с апельсиновыми и лимонными деревьями, где специально поддерживается тепло. — Я хотел открыть вам один важный секрет, но вы обещайте, что сохраните его, — негромко произносит Филипп, чувствуя себя неловко перед четырнадцатилетним подростком, по уши в него влюбленным. Он не может говорить о медальоне и Грейс. Во всяком случае, не сегодня, не сейчас. Потом, однажды. — Я не стажируюсь в Европе, как вам говорил мой отец и ваш брат, я теперь живу в будущем. — В будущем? С помощью маховика времени вы попали в будущее, сэр? Но как? — Сложная история. Но я имею возможность возвращаться два раза в год: на Рождество и летом, так что при желании мы с вами увидимся, я не прощаюсь навсегда, — произносит он тихо. Сильвер, забежав в оранжерею за ними, обнюхивает его и, приветствуя, виляет хвостом. — Замечательная новость, сэр, — Вероника стискивает руки, но голос ее не дрожит. Даже в свои четырнадцать она не желает показывать, что ей так трудно с ним прощаться, и что теперь между ними лежат два с лишним столетия. У нее есть чувство собственного достоинства, и это много значит для женщины ее эпохи. Филиппу это внезапно нравится. Погладив пса, он спрашивает: — И вас это не пугает? — Пугает? Нисколько. — Там все иначе устроено, совсем иначе, там я смогу лечить те случаи, что здесь абсолютно смертельны. Я хочу спасать жизни, мисс Блэк. Огорчение в ее взгляде борется с восхищением. — О, я вами горжусь, сэр! Меня очень увлекает ваша профессия, и то, с каким рвением вы к ней относитесь. Я бы только хотела надеяться, что со всеми заботами и... новыми... знакомствами... вы не забудете о нашей дружбе. Филипп качает головой. — Поверьте, мне совершенно некогда заводить знакомства. — О, тогда я спокойна, — слова облегчения вырываются у нее помимо воли, но она тут же сердится на себя за свою несдержанность и добавляет: — Я имела в виду, что тогда у вас останется гораздо больше времени изучать науки. — Разумеется. Позволите пригласить вас на танец? — Мне нельзя. Танцуют только большие, взрослые, а мне не разрешено еще танцевать на таких приемах, — глаза ее наполняются досадой. — Но если желаете, то вы вольны пригласить любую барышню. Баронесса Сассекс с дочерьми приехала, так обе красавицы. — Увольте. Тогда я тоже воздержусь от танцев, — возражает Филипп со смехом и протягивает ей согнутую в локте руку. — Обопритесь на меня. Предлагаю найти самые вкусные угощения и от души ими полакомиться. Весь оставшийся вечер к радости Вероники он не покидает ее общества, только наблюдая за счастливыми родителями, танцующими, разговаривающими и занятыми больше друг другом, чем окружающими. И уже в поздний час отходит в сторону, чтобы поговорить с четой Малфоев об их сыне и поделиться новостями. На следующий день, ранним утром, Филипп навещает бенедиктинский монастырь: тот самый, в котором он когда-то давно сам едва не стал монахом. Внеся пожертвование, Филипп проходит вслед за сопровождающим его братом Джеральдом в коричневой рясе в пустую столовую и остается наедине с бывшим архиепископом. Филипп рассказывает ему всю правду, как она есть, не видя смысла лгать, и рассказ длится долго, но дядя выслушивает его внимательно, изредка хмурясь и порой поглядывая на распятие, висящее над местом аббата. — Я просто хотел, чтобы вы обо всем узнали, потому как несмотря на некоторые недопонимания, вы заменили мне отца в мои юные годы, вы дали мне возможность учиться, и я питаю к вам огромное уважение, без вас я бы не обрел внутри себя те силы, что имею, — признается Филипп. — И я страшно виноват перед вами за смерть Джеммы, этот грех мне невозможно искупить. Бывший архиепископ смотрит на него ласково. — Милый мальчик, ты меня одновременно и безмерно обрадовал, и сильно обеспокоил. То, что ты обрел семью, нашел способ проявить свой талант, великолепно, и греет мое старое сердце. Но твои слова о грехе, твоя магия, неизведанная никем, страшит его. Ты уверен, что тот старик из будущего поможет тебе разобраться с ней? — Я так полагаю, дядя. — Хм! Ну, дай-то бог, как говорится, дай-то бог. Что до Джеммы... Молись о ее душе, мальчик, молись усердно да память чти, но себя ты простить должен. Знаю, что по неопытности и твоей, и своей она погибла, господь к себе забрал. Она погибла, чтобы ты жил, но жил достойно. Помни об этом, а еще о том, что соблазнов в жизни — великое множество, и в разной форме они являются нам, даже в форме благих помыслов, потому как только истинное добро не требует вознаграждения, а ежели ради выгоды его делаешь, хоть самой благой, то и до адских врат дойти можешь. — Отец с вами солидарен, ваше преосвященство. — Отец твой человек, познавший много горестей, он на жизнь смотрит широко открытыми глазами, — бывший архиепископ поглаживает седую бороду. — Пожалуй, приглашу его к себе побеседовать. Нам с ним есть о чем поговорить, вот хотя бы о тебе. ...Вернувшись в двадцать первый век первого января, Филипп немедленно принимается за переезд в особняк Принцев, так как в университете их отпускают на двухнедельные каникулы. Процесс переселения занимает недолгое время: личных вещей у Филиппа немного, зато книг — приличное количество, но на помощь ему с готовностью приходит тетя Джинни, помогая все ровно и красиво сложить, а Тиа переносит коробки в особняк. Кикимер пытается познакомиться с эльфийкой, но та слишком застенчива и предпочитает быстро исчезнуть. Старик Уолтер встречает его ворчанием, плывя по воздуху навстречу к нему в своем потертом инвалидном кресле: — Бросил на Рождество, чертенок! Что, хорошо провел время? — Да, сэр. — И не стыдится признаться! А я ведь скучал. Привязался я к тебе, может, и от безысходности, а может потому, что ты мне меня напоминаешь в молодости. Подарок-то мне привез? — О, конечно. С прошедшим Рождеством, сэр. Филипп достает из кармана черную коробочку и протягивает ее старику. Тот, довольно почмокав губами, торопливо развязывает белую атласную ленту и отбрасывает крышечку в сторону. Две золотые запонки с аметистами кажутся самыми шикарными вещами в скромной гостиной. Уолтер взмахивает палочкой, и украшение прикрепляется к его желтоватым манжетам. — Принцем родился, Принцем и умру, — ехидно произносит он и подмигивает Филиппу. — Спасибо, дружок, ценю твою заботу... Он резко замолкает и хватается пальцами за горло, надрывно кашляя. Филипп, бросив вечерний выпуск "Пророка", доставленного недавно филином для дедушки, мгновенно оказывается возле него и, наставив кончик палочки на горло, шепчет кровоостанавливающее и обезболивающее заклинание. — Благодарю, благодарю, — часто дыша, произносит Уолтер и выпрямляется. — Полегчало. Без тебя я бы долго мучился, я раньше сутки в себя прийти не мог, а так хоть боль стремительно уходит. Но все равно недолго мне осталось, уйду скоро к праотцам. Филипп устало сжимает губы. — Нет, мы еще поборемся за ваше здоровье, сэр. — Не стоит перетруждать себя, дорогой мой мальчик. У тебя своих дел полно, вот ими и занимайся. Как помру, ты здесь все обустрой по-своему, я тебе все свои средства завещаю, там не ахти какая сумма, но около пяти тысяч галлеонов наберется. Все, что осталось от былого величия Принцев. Говорил я, когда закат-то наш начался? — Нет, сэр. — Тиа! — старик хлопает в ладоши, и перед ним сразу возникает эльфийка. — Подай нам праздничный ужин в столовую, да принеси мои дневники из кладовой. Если пыльные, так в порядок приведи сперва. Я, Филипп, рассказывать не мастер, ты уж лучше мои записи изучи, когда момент нужный подвернется. Я всю историю рода изучил да в дневниках изложил, сам уж мало что помню, разве что кризис семейного положения пришелся на начало прошлого века. Мы чистокровные, а быть чистокровным — не самая простая задача. ...Теперь, когда мама вернулась в восемнадцатый век к отцу, Филипп чувствует некоторое не то чтобы облегчение, но возможность расправить плечи и быть собой без необходимости держать лицо, чтобы не огорчать ее. Мама слишком переживала о том, как он устроится, поэтому ему не хотелось делиться с ней трудностями в общении с однокурсниками, ему хотелось показать, что он прекрасно справляется, иначе она бы так и держала его за руку, оставаясь рядом, а ему, напротив, хочется, чтобы родители наконец обрели друг друга и не расставались. Вместо этого Филипп идет за помощью к дяде Гарри. Усевшись за столик в магазине мороженого Флориана Фортескью с двумя порциями фисташкового и шоколадного лакомства, они некоторое время молча едят, глядя на прохожих за стеклом. Попасть в Косой переулок стало сложнее, вход теперь открыли с другой стороны, и "Дырявый котел" стал терять посетителей. — Мне скоро тридцать, а я до сих пор обожаю сладости, вот она, травма детства, — смеется дядя Гарри, отодвигая от себя пустой стаканчик. — Что случилось? — Ничего особенного. Просто постоянно чувствую себя лишним. — Филипп тянется к салфеткам. — Вчера я согласился сходить с однокурсницей в кино, в начале мы просто разговаривали об университете и новом семестре, а на середине фильма она вдруг разозлилась, назвала меня монахом и чудаком и просто ушла. Что я сделал не так? — А где вы сидели? — На последнем ряду. Дядя Гарри беззлобно смеется. — О, крестник, ты еще многого не знаешь. Это ведь места для поцелуев. Твоя однокурсница рассчитывала на маленькое романтическое приключение, а ты увлекся какими-нибудь искривлениями носовой перегородки. Филипп густо краснеет. Чертов двадцать первый век! Ему бы и в голову не пришло, что от него ждут подобного поведения. — Целоваться на виду у всех? — спрашивает он недоверчиво. — Здесь так принято? — Вполне. Тем более, другие заняты просмотром фильма, — дядя Гарри хитро подмигивает. — Я и сам однажды поцеловал Джинни перед всем факультетом. Но речь шла, полагаю, о чем-то большем, чем простой поцелуй. — Боже! Я никогда к этому не привыкну. И поскольку я не распознаю эти глупые сигналы, то действительно выгляжу полным дураком. Дядя Гарри вздыхает и подается вперед, положив руки на стол. — Я тебя отлично понимаю, Филипп. Я и сам долгое время чувствовал себя не таким, будто бы умалишенным, а когда узнал, что отправлюсь в школу волшебников, растерялся еще больше. И на первом году обучения мне пришлось бы нелегко, но благодаря Рону я постепенно освоился, без него, конечно, мне пришлось бы совсем туго. В конечном итоге ты привыкнешь, начнешь понимать все механизмы общества, но своим в нем стать не так и просто. У тебя есть друзья? — Нет, другом я бы никого не назвал, но я не тот человек, у которого заводятся друзья в принципе. Скорее, приятели, — Филипп пожимает плечами. — Я слишком серьезно отношусь к дружбе, а люди не ценят подобное, им такое не нужно. Кроме того, я вечно занят. Есть один однокурсник, Лео, мы с ним часто делаем разные проекты вместе, и у нас общие взгляды на многие вещи. Но я бы не назвал его настоящим другом. Дядя Гарри левитирует грязные стаканчики к мусорной корзине. — Вот и держись его. Попробуй подружиться, если он хороший человек. Начнешь понемногу доверять ему, ходить на пикники, в музеи или что-нибудь в этом роде, тогда у тебя появится кто-то твоего возраста и в сфере твоих интересов, с кем легко и свободно. Кто знает, это может и в дружбу перерасти. Не закрывайся в себе, не превращайся в отца. Ничего хорошего для тебя в этом нет: ты не зельевар в собственной аптеке, ты будущий врач, а умение приобретать связи и общаться очень важно в твоей профессии. Филипп находит его слова справедливыми. — Спасибо, сэр, вы правы. Лео как раз приглашал меня провести завтрашний полдень у него в гостях, и я думаю, что не откажусь. Его семья живет под Сент-Олбансом, и у них хорошая библиотека. ...Старик Уолтер умирает в мае, в один из тех солнечных дней, что уже обещают лето, а нежная голубизна неба радует глаз своей чистотой. Он уходит тихо: болезненно вдыхает воздух из приоткрытого в кабинете окна и оседает в своем кресле, уронив голову на худую и немощную грудь. Особняк переходит во владение Филиппа.Элизабет
Мать зло взбивает пальцами свои иссиня-черные вьющиеся волосы, напоминая в это мгновение раздраженную Медузу Горгону. — Недооценила я девчонку Боунс, недооценила. Видно, теряю хватку, но и неудивительно: личико у мадемуазель ангельское, а внутри — настоящая стерва. Впрочем, яблоко от яблоньки всегда недалеко падает. А юнец Принц то и дело о ней говорит, упоминает, да в хорошем свете, а ведь он мой протеже. Мальчик не промах, смекалку имеет, но в женщинах ничего не смыслит, хотя, возможно, и к лучшему. Ему легко вложить в голову нужные мысли. Элизабет недоуменно приподнимает брови: — Мама, что вы задумали? — Женить его поскорее. Полагаю, миссис Принц ничего не возразит: ее дочери четырнадцать, ей лишние пересуды не нужны. — Но Сибилле только-только исполнится пятнадцать в октябре, побойтесь бога. Мама кривит тонкие губы. — Кто тебе сказал, что я собираюсь женить его на сиротке Боунс? Брось. Такая мысль и в голову мне не придет. В Лондоне сыщется десяток достойных девиц на выданье из прекрасных семей и нашего круга, да еще и неплохих волшебниц. — Вы неправы. Блэки в любом случае дадут за нее хорошее приданое, иначе на их имя ляжет пятно позора и повредит репутацию. Пожилая леди Блэк и так приложила огромные усилия, чтобы замять слухи о том, почему Айрис Пруэтт на самом деле вышла замуж за ее старшего сына. Представляю, как трудно было заставить Саффолков прикусить язык. Мама смотрит на нее с любопытством. — Ты весьма наблюдательна, дитя мое. — Я не поддерживаю идею браков против воли обеих сторон, — серьезно произносит Элизабет, поправляя накидку на плечах. — Отсюда вся мерзость и появляется: измены, кутежи, куртизанки, несчастные жены, вынужденные заводить тайных любовников. Вы скажете, что привязанность и страсть рано или поздно утихнет, пускай, но все же между супругами хотя бы на некоторый период воцаряется гармония и счастье. А месяцы помолвки, если оба влюблены? Блаженство! Предвкушение, ожидание, нежность — нельзя насильно лишать молодых людей этого без необходимости, если только уберечь от рокового шага. Мать скептически отзывается: — А ты, оказывается, романтичная особа. И я такой однажды была, очень короткое, счастливое время. — Вы девочку не трогайте, — Элизабет хмурится, запахивая накидку плотнее. — В самом деле, Фрэнка она потеряла из-за меня, хоть я и косвенно причастна к его гибели. А Фрэнка она любила до обожания и смерть родителей трагически перенесла. Мать берет из вазы веточку черного винограда. — Девица далеко пойдет, если рога ей не обломают, только, боюсь, аптекарь на ее сторону встанет, потому как Боунса уважает, да разум ее смутит. Однако вмешиваться в их отношения я не стану: Снейп — человек опасный, с секретом. Элизабет равнодушно дергает плечом. — Вы легко раздавили бы его, ежели захотели. — Не спеши судить, милая. Аптекарь Снейп имеет несколько козырей за пазухой, причем некоторые из них я принесла ему лично на блюдечке. У меня есть только Георг и Маргарита, а у него — помимо Георга — вездесущий Блэк, премьер-министр Диггори, судья Паркинсон в Визенгамоте, Малфой, умноженный вдвое, бывший архиепископ — старый хитрый лис, и жена. Боюсь, чаши весов склоняются не в мою сторону, кроме того, он действительно гениальный зельевар. Нет, дорогое дитя, этого человека следует иметь исключительно в своих сторонниках. Я найду способ избавиться от девчонки не пересекаясь с ним, если уж мы говорим о крайних мерах. Элизабет маленькими шажочками приближается к огромному зеркалу в бронзовой раме, выполненной в стиле барокко, и придирчиво рассматривает себя. Да, она бесспорно стала выглядеть здоровее, чем раньше, и по собственным ощущениям — крепче. Если зелье студента подействует, она подарит дитя и себе, и Корвину. — Крайние меры наступят, если Сибилла вздумает ступить на землю колоний, — вслух произносит она. — До тех пор она для меня не опасна. — А ты заметила слабую рябь на воде? Рано или поздно ваши колонии начнут поднимать голову. Я слышала, о чем говорит твой Франклин за спиной губернатора. Кружок вольнодумцев понемногу разрастается, коли мгновенно не выдернешь с корнем, а сорняков столько рвать — рук не хватит. Впрочем, до настоящей революции еще далеко, да и кто знает, случится ли она. Элизабет щурится. — Вы говорите так, словно что-то знаете. — Брось. Что я могу знать? — Мне не нравится ваша знакомая, миссис Скитер. Откуда она взялась? Она — ваш шпион при дворе? — Многие знания, многие печали, дитя. Ты, кажется, собиралась навестить какую-то знакомую? Экипаж сейчас подадут. Элизабет сердито передергивает плечами. И вечно эти дворцовые интриги! Сплетни, недомолвки, полутона — игра, которую она на дух не переносит. Нет, определенно, их общество в Филадельфии приятнее и приземленнее, оно занято насущными вопросами, а не исключительно интригами и борьбой за власть. Трясясь в экипаже и рассматривая столичные улицы, Элизабет в полудреме размышляет, что Сибилла нисколько ее не разочаровала и не удивила, наоборот: она сама твердила девочке, что за справедливость и добро необходимо бороться, и ее уроки не прошли даром. Дернув ленту колокольчика и прося кучера остановиться, Элизабет сверяется с адресом на табличке дома и приоткрывает дверцу экипажа. Эмили Крессвел встречает ее радушно, но сквозь вежливость угадывается некоторая ее отстраненность и холодность. — Настоящая леди, — ровным тоном произносит Эмили, пропуская Элизабет в скромную гостиную, и едва касается протянутой для приветствия ладони. — Уж и не знаю, прилично ли мне принимать тебя здесь и прилично ли тебе находиться в моей лачуге. Отец хоть и получил место получше, но жалование осталось прежним, лучше обустроиться никак не получается. — Дорогая, не говори вздор, — Элизабет делает шаг и обнимает ее. Эмили пахнет свечами и травами, дешевым мылом. — Мы столько всего пережили вместе, что будто сестры, и потом, твой домик хоть и небогат, но зато в нем есть душа. Он приятнее, чем все дворцы. Эмили чуть склоняет голову, и видно, что она не согласна с услышанным и не верит ему. — Ты некрасиво поступила с Фрэнком. Я долго укоряла себя за то, что не остановила тебя в ту ночь. Как вспомню его лицо... Он совсем был потерян, Лиззи. Бедный, бедный Фрэнк. Элизабет с раздражением поводит плечом. — Фрэнка давно нет, Эмили. Пожалуйста, давай не будем о нем разговаривать. Я считаю, что поступила так, как должна была поступить. Кем бы я сейчас была, не отправься я тогда в колонии? Женой шпиона и журналистишки, вечно рискующего собой. Ты не все знаешь о Фрэнке, далеко не все, так что не спеши меня осуждать. Как ты сама поживаешь? — Как и раньше: помогаю отцу в приходе, работаю в церковной школе. — Эмили явно чувствует себя неуютно, сидя напротив нее. Ее простое коричневое платье из грубоватого сукна подсказывает, что ее положение в обществе ничуть не улучшилось. — Знакомый викарий отца, господин Даллес, сделал мне предложение, в октябре я выхожу замуж и уезжаю в его приход в Хартфордшире. — Ты его любишь? — Уважаю. В моем случае, Лиззи, любовь на первом месте не стоит, а человек он достойный, надежный, респектабельный, уж не очень молод, конечно, так значит, и опыта поболе моего в жизни. — Не молод? Сколько же ему лет? — Около сорока пяти. — Слава богу, не шестьдесят. Тогда бы уж я точно постаралась отговорить тебя от этого нелепого шага. Эмили натянуто улыбается, и Элизабет понимает, что подруга больше не видит в ней родственную душу, что они разошлись, и разошлись бесповоротно. — Я что-то хотела тебе передать, да память у меня плохая стала после того ранения, — Эмили отчаянно трет переносицу. — А! Человек один тебя разыскивал, знатный человек, но попавший в беду. Я сказала, что тебя в городе нет, ни в столице, ни в Йорке, где мы раньше жили. Я помню, ты просила никому не говорить о колониях, но он буквально умолял меня на коленях, говорил, что ищет свою дочь. Ведь ты не можешь быть его дочерью? Элизабет поднимается со скрипучего стула и взволнованно проходится по комнате, шурша платьем и стуча каблучками модных туфелек. — Когда это было, Эмили? Когда? — Года полтора назад, наверное. — Полтора! И как же выглядел тот мужчина? Ты запомнила? — Скверно. Как человек, потерявший хорошее состояние, но еще не привыкший к своей потере. Но он явно из знатных, не из простых, уж по манере разговора понятно. Едва дослушал меня, да бросился вон... Неужто тебя ищет? Элизабет не отвечает, закусив губу и осмысливая услышанное. Бросился вон! Значит, торопился навстречу суровому океану, по ту сторону которого находится его дочь. Что она скажет ему, если нечаянно встретит? Но встретит ли? Прошло столько времени, но до Филадельфии он так и не добрался, а ведь найти ее не так уж и сложно: имя директрисы женских школ во всех северных колониях на слуху. — Благодарю тебя за новости, милая, да за приятную встречу, — тепло произносит Элизабет и обнимает подругу. — Надеюсь, не последний раз видимся. "Персефона" отчаливает из Глазго три недели спустя, и Гилберт, обернувшись на стоящую на причале Мэри в розовом атласном платье, машущую платком, легко и живо взбегает на капитанский мостик. — И долго ей, бедняжке, ждать тебя в этот раз, брат? — Элизабет поправляет шляпку так, чтобы солнце не светило в лицо. — Незавидная участь жены моряка. Гилберт весело смеется. — О, она счастлива, поверь. Когда я дома, она окружена моей лаской, когда я рассекаю воды на своей "Персефоне", Мэри помнит о ласке, и нежные воспоминания эти помогают ей дождаться моего возвращения. Мы свидимся через два месяца, не такой уж и долгий срок. Зато радость и страсть нашей встречи никогда не угасает. Элизабет скептически хмыкает. Мэри, конечно, тайно переживает о том, чем занят ее благоверный посреди океана, но ее непоколебимая вера в его честность придает ей сил и терпения. Забот у нее множество: дом с садом, дети и сельский люд, и порой отсутствие мужчины идет даже во благо, ведь дела спорятся быстрее, если ночи не полны утомительных любовных наслаждений. Элизабет хорошо помнит утро, в которое она заглянула к Розье раньше привычного по срочному вопросу о школе, и Мэри, сонная, с румянцем на щеках, смущенно сказала, что сперва ночью "проснулась маленькая, а потом Гилберт нежность проявил, раз уж не спится", так что она собирается пить кофий, иначе и до полудня не дотянет, уснет на ходу. Спустя неделю после отправления "Персефоны" дозорный сообщает, что прямо по курсу — подозрительный фрегат, движущийся прямо на них. Гилберт несколько долгих минут рассматривает судно в подзорную трубу, а потом мрачно, но отрывисто произносит, обращаясь к своему квотермейстеру: — Пираты. Митчелл, срочно передайте лейтенанту Роджерсу, что его молодцы встанут на нашу защиту, потому что моих людей не хватит. Мы — торговое судно, а не военный корабль. Элизабет обеспокоенно кутается в плащ, вопросительно взглянув на брата. — Ты спустишься в трюм и используешь дезиллюминационное заклинание, — настойчиво произносит тот. Насколько он мил и нежен рядом с Мэри, настолько же суров и сосредоточен на корабле. — Если удача нам не улыбнется, и я с командой погибну, попробуй добраться до порта. И без глупостей, пожалуйста. Второй раз тебе не удастся меня спасти. Однако удача оказывается на стороне "Персефоны": пиратство, почти угасшее лет десять назад, теперь вновь поднимает голову благодаря войнам между странами, в надежде поживиться как ценными товарами, так и оружием, но численность разбойников невелика. Дождавшись, когда шум сражения стихнет, Элизабет поднимается на верхнюю палубу, пахнущую порохом, покрытую кровью и брошенными ружьями, пистолетами и шпагами. Команда Гилберта вместе с людьми лейтенанта Роджерса уже приступает к казни тех пиратов, кто не погиб в сражении. Один за другим пираты отправляются на рею, и петля навечно прекращает их существование, зло и жестоко обвиваясь вокруг шеи. — Мисс, — хриплый голос заставляет Элизабет дрогнуть и оторвать глаза от очередного подрагивающего тела. — Мисс, вы случайно не служили однажды гувернанткой в доме господина Гринграсса и Блэка? Мужчина лет пятидесяти, с поседевшей спутанной бородой, в грязной окровавленной рубахе, смотрит на нее жадно и пристально, словно пытаясь что-то разглядеть. Щеки его впалые, губы сухие и потрескавшиеся, и весь его облик наводит на мысль о лишениях, что он терпел долгое время. — Мы знакомы? — спрашивает Элизабет невозмутимо и выпрямляется, чувствуя себя неуютно. — Да, я когда-то занималась с девочками Блэков и Гринграссов. Что вам до того? Мужчина издает не то ликующий, не то страдальческий вопль и падает перед ней на колени. Ее будто пронзает молния, и Элизабет вдруг понимает, осознает, что он сейчас скажет, и ей становится страшно, и она не желает слышать эти слова, которые перечеркнут ее жизнь надвое, но она не в силах его остановить. Все, что она может — стоять неподвижно, замерев, и касаться немилосердно дрожащей ладонью его русых с проседью волос. — Господь милосердный, благодарю тебя, ибо я наконец нашел свою дочь. И отец, такой незнакомый и чужой, обняв ее ноги, утыкается лицом в складки ее серого платья.
