Когда приближается гроза

Филипп

      Отец быстро поднимается на ноги и смотрит на него подозрительно, словно не до конца осознавая смысл услышанных слов.       — Ты захотел, чтобы он исчез? И все?       Филипп достает из кармана платок и вытирает кровь, текущую из носа.       — Именно.       — Дьявольщина какая-то, иначе и не скажешь. — Отец недовольно хмурится, потом задумчиво добавляет: — То есть получается, ты применил заклинание очищения — и Шарм испарился. Вопрос только, куда. Ты отправил его в какое-нибудь определенное место, откуда он не выберется?       — Нет. Я просто хотел, чтобы он перестал существовать.       — Вздор. Подобное невозможно.       — Честно говоря, я и сам не понимаю, что происходит, но Фабиан предлагал мне помощь в управлении своей силой, предлагал стать моим учителем. — Филипп недоуменно пожимает плечами. — Разумеется, я отказался, но нельзя игнорировать тот факт, что я действительно обладаю какой-то особой магией. Если я не научусь ей управлять...       Страшный вопль Грейс раздается над их головами.       Отец сосредоточенно произносит:       — Сражение еще не закончено, хоть мы временно и избавились от Шарма. Не мог же ты с самом деле уничтожить его одним лишь желанием? Черт подери, возможно, нам в самом деле придется обратиться к Дамблдору, хотя я считаю это крайней мерой. Сейчас нам придется столкнуться с Грейс, и столкновение неизбежно. Ты готов? Используем смертельное заклинание — вместе. Она слаба, но с ней необходимо покончить.       Филипп нервно приподнимает брови:       — Ты говорил, что Грейс окружена мракоборцами и находится в ловушке.       — Я блефовал.       — Фабиан предупредил меня, что я не должен касаться крови Грейс.       — Любопытно. Очевидно, ты и Грейс как-то связаны, но сомневаюсь, что Шарм знал, каким конкретно образом...       С потолка вдруг обрушивается ливень из горячей крови, и Филипп неожиданно для себя оказывается в пустой гостиной. Отца рядом нет, только звенящая тишина наполняет комнату. Сквозь распахнувшиеся двери с золотыми ручками проходит Грейс: вся кожа ее покрыта кровавой пленкой, волосы повисли сосульками, белки ее глаз яркого алого цвета, и за ней тянется красноватый шлейф платья, оставляя мокрые бордовые следы.       — Дорогой мой мальчик, — нежно произносит она и невольно касается шрама на лице, — наконец мы встретились наедине, и нам никто не помешает. Палочка тебе уже не понадобится, поверь мне.       Очевидно, они оба находятся в некой созданной Грейс реальности, которая либо существует отдельно, либо параллельно настоящей. Филипп пытается сопротивляться, скинуть чары, но Грейс загадочно улыбается, и все его тело мгновенно немеет, вновь прирастает к земле, отказываясь подчиняться: ее магия другая, сложная, сильная, непохожая на магию Фабиана.       — Дорогой, видишь ли, из-за выстрела твоей матери из того самого проклятого пистолета я умираю, и мне нужна твоя кровь... Капля твоей крови. Вот только она нужна мне добровольно — конечно, я могу принести тебя в жертву, но кровь обещанного, отданная добровольно, от души, невероятно эффективна.       — С чего вы взяли, что я — обещанный? Барон Селвин говорил, что кровь невозможно отличить.       Морщинистые губы Грейс вытягиваются в усмешку.       — Барон Селвин, разумеется, прав, но лишь теоретически. Мы говорили с ним о возможных различиях между двумя особенными детьми, и я теперь вижу, что некоторые теории вполне имеют право на существование. Кроме того, я прожила многие годы рядом с обещанной и, как я думала, обещанным. Фабиан достиг небывалых высот во многих сферах исключительно благодаря мне. Да, я теперь понимаю, что он обхитрил меня, но ты справился с ним, а справиться с таким искусным волшебником под силу только обещанному.       — Я все равно не понимаю разницу. И думаю, вы ошибаетесь или намеренно лжете.       — О, я отдам тебе те бумаги с теориями и выводами, что барон передал мне до своей смерти... Занятное чтение, ничего не скажешь. Пойми: Фабиан родился, чтобы тебе помешать. Ты же родился, чтобы изменить мир. И не обязательно огнем и мечом. Я не разделяю идеи убийства ради убийства, да и потом: преуспеть можно не только сидя в кресле премьер-министра, верно? Скальпель в руках опытного врача и сотни спасенных жизней принесут ему мировую славу и власть, только несколько иного типа. Люди давно борются с раковыми опухолями — и изобретение лечения перевернет судьбы тысяч пациентов. — Грейс говорит монотонно, ласковым полушепотом, делая вид, что просто беседует с ним. — Однако маги и магглы обязаны сосуществовать бок о бок, чтобы достичь наибольших высот во всем, чем занимаются. Отмена Статута не безболезненна, понимаю, и без жертв никак не обойтись, но такое сосуществование естественно, натурально. Вспомни, что наши с тобой предки пришли в Великобританию с самим Вильгельмом Завоевателем. Нас почитали и уважали, а теперь же считают за сумасшедших, желают уничтожить. Разве не пора покончить с этим? У власти должны находиться волшебники и управлять страной наравне с магглами, а мы прячемся за Статутом в подполье, как прокаженные изгои, хотя ничем не заслужили подобное существование и обращение. Неужели тебе самому не претит это?       Филипп не находится с ответом. Он никогда не задумывался всерьез о возможности работать в мире магглов, используя магию открыто: это изменило бы сам подход к работе и медицине в целом, кроме того, возможно было бы сочетать разные методы. Бесспорно, идея любопытная, но требует тщательного обдумывания. Серьезные решения не принимаются мгновенно.       — Что же вы хотите от меня?       — Милосердия.       — Боюсь, истинная суть этого слова вам чужда.       Грейс ласково проводит ладонью по его волосам.       — Жизнь за жизнь — так говорят. Ты христианин, а христиане умеют вознаграждать за благие дела. Однажды я спасла жизнь твоей матери. Теперь я жду, что ты спасешь мою и дашь мне право на счастье. Не так уж и много, правда?       — Вы хотите родить ребенка, я понимаю. Но вы вампир, мадам Яксли, вампиры не способны зачать, так что все усилия бесплодны.       — Отнюдь. Маленький мальчик, как много ты еще не знаешь! У тебя есть медальон Ланселота и ты сам — большего и не требуется. — Она приоткрывает воротничок рубашки, расстегивает одну пуговицу. — Кроме, пожалуй, желания мне помочь. Сострадание должно быть тебе присуще, его усердно воспитывают в семинариях.       Неужели ты откажешь в просьбе несчастной? Господь покарает тебя, мальчик. Он учит быть добрым к любому существу.       Филипп спокойно отвечает:       — Вы не имеете права говорить от лица господа. Кроме того, я вам не доверяю: кто знает, что за дитя появится у вас, если вообще может появиться, и кто станет его отцом. Я не уверен, что мир готов ко встрече с антихристом.       — Упрямец! Впрочем, я возьму свое сама, — скучающим голосом с примесью ярости произносит Грейс. — Я растила мою красавицу Флору, но из-за твоего отца и мерзавца Блэка вынуждена была покинуть Англию, а любимицу дочь отправить в далекое будущее. Я даже не знаю, где она и сколько ей теперь лет. Посланец был убит мракоборцами до того, как связался со мной. А ведь девочка — избранная. А что до отцовства — я всегда могу взять твое семя, так даже выйдет надежнее. Сколько лет ты уже хранишь себя, не притрагиваясь к женщинам? О, сокровищница переполнена крайне благодатным даром. Но сперва...       Ее длинные бледные пальцы отчаянно стискивают медальон Ланселота, и тот испускает золотистый свет, нагревается, обжигая цепочкой и шею Филиппа, и саму Грейс. Она шипит, но продолжает бормотать какое-то неразборчивое заклинание, от которого у него в висках сильно шумит и кипит кровь.       — Добровольно не поможешь мне — умрешь, угаснешь, пусть не мгновенно, — предостерегает Грейс, на секунду отпуская медальон. — Любовь, мальчик, страшная сила, и если заклинание подействует, то обернется против тебя, а вся вековая любовь достанется мне... И моему ребенку...       Филипп молча пытается освободиться, представить, что Грейс исчезает, но без палочки ничего не выходит. Он только начал нащупывать магию внутри себя и пока совершенно не понимает, как ее использовать.       Грейс проводит острым ногтем по его щеке и, приложив палец к выступившей капли из царапины, касается им медальона. Раздается треск, и Грейс резко отбрасывает в сторону, а Филипп едва не теряет сознание от мощной волны жара, поднимающейся изнутри.       Медальон Ланселота знает, что из него хотят вытянуть всю любовь, что копилась там веками, но отчего-то не разлетается на кусочки, только потухает и вдруг становится ледяным. Однако Грейс почти удается получить то, о чем она мечтала: ее кожа приобретает розоватый цвет, впалые щеки становятся румяными, лицо молодеет, шрам исчезает, и она, стремительно бросившись к Филиппу, вновь хватается за медальон, продолжая бормотать заклинание.       Если она закончит ритуал, он сам умрет, а Грейс обретет ту самую надежду, о которой мечтала столетиями. Имеет ли она право на то милосердие, о котором просит? Да, когда-то имела, но не теперь: на руках ее кровь множества убитых людей. И все же... первоначальной причиной тому была боль. Та Грейс, которую когда-то отвергли, в самом деле заслуживала сострадания. И на несколько секунд ему становится жаль ее. Ему вдруг видится сквозь золотистую пелену хрупкая девушка с тонкими чертами лица, испуганная и потерянная, с уродливым кровоточащим шрамом, разрезающим лицо.       — Что это за чертовщина? — вдруг с яростью произносит Яксли, закрывая глаза ладонью. — Какой яркий свет!       И в это же мгновение звучит выстрел. Филипп, едва держащийся на ногах, с трудом оборачивается: золотистая пелена, окутывающая их с Яксли, спадает, и напротив них стоят отец и мама рядом с пожилой женщиной, выглядящей как дряхлая старуха из страшных детских сказок.       Беата Мракс.       Но пуля, застряв в горле Грейс, не причиняет ей никакого вреда. Часть силы медальона, впитанная ей, магия вампира и опыт дают ей огромное преимущество даже перед Фабианом, не говоря уже обо всех прочих противниках. Медленно развернувшись, она одним взмахом руки отбрасывает в сторону отца, вставшего между ней и матерью, другим пригвождает к месту подоспевших Кингсли, дядю Гарри, Рона, Драко и еще троих незнакомых Филиппу мракоборцев.       — И ты еще говоришь о какой-то эффективности отдела! — ворчит Рон, закатывая глаза. — Да вы с сумасшедшей теткой справиться не в силах. Мадам! Я по-прежнему повторю, что Англии вам не видать. Ваши сторонники захвачены и сейчас на пути в камеры Визенгамота. Вы остались одна, как я вам и предрекал. Все эти ваши коммунистические... м-м-м... идеалы до добра не довели. Монархия, пятичасовой чай и классовая борьба — мы сознательно сохраняем традиции, хорошо это или плохо. И мы готовы за них сражаться.       Грейс же вприщур смотрит на Драко и с отвращением произносит:       — Предательство, господин Малфой, самое худшее из преступлений. Ваша семья предала меня и в прошлом, теперь же дерзко предает в настоящем. Думаю, вам стоит послужить примером, что такой поступок наказуем и порицаем.       Она приподнимает палочку, указывая кончиком в сердце Драко, и тот, пошатнувшись, хватается за грудь и хрипит. Из ушей и рта у него идет кровь. Если ничего не предпринять, он погибнет через несколько минут, потому что ранен изнутри.       — Гермиона, быстрее! — восклицает дядя Гарри, поворачиваясь. — У нас нет времени на подготовку, Мерлина ради...       Мать надрезает ладонь заклинанием, морщась, и Беата вторит ее движению.       — В крови твоей матери кровь василиска... — шепчет Грейс и разом мрачнеет, вновь направляя палочку на врагов, но мракоборцы слаженно отражают удар, прикрывая собой обеих женщин.— Если они объединятся с Беатой... О, мальчик, ты должен, обязан помочь мне! Я очень много страдала, если бы я... Если бы я смогла вернуться в тот злополучный вечер нападения... Если бы ты смог отправить меня туда! Я бы исправила все, клянусь. Я бы выбрала смертный путь.       Но Филипп краем глаза смотрит на отца: тот приоткрывает разум, напоминая о крошечной пробирке, лежащей в его кармане. Кровь сирены еще осталась в ней после того, как ею протерли пули.       И сердце начинает лихорадочно биться. Что, если он воспользуется невербальной магией и соединит кровь из пробирки с кровью матери и Беаты? Тогда у Яксли не останется никаких шансов.       — Как вам удалось меня обездвижить? — интересуется Филипп с деланным любопытством. Пробирка в кармане отца чуть сдвигается в нужную сторону.       — Я годами пила кровь обещанной, так скажем, запасалась ей перед нашей встречей. Мы с тобой равны, но ты слабее меня в силу неопытности, мальчик. Я знаю, как управлять магией, а ты лишь делаешь первые неуклюжие шаги. Фабиан исчез, но он не мертв.       — А где он?       — Там, куда ты его отправил.       Филипп недоумевающе хмурится.       Пробирка наконец исчезает из кармана отца, но мгновенно появляется на ладони матери. От потраченного усилия у Филиппа кружится голова, и к горлу подступает неприятная тошнота.       — Гермиона, сейчас! — выкрикивает напряженно Кингсли, вместе с отцом швыряя в Грейс несколько заклинаний, и мама, подняв пистолет и сосредоточенно облизнув губы, без раздумий стреляет.       Грейс выставляет защитное поле, но Филиппу удается уничтожить его, предугадав ее мысли. Пуля врезается в ее щеку, и по стремительно темнеющей коже начинает разбегаться паутина трещин. Качаясь из стороны в сторону, Грейс вцепляется в медальон Ланселота, но тот остается ледяным и только продолжает издавать странный яркий свет.       Из последних сил Яксли изворачивается, и смертельный зеленый луч ударяется в грудь Беаты Мракс. Торжествующе вскрикнув, Грейс вдруг рассыпается на части, как мраморная античная статуя, упавшая со скалы.       Филиппа окутывает тьма, и он блуждает в темноте бесцельно, будто лишенный всех сил, идет наугад или даже плывет, широко раскинув руки в стороны. Блуждания длятся будто бы вечность, границы времени стираются, и тело наполняется ощущением всемерной бесконечности.       ...Открыв глаза, Филипп обнаруживает себя в спальне на площади Гриммо: родители сидят на ковре у камина, и мама очевидно спит, положив голову на колени отца. Тот ласково смотрит на ее спокойное лицо и гладит по волосам.       — Что случилось? — тихо спрашивает Филипп, и отец быстро поднимает голову. — Грейс умерла?       — Да.       — Совсем?       — К всеобщему облегчению. В конечном итоге от нее было гораздо сложнее избавиться, чем от Шарма, если мы вообще избавились от него, конечно.       — Но разве Грейс не успела вычерпать силу из медальона? Неужели кровь сирены стала решающим ингредиентом?       — Посмотри на медальон, только не на тот, что тебе подарила мать, а на другой, от мисс Блэк.       Филипп осторожно берет цепочку и снимает через голову, чтобы не возиться с замочком. Серебряная гусеница словно поменяла форму, сдвинула тельце, а буквы в девизе приобрели небесно-голубой, холодный цвет, тот самый, что он видел недавно в противостоянии.       — Вся любовь ушла в него, вот и все, теперь медальон Ланселота не больше чем некрасивая дряхлая безделушка, к тому же еще и треснувшая. Суть довлеет над формой, а суть — в том, что Вероника Блэк готова на что угодно ради тебя. Девочка любит тебя беззаветно. Никто не говорил, что только взрослая любовь женщины к мужчине спасает жизни. Девочки в четырнадцать, напротив полны чистыми искренними чувствами, лишенными всех остальных подоплек.       Филипп задумчиво шепчет:       — Следовательно, Грейс не получила никакой магии любви. Но ведь она говорила, что умрет медальон — умру я, суть медальона осталась нетронута, но форма...       — А здесь ты забыл об обряде жертвы, принесенном Джеммой. Он все еще охраняет тебя, сын, и будет охранять некоторое время.       — Но ведь и Беата погибла. И следовательно, никто теперь не найдет загадочную Флору. А ведь если она действительно избранная, то может влиять на события вокруг себя.       — Надеюсь, чертова Флора затерялась в веках, — с раздражением отзывается отец. — Я порядком устал от этой истории про исключительных детей, хватит с меня того, что мой собственный сын обладает странной магией. И между прочим, Беата не погибла, к счастью или к сожалению. Она в Мунго, но, боюсь, долго не проживет, сейчас в ней поддерживают жизнь с помощью магии, но она слишком слаба, она не справится с такой потерей сил...       — Филипп! — Мать, проснувшись от их разговора, торопливо высвобождается из объятий отца и садится возле него на постель, наклоняется и целует в лоб. — Мерлин святой, как же я боялась за тебя!       — Все уже позади, мама. Со мной все хорошо.       Отец с сомнением качает головой:       — Я не уверен, что ты прав. Я до сих пор не понимаю, каким образом ты избавился от Шармаьи где он сейчас: в самом деле испарился навсегда или спрятан, а спрятать ты его бессознательно мог куда угодно. Нам необходимо поговорить с Дамблдором. Завтра же, пока у меня еще есть время.       Мама негромко произносит:       — Я бы хотела, чтобы завтра мы сначала заглянули к Уолтеру Принцу, но ты ведь не собираешься с нами, так что встретимся в Хогвартсе в обед.       Отец ворчливо отзывается:       — Я вас одних к Принцам не отпущу. Разговаривать ни с кем я не желаю, но сопроводить вас мне не трудно, мало ли что находится внутри особняка. Я вполне способен многозначительно и ядовито помолчать. Признаться, я с одной стороны испытываю облегчение, что Яксли мертва, но Филипп и его избранность меня настораживают. Магия не игрушка и особенно опасна в неумелых руках.       Филипп, поколебавшись, решает не говорить о том, что Грейс рассказала ему про обещанность, чтобы не тревожить отца. В конце концов, вампирша могла лгать, но что-то внутри него подсказывает, что она говорила правду.       Мать небрежно взбивает свои пушистые волосы пальцами. Заметно, что и ее озадачивает тот же вопрос, что и отца, но она предпочитает отложить его обсуждение, пока она все не придут в себя, и немного отвлечься, заняться другими не менее важными делами.       Родители оставляют его одного недолго подремать до ужина, и Филипп, подложив руку под голову, поворачивается лицом к камину. Его тепло наполняет комнату, расслабляет тело, но спать уже не хочется. Он вспоминает, что отцу осталось провести в будущем совсем немного — следовательно, у них двоих есть три дня. После всего, что произошло между ним самим и Фабианом, Филипп явственно чувствует, что ему невозможно вернуться в прошлое. Он, разумеется, станет навещать родителей — например, на Рождество и летом, — может, чаще, если Министерство согласует его перемещения, чтобы не вышло казусов. Но его место — здесь, и он ощущает это всем сердцем. Вот только как правильно объяснить свою мысль отцу так, чтобы тот понял его, а не затаил обиду? Возможно, сперва стоит поговорить с мамой.       Внутри него кружатся в водовороте самые разнообразные мысли. Он был никем когда-то, сиротой при живой тетке, обласкиваемый архиепископом на зависть прочим, с невозможной мечтой стать врачом. А теперь мечта лежит перед ним, стоит протянуть руку, взять — и это искушение. Не сама мечта, а мысль, что она достанется ему легко, как избавление от Фабиана, что внутри него есть сила, позволяющая переступить через мораль, и сейчас он и представить не может, что поступится своими принципами, но дальше? Через несколько лет — что с ним станет? Справится ли он с самим собой?       Филипп неторопливо одевается и выходит в гостиную. Мама и тетя Джинни накрывают на стол вместе с довольным Кикимером, бледная леди Малфой сидит рядом с раненым мужем и держит его за руку, жена Билла возится с детьми, отец о чем-то тихо переговаривается с дядей Гарри, и выражение лиц у них самое серьезное. Дядя Рон и его невеста Сьюзен, напротив, весело обсуждают что-то с Кингсли и Биллом.       Филипп подходит к леди Малфой и вполголоса произносит:       — Я даю вам слово, что сделаю для вас все, что смогу. Я останусь в двадцать первом веке и займусь изучением вашего случая как можно быстрее. Но, разумеется, обещать что-либо наверняка не стану. Ложная надежда только всем навредит.       Малфои радостно переглядываются, и леди Малфой слабо улыбается, шепчет "спасибо", а Драко тихо интересуется:       — Северус знает?       — Я еще не говорил ему, думаю, что расскажу о своих намерениях завтра вечером.       — Он однозначно не придет в восторг.       Филипп невесело хмыкает.       — Полагаю, вы правы. Но каждый должен делать то, что получается у него лучше всего. Мне кажется, смысл жизни как раз в этом и заключается.       Драко понимающе кивает:       — Верно. Можешь рассчитывать на нашу поддержку — и, безусловно, наш дом всегда открыт для тебя. Если понадобится любая помощь, у тебя есть не только Поттеры, помни об этом. И библиотека в доме просто огромная, если нужны редкие книги. Я буду рад проводить с тобой время и за простой беседой или игрой в шахматы. Родители совершенно точно не вернутся в Мэнор, так что стеснять нам уже некого.       Тетя Джинни машет всем рукой, приглашая ужинать, и присутствующие располагаются за столом, разглядывая блюда, закуски и друг друга.       — Готов подменить тебя на три дня, Гермиона. — Кингсли первый решительно берет с тарелки кусочек пирога с почками. — Я так прикинул, что Северусу как раз осталось разделить с нами трое суток, а потом придется возвращаться в прошлое. Но тебя я не отпускаю, имей в виду, пока мы не разберемся со всем хаосом, а я с ним в одиночку не справлюсь. Мы вместе заварили эту кашу, нам вместе и расхлебывать.       — Разумеется, я и сама хотела предложить тебе то же самое. — Мама переглядывается с недовольным отцом. — Я останусь столько, сколько понадобится, но после отправлюсь к Северусу в прошлое. Решение нелегкое, я вас всех очень люблю, но Северуса я люблю больше, и мы нужны друг другу, прошу меня понять и отпустить.       Дядя Гарри собирается что-то сказать, но тетя Джинни незаметно толкает его локтем, и тот едва не давится кусочком вареной картофелины.       — Не сейчас, — коротко бросает она, и Филипп догадывается, что речь идет о нем. — Кингсли, что ты там говорил о моем упрямом брате?       — А! Совсем забыл! — Кингсли хлопает себя ладонью по лбу. — Рональд, поскольку Сьюзен работает в смежном со мной отделе и частенько задерживается на работе допоздна, я бы предложил тебе должность моего ассистента — после того, как Гермиона сбежит в восемнадцатый век, конечно, так что сразу не отказывайся, возьми время подумать. И я понятия не имею, что делать с твоими родителями, Драко. Ты и сам знаешь, что после войны с Волдемортом мы все постарались закрыть глаза на некоторые обстоятельства благодаря поступку твоей матери, но теперь это невозможно, и второй раз Визенгамот не оправдает их. Им грозит Азкабан.       Отец откидывает назад прядь волос.       — Родителей Драко я заберу с собой в прошлое и пристрою к предкам Люциуса, если ты, разумеется, не против. Малфои всегда полезны, в любую эпоху, как мы знаем, а опыт взаимодействия с разными людьми у Люциуса огромный, этого не отнять.       — Получается, мы больше никогда не увидимся? — сухо произносит Драко, отводя взгляд. — У нас не самые простые отношения, но все-таки родители — моя семья. Впрочем, лучшей идеи и не придумать: мать только очень огорчится, а отец... По-моему, ему плевать.       — Глупости. Если Люциус и дорожит чем-то, то это тобой, и всегда дорожил, вспомни второе мая, — возражает отец сурово. — Поговори с ним открыто. Он находится под арестом в камере Визенгамота, но Гермиона и мисс Боунс легко выпишут тебе разрешение на недолгое посещение.       Кингсли с сомнением кашляет, но ничего не говорит. Феска его сползает в сторону с затылка.       — Я считаю, что это отличное решение, — дядя Гарри прерывает повисшую тишину. — Я не думаю, что Драко было бы легко жить, зная, что его родные находятся в тюрьме.       — Спасибо, Поттер, — отзывается Драко и криво и как-то неловко улыбается. — Знаешь, я порой думаю, что нам стоило дружить с самой встречи в магазине мадам Малкин, но увы, история не терпит сослагательного наклонения.       Оставшийся вечер они обсуждают будущее магической Великобритании, тщательно избегая тему магии Филиппа: очень много работы предстоит по нейтрализации отмены Статута и борьбе с теми сторонниками Яксли и Шарма, которые еще оказывают сопротивление и держат некоторых маггловских чиновников под прицелом. Сейчас за ними приглядывают мракоборцы, но в конце концов потребуются решительные меры. К этому моменту все раненые сотрудники Министерства снова будут готовы защищать магический мир.       ...Особняк Принцев достаточно сильно изменился снаружи: потускнел, покрылся слоем пыли, окна из некогда скрипящих от чистоты превратились в мутные, засиженные мухами, ступени крыльца просели, искривились, две маленькие старинные статуи шестнадцатого века с оленями стерты практически до неузнаваемости       Филипп поднимается к дверям и громко стучит латунным молоточком в виде змеиной головы.       — Входите. Я в кабинете.       Голос звучит в воздухе над ними, и они втроем неспешно и настороженно заходят в темный мрачный холл. Очевидно, следующие поколения семьи после смерти тетушки или Киллиана изменяли облик дома по своему усмотрению, и Филипп молча отмечает про себя, что ему ничего не нравится. Дом раньше был светлее, уютнее, теперь же он полон темной мебели и комнат, обитых обоями угнетающих и отталкивающих цветов: красных, синих, коричневых.       В кабинете их встречает старик в инвалидной коляске, парящей над паркетом; на вид ему около семидесяти пяти, на темени у него большая проплешина среди седых волос, нос большой и крючковатый, пальцы рук, сжимающие подлокотники кресла, мелко дрожат.       Старческий тремор, но еще не сильно развившийся.       — Так вот как вы выглядите, Северус. — Уолтер обращает взгляд на отца. — Все годы после того, как исчезла Эйлин, я пытался представить себе ваше лицо, ведь вы мой родной племянник.       Отец закладывает руки за спину и холодно произносит:       — Пытались — очень интересное слово.       — Эйлин оборвала все связи, я через несколько лет лишь узнал, где она живет и что у нее есть сын, я даже однажды бродил возле вашего дома в Паучьем тупике, но она не захотела больше видеться со мной, она жутко боялась родителей. Они настаивали на браке с одним из родственников Макнейра, а Эйлин тогда уже влюбилась в маггла, не припомню, где они встретились... Кажется, возле Косого переулка. Он был от нее без ума, буквально на руках носил, такой заботы здесь ей никогда не доставалось, и только после я слышал о ее ужасном положении, но уже ничего сделать не смог.       Мама сердито замечает:       — Влюбил ее в себя, а после начал издеваться, ущемлять, держать возле себя, в общем, типичные отношения тирана и жертвы. Ужасно!       — Вас это никак не оправдывает, — ледяным тоном произносит отец, прохаживается вдоль книжного стеллажа. — Иногда спасать необходимо насильно.       Уолтер долго кашляет, закрывая рот платком, и когда он наконец затихает, то отзывается:       — Я не пытаюсь оправдаться. Рассказываю лишь то, что случилось и хранится в моей памяти. Это ваш сын, Северус? Это вы о нем ведь писали, миссис Снейп? Красивый парень, да. Я краем уха — от эльфа — слышал, что произошло в особняке Селвинов, и крайне горд тем, что имею прямую связь с победителем.       — Меня зовут Филипп, сэр. И я рад с вами встретиться. Вы давно так кашляете?       — Долгое время, а сколько, не припомню. Вы врач?       — В некотором роде. Закончил университет в восемнадцатом веке, теперь буду заканчивать обучение здесь. Если вы позволите, я вам все расскажу в какую-нибудь следующую встречу. За вами кто-то присматривает? Кашель у вас похож на чахоточный, его никак нельзя запускать.       Уолтер смотрит на него долго выцветшими карими глазами, внутри которых вспыхивает интерес, потом, пожевав губы, как это иногда делают старики, отвечает:       — Есть только эльф, ее зовут Тиа. Она сносно готовит и греет мне постель перед сном, варит снадобье, так оно не помогает. Помру я скоро, но хоть не в одиночестве теперь. Ты, внук, приходи ко мне как можно чаще, если сострадать умеешь, порадуй немощного деда. Дом тебе отойдет, сделаешь с ним что хочешь, я уж было боялся, что умру, а тут заколотят все. У меня детей нет, как жена погибла от несчастного случая, так на другую женщину и не посмотрел.       Филипп невольно спрашивает:       — Вы об этом не... не пожалели?       — Нет. Жена бы, конечно, хотела, чтобы я дальше жить стал, а я в кокон спрятался, развалюхой стал. А что интересуешься, сам кого потерял?       Филипп отворачивается. Потеря Джеммы и острая утрата вдруг вновь бередят его сердце, колют безжалостными иглами.       — Ну, потом расскажешь, коли захочется. Когда тебя ждать?       — Я послезавтра приду, сэр.       Прежде чем уйти, они с матерью все же заглядывают на кухню: эльфийка, одетая в порванную замусоленную наволочку, испуганно вжимает голову в плечи и прячется за кухонным столом, в помещении пахнет затхлостью и плесенью. Мама лишь огорченно качает головой, но ничего не говорит.       Выйдя на улицу, они втроем некоторое время молчат, потом отец негромко спрашивает:       — Ты решил остаться?       Филипп выдерживает его пристальный взгляд.       — Да.       Мама взволнованно смотрит то на отца, то на него и, открыв телефон, несколько секунд что-то изучает.       — Есть кофейня, недалеко. Пойдемте туда и спокойно поговорим за чашкой кофе или чая. Пожалуйста, Северус, пойдем.       Видимо, мама уловила в лице отца что-то, что не уловил сам Филипп, и тот, дернув плечом, берет ее за руку и идет рядом, сердито сжав губы.       В маленьком уютном кафе кроме них сидят только два посетителя, так что они свободно занимают круглый столик у окна. Мама раскрывает меню и, просмотрев его, просит светловолосую девушку принести им травяной чай и чашечки на троих.       — Мальчики, послушайте меня, — говорит мама негромко, но твердо. — То, что Филипп останется здесь, никак не помешает ему навещать нас: Кингсли разрешил совершенно легально перемещаться два раза в год: на Рождество, разумеется, а потом — когда захочется и сроком на две или три недели, следовательно, мы сможем проводить больше месяца в год вместе. Возможно, потом интервалы увеличатся, но с текущей ситуацией относительно временных агентов... По-моему, это чудесно.       Отец смотрит на нее скептически.       — По-твоему, я должен радоваться?       — Да. Наверное, такой вариант гораздо лучше, чем расставание навсегда, не находишь?       Отец раздраженно постукивает пальцами по столу. Вид у него совсем мрачный: он выглядит так, как будто старается бороться с самим собой, но внутреннее собственническое "я" одерживает верх.       — Гермиона, ты прекрасно понимаешь, почему я беспокоюсь за сына. Он обладает мощной магией, которая неизвестна никому из нас. Я боюсь, что он один не справится с ней. А знаешь, что происходит с человеком, чья магия сильнее его самого? Он превращается в очередного Темного лорда.       Мама возмущенно закатывает глаза.       — Во-первых, с Филиппом останусь я. И собираюсь провести с ним несколько месяцев до поступления в университет, значит, в любом случае, до сентября. Во-вторых, Дамблдор...       — Дамблдор! — перебивает отец нетерпеливо. — Будто ты не знаешь, что такое Дамблдор.       — Он не причинит Филиппу вреда, только подскажет, в каком направлении ему двигаться, — упрямо возражает мама и принимается разливать принесенный чай в чашечки. — Кроме того, всегда можно положиться на Кингсли, он сильный волшебник и очень предан нам. И Гарри и Драко тоже не стоит сбрасывать со счетов.       Отец по привычке подозрительно нюхает чай, потом тяжело вздыхает.       — Я знаю, что ты тревожишься за меня, и я знаю, что ты любишь меня, — вполголоса произносит Филипп, взяв ложечку. — Но я не могу вернуться в прошлое, отец. Я хочу попытаться спасти леди Малфой, я дал ей слово, и потом, старик Уолтер совсем плох, ему нужна забота, а еще я очень хочу окончить университет здесь, в этом столетии... Понимаешь, это не значит, что я дорожу своими стремлениями больше, чем тобой, и если, конечно, тебе... совсем невыносима мысль, что мы живем в разных столетиях, то я вернусь с тобой, но...       Отец взмахивает рукой, перебивая его.       — Ты просто должен понять, что доброта и сострадание не всегда уместны и далеко не всегда ведут к положительному исходу. Будь осторожен и не доверяйся любому, сперва проверь истинность их намерений. Ты не видишь людей так, как я их вижу, насквозь. И поверь мне, если кто-то узнает о твоем даре, и слухи о нем начнут распространяться, ты станешь лакомым кусочком для опасных людей, Филипп. И мне тяжело осознавать, что я ничем не смогу помочь, если случится беда. И конечно, мне еще тяжелее представить, что мы будем разорваны веками большую часть времени.       Филипп согласно кивает, вспоминая, как они мирно провели вместе два года, живя рядом, разделяя тревоги, страхи, потерю Джеммы и бледную надежду на путешествие в будущее. Ему так же невыносима мысль о расставании, но он чувствует, что все идет так, как предназначено. Иногда господь указывает на сложные пути, и человеку стоит довериться его указаниям.       — Ты теперь будешь вместе с мамой, не один.       — Разумеется.       — Если что-то необычайное случится, я немедленно появлюсь в Аппер-Фледжи, обещаю. Думаю, Кингсли простит мне подобное нарушение.       Отец расправляет плечи с некоторым облегчением.       — Обещаешь?       — Да.       — Тогда мне немного спокойнее. В самом деле, тебе и маховик не особенно нужен, чтобы переместиться в мое время в любую минуту.       Лицо мамы тут же светлеет, словно гроза удачно обошла их стороной, и она уже более уверенно произносит:       — Мы с Филиппом появимся на Рождество.       Отец криво улыбается:       — Я ни секунды не сомневался, что ты уже все придумала. Следовательно, мне придется ждать почти два месяца... Что же, не три года, но и не день. Займусь внедрением Малфоев в свой ближний круг. Если ты думаешь, что интриги и задания Министерства нас больше не коснутся, ты ошибаешься.       Мама насмешливо фыркает.       — Я и мысли не допускала, что нас оставят в покое. С другой стороны, мы теперь сами вольны выбирать, на что соглашаться, а от чего отказываться.       — Очередная иллюзия. В восемнадцатом веке слишком много способов шантажа, чтобы мы легко отказывались от всего подряд. Придется вертеться. Впрочем, ничего нового, да и Блэки всегда на нашей стороне. Честно говоря, я неохотно признаюсь, что общество Блэка мне приятно, так что я даже скучаю, не слыша его вечное жужжание. — Отец задумчиво ставит чашку на блюдце. — Филипп, возвращаясь к тебе: я считаю правильным, что ты присмотришь за стариком Принцем. Мне он глубоко отвратителен, но с его точки зрения он прав: будучи ребенком, я и сам спрашивал мать, почему она не хочет вернуться домой, но никогда не получал вразумительного ответа. Возможно, он говорит правду или настолько уверен в своих словах, что они стали правдой. Зато ты получишь особняк, а это неплохое преимущество. Как думаешь, долго еще старик протянет? Я бы дал год.       Филипп неуверенно пожимает плечами.       — Полгода или год, в лучшем случае, два. Зависит от запущенности болезни и силы его организма. Особняк меня мало интересует, его необходимо отремонтировать, а на это нужны средства, да и пока что я останусь жить у Поттеров. Во всяком случае, пока мама со мной. Я вряд ли смогу зарабатывать хоть какие-то деньги ближайшие года два.       Отец задумчиво щелкает пальцами.       — У меня есть некоторые накопления, скромные, но хватит, чтобы не просить у Поттера на карманные расходы и не брать материнский золотые горы, они тебе могут и попозже пригодиться. В Гринготтсе на мое имя лежат около трех тысяч галеонов, надеюсь, гоблины не присвоили их себе из-за моей смерти.       Мама укоризненно поджимает губы.       — По закону должно пройти десять лет, чтобы они получили эти деньги в личное пользование, так что срок еще не вышел. Я в любом случае оставлю все доходы Филиппу, как и квартиру в Мейфере. Придется повозиться с передачей собственности, не могу же я прийти и заявить, что мой сын так быстро вырос... Боже мой, а паспорт! Филипп, у тебя ведь и паспорта нет. Мерлин, придется нарушать закон и использовать Конфундус, иначе как мы объясним твое существование?       Отец смеется, но в этом смехе слышится горечь.       — Гермиона, ты поразительная женщина. Ты искренне переживаешь за всякую ерунду, в то время как у тебя впереди полно важных и непростых решений. Осознание, что моя жена — премьер-министр, все еще не дошло до меня полностью.       Мама машет на него рукой.       — Тебе совсем не нравится моя должность, я знаю.       — Мужские комплексы.       Мама смеется и ласково касается его щеки. Отец берет ее за запястье и целует ладонь: видно, что мысль о расставании с семьей дается ему с большим трудом, его одолевают сомнения, но он пытается совладать с собой, насколько это возможно. Филипп невольно ощущает свою скрытую вину перед ним и не знает, как от нее избавиться. Какое бы решение он ни выбрал, оно так или иначе отразится на всех троих.       ...Портрет профессора Дамблдора находится в кабинете нынешнего директора школы — сухой, жилистой и энергичной дамы с седыми волосами и потертой оправой очков, по имени Минерва Макгонагалл. Она встречает отца радушной полуулыбкой, как давнего знакомого, а потом изучающе разглядывает Филиппа. В ней угадывается строгая справедливость и выработанная годами работы с детьми сдержанность. Мама же, оставив их вдвоем в Большом зале, направилась на встречу с профессором травологии, очевидно, решив, что отец желает поговорить с Дамблдором и Филиппом без нее.       — Внешностью в вас пошел ребенок, Северус, и характером, так понимаю, тоже.       — Характер у него скорее материнский, но мои худшие черты присутствуют, бесспорно.       Макгонагалл коротко улыбается этой саркастической ремарке и ободряюще произносит:       — Профессор Дамблдор вас ждет, а после того, Северус, загляните ко мне, нам с вами надо все-таки поговорить после всего, что случилось.       Филипп с любопытством осматривает кабинет директора, ни разу не побывав здесь за годы учебы: круглое помещение выдержано в средневековом стиле, посередине — огромный стол с массивными ножками-лапами, стены увешаны портретами, а в одном из углублений — потертая Распределяющая Шляпа.       — Добрый день, Северус.       Незнакомый мягкий голос принадлежит старику на портрете в витиеватой золоченой раме. Он поглаживает бороду, и в глазах его светится то же любопытство, что и у директора Макгонагалл, но он будто совсем не удивлен их визиту.       Отец медленно произносит, хмурясь:       — Подозреваю по вашему выражению, что вы каким-то образом уже осведомлены о произошедшем и о способностях моего сына.       Дамблдор хитро улыбается.       — У меня есть свои осведомители: Финеас Блэк, например, любит навещать портреты и пейзажи дома на Гриммо, и мы с ним придумали способ обойти запрещающее заклинание, что наложила... миссис Снейп. Вы меня приятно удивили, Северус, выбрав спутницей жизни одну из самых выдающихся волшебниц нашего сообщества. Признаться, я недооценивал вашу способность к прощению себя. А вы, молодой человек — я слышал о ваших стремлениях к медицинской науке и одобряю их. Но вы — одна большая тайна, и мне не терпится вами заняться.       — Вот этого я и опасаюсь, — холодно заявляет отец. — Альбус, я вас очень прошу, Филипп все же живой человек, а не эксперимент.       Директор тут же немного рассеянно подхватывает:       — Да, разумеется, Северус, я понимаю. Кроме того, я всего лишь портрет самого себя, и прежних сил не имею.       — Я вам не доверяю, директор.       — Имеете право. — Дамблдор разводит руками. — Особенно после вашей внезапной смерти от руки Тома. Боюсь, я не смог предвидеть ее и тем самым спасти вас и уберечь от смерти. Признаться, я всегда надеялся, что после того, как все закончится, вы обретете спокойную жизнь.       Отец усмехается:       — Вам когда-то было дело до меня?       — Северус, вы несправедливы, я вас очень ценил, право слово. И я обещаю одним глазом присмотреть и за мальчиком, и за миссис Снейп. Филипп, когда решитесь, что готовы к подробному разговору, я буду вас здесь ждать. Я уверен, что мы найдем способ понять, как работает ваша магия, и полагаю, что ваш потенциал огромен, однако в неопытных руках он опасен. Полагаю, именно этого вы и боитесь, Северус. Нашей с Филиппом первостепенной задачей станет понимание, для какой цели и как использовать дар. И мне любопытно, куда же в самом деле девался Фабиан Мракс. Необычайно одаренный человек, да, необычайно. Жаль только, что такие люди частенько выбирают темную дорогу, хоть ему она и казалась дорогой просвещения. Впрочем, мы еще поговорим об этом, Филипп.       Спустившись в холл с песочными часами, они застают маму в компании незнакомого темноволосого мужчины в профессорской мантии. При виде отца он на мгновение застывает, и на его лице проступает ужас, но он неловко и неумело пытается с ним справиться.       — Как видишь, Филипп, уровень образования в школе падает: на должность декана и профессора уже берут бездарностей, — саркастически замечает отец, насмешливо глядя на преподавателя. Мама сердито толкает его локтем и делает страшные глаза. — Что такое, Гермиона? Я всего лишь говорю правду. Сколько из ваших студентов попали к мадам Помфри в результате вашей некомпетентности, господин Долгопупс?       — Ноль. Зато, насколько я помню, на ваших занятиях случалось много происшествий, — отрезает тот неожиданно дерзко. — Если уж мы заговорили о компетенции, то...       — А боггарт у вас по-прежнему я? — нетерпеливо перебивает отец. — Простите, скучно слушать то, что вы собираетесь пробубнить.       — Северус! — умоляющим тоном шепчет мама. — Я тебя прошу, остановись. Невилл, между прочим, убил Нагайну мечом Гриффиндора, который вытащил из Шляпы. Я думаю, пришло время пересмотреть свое отношение к некоторым людям.       Отец намеренно делает скучающее выражение лица, и профессор, развернувшись, торопливо уходит от них в Большой зал. Филипп улыбается, глядя ему вслед: да, пожалуй, мамины рассказы правдивы: отец никогда не был особенно любимым преподавателем среди студентов школы и, скорее всего, поддерживал исключительно свой факультет. С другой стороны, он оказался здесь только потому, что хотел спасти ребенка от любимой женщины, а преподавательские навыки не даются так уж просто, во всяком случае, без приложения усилий хорошо обучать практически невозможно. Он и сам знает об этом не понаслышке, отработав почти три года в королевской академии и на каждом занятии выкладываясь полностью. И даже при его желании вложить в умы знания некоторые учащиеся умудрялись начисто забыть все к следующему уроку.       Отец, оставив их ненадолго, вновь уходит в кабинет директора, а Филипп вслед за мамой проходит в Большой зал, чтобы присоединиться к обеду. Студентов практически нет: в рождественские каникулы в школе находятся лишь те, кого не ждут дома или кому просто не хочется возвращаться домой.       — Я все еще не могу решить, что изумляет меня сильнее: то, что ты вышла замуж за Снейпа, ваш мгновенно выросший ребенок или живой Снейп, — бормочет профессор Долгопупс, обращаясь к матери и накладывая на тарелку овощное рагу. — Филипп, а ведь у тебя должны быть хорошие отношения с травологией, или я ошибаюсь?       Филипп быстрым взглядом изучает блюда на столе. Пожалуй, предпочтения домашних эльфов не сильно изменились за двести пятьдесят лет.       — Вы абсолютно правы, сэр. Травы и углубленное знание трав крайне важно для врача, как и для зельевара. Я не перестаю изучать растения из самых разных стран и постоянно повторяю свойства уже изученных, — охотно поддерживает разговор Филипп. — Если вы посоветуете мне какие-то научные труды по травологии, я с удовольствием их изучу. Получается, я могу обращаться к вам, если понадобится, верно?       Профессор Долгопупс заверяет его, что двери оранжерей и библиотеки школы всегда для него открыты.       ...В Паучий тупик они с отцом отправляются вдвоем: мама решает провести некоторое время в Хогвартсе, словно угадывая, что Филиппу необходимо побыть с отцом наедине. Отпустив руку отца после короткой трансгрессии, Филипп оглядывается: улица напоминает типичную улочку провинциального городка: узкая и грязная, она ведет вверх на пологий холм и спускается вниз. Одинаковые дома с темными закопченными трубами тянутся вереницей, и им навстречу идут люди, похожие на рабочих, в потертых пальто и с уставшими и неприязненными взглядами. Очевидно, чужаков здесь не терпят.       — Сюда, — сухо произносит отец и, пройдя несколько ярдов, незаметно толкает дверь старого серого дома с заколоченными окнами. — Входи. Я не был здесь с лета девяносто седьмого, так что, скорее всего, тут полно пыли.       Филипп в ответ громко чихает, едва переступив низкий порог. Отец щелкает выключателем и взмахивает палочкой, невербально применяя очищающее заклинание, так что дышать сразу становится легче.       — Я подумал, что ты можешь использовать дом как убежище. На нем есть защитные чары, но мы их усилим. И храни его в тайне ото всех незнакомцев.       Филипп входит в гостиную из крошечного холла: внутри есть маленький камин, огромный шкаф с книгами, два покосившихся кресла, не внушающих желания посидеть, столик с тонкими ножками у окна и этажерка со всякими вещами, от ржавых ключей и горстки мелочи до выцветшей фотографии в черной рамке. В конце гостиной темнеет приоткрытая дверь, за ней угадывается крутая лестница, и где-то справа должна располагаться кухня.       — Дом так же выглядел, когда ты был ребенком? — с интересом спрашивает Филипп. Размер жилья его не удивляет, скорее его неприветливость.       — Нет, раньше здесь еще стоял диван и стол. Кухня не вмещала троих, а над диваном висели унылые пейзажи, мама купила их на воскресной ярмарке. Но я решил, что мне они мешают.       Филипп заглядывает на кухню: очаг сохранился, даже котелки, чайник и тарелки лежат на плите. Следовательно, жить здесь при большом желании можно.       — Я советую тебе выбрать Гриммо. — Отец поднимает с пола листок бумаги и комкает его. — Я говорил с Поттером, он будет рад разместить тебя в доме, потому что родители Гермионы не введут тебя в курс дела магического мира, а тебе необходимо влиться в него как можно быстрее. А после того как встанешь на ноги, можешь выбирать. Жить одному в Мейфере не советую, во всяком случае, первый год. Дай себе время освоиться в знакомой обстановке.       — Я и сам хотел поселиться на Гриммо... А наверху спальня?       — Две. Одна клетушка моя, другая — родителей, но мама иногда ночевала у меня, особенно когда отец перебирал алкоголя. Филипп... Ты должен быть предельно осторожен. Особенно сейчас, когда некоторые сторонники Яксли так или иначе осведомлены о твоем даре. Я уже молчу о возможных целителях Шарма, затаившихся в разных эпохах и наверняка существующих и в этом времени. И пожалуйста, присматривай за Гермионой: я знаю, что ее сложно остановить, но опасность не исчезла. Новое сообщество совершенно точно продолжит сражаться за свои идеалы, а меня рядом уже не окажется.       Филипп подходит к отцу и кладет ладонь на плечо.       — Обещаю, что буду предельно внимателен.       Отец вместо ответа подается вперед и крепко обнимает его.       — Не бойся ошибаться и не бойся показаться смешным. Бойся желаний внутри себя, которые отвернут тебя от верного пути. И не доверяй Дамблдору.       — Почему?       — Этот человек подписал себе смертный приговор из простого любопытства. Человеческая жизнь для него сейчас — это некоторое "а что, если", кроме того, он мертв, а портреты быстро забывают о потребностях и чувствах живых.       Филипп кивает, но ощущает некоторое недоумение относительно отношений между Дамблдором и отцом: возможно, завеса приоткроется потом, когда они с профессором познакомятся поближе.       Филипп внезапно сглатывает. Отец так долго был возле него, что теперь невозможно и представить свою жизнь без него.       — Я буду скучать.       — И я. — Отец грустно улыбается и добавляет: — И пожалуйста, осторожно с женщинами. В нынешнем веке они тебя удивят своей... доступностью. Нравы поменялись, люди могут жить и спать вместе, не обмениваясь клятвами, поэтому легкомысленность приобрела популярность и закономерность. Сперва тебя это оттолкнет, но после может захватить, так что думай головой, а не другими частями тела.       Филипп сердито восклицает:       — Я храню верность Джемме, я никогда не свяжу судьбу с другой женщиной, и уж тем более...       Отец снисходительно взъерошивает его волосы, останавливая, и шумно выдыхает:       — Ненавижу этот дом: слишком много отвратительных воспоминаний, которые еще живы внутри меня. Предлагаю вернуться в Лондон и навестить Гринготтс: немного удивим местных гоблинов тем, что я жив, и, конечно, нашим с тобой родством. Впрочем, благодаря Гермионе, никаких проблем по переписыванию счета на твое имя у нас не возникнет.       Филипп переступает с ноги на ногу и тихо спрашивает:       — Ты не обижаешься?       — Мерлин, разумеется, нет. — Отец достает палочку из кармана и серьезно смотрит на Филиппа. — Ты поступаешь правильно. Мне только больно, что я не смогу непосредственно участвовать в твоей жизни. Но мы прощаемся не навсегда, мы скоро увидимся — сравнительно скоро, разумеется, но тем не менее.       Вместе с четой взрослых Малфоев отец отправляется в прошлое вечером третьего дня: они все встречаются в Министерстве в отделе Тайн и несколько мгновений стоят молча, поглядывая друг на друга. Те, кто отправляются в прошлое, уже облачены в одежду восемнадцатого столетия, которая выглядит довольно вычурно в сравнении с той, что носят в двадцать первом веке. Филипп находит последнюю вполне удобной: брюки гораздо приятнее кюлотов, а свитер вместо камзола лучше согревает в английскую непогоду. К счастью, рубашки не так уж и изменились, а их он по-прежнему любит всем сердцем.       — Желаю удачи, Северус, — Кингсли сердечно пожимает руку отца. — Благодаря тебе мы справились с большей частью преступников, так что теперь остается довести дело до конца. В запасе у нас есть и гоблины, и оборотни, так что единомышленников достаточно. Береги себя. Господин Малфой, я надеюсь на ваше благоразумие и полное следование указаниям Северуса. Вы знаете, что мои ребята быстро найдут вас в случае необходимости, наш скользкий друг.       Люциус Малфой, одетый в красный бархатный камзол, черные атласные кюлоты и белоснежную рубашку с кружевными манжетами, томно приподнимает белобрысые брови и отвечает:       — Кингсли, я вас прошу оставить ваши нравоучения. Я приложу любые усилия для того, чтобы остаться полезным, кроме того, Северусу я полностью доверяю и не вижу причин не положиться на него в каком бы то ни было столетии, мы давние знакомые и хорошо ладим.       — Прощай, отец. — Драко быстро выходит вперед. Он бледен, на лице его отражается и сомнение, и печаль, но он все же решает нужным проститься. — Желаю вам с мамой хорошо устроиться, возможно... Мы однажды увидимся.       Люциус и Нарцисса обнимают сына, молча кивают Астории. Для них это расставание непростое, но иного выхода нет.       — Поттер, вы помните наш разговор, — ровным голосом произносит отец. — И передайте еще раз благодарность вашей жене от меня.       Дядя Гарри просто отвечает:       — Разумеется, сэр.       Мама подходит к отцу и, приподнявшись, целует его, несмотря на то, что он категорически не любит проявлять чувства при посторонних. Но в этот раз он делает исключение, мягко обнимает маму за талию и привлекает к себе. Отстранившись, он тихо говорит:       — Береги себя, Гермиона. Филипп, желаю удачи и усердия. Жду вас обоих на Рождество: Констанция из кожи вон вылезет, чтобы приготовить все на свете.       Отец накидывает цепочку маховика на шею, и Малфои нервно берут его за руки, переглядываясь. Песочные часы бешено вращаются, и фигуры всех троих тут же исчезают во временном вихре.

Северус

      Первым делом Северус доставляет Малфоев в их собственный Мэнор и оставляет на попечение весьма удивленного Флавианом и его жены Иды. Однако, несмотря на удивление, они принимают своих потомков доброжелательно и отчасти с некоторой гордостью: семья для Малфоев значит слишком многое, неважно, сколько столетий лежит между ними.       Нарцисса, разумеется, сильно обеспокоена тем, что им пришлось оставить Драко одного, но она безмолвно и беспрекословно следует за мужем, считая, что обязана разделять с ним все трудности, и в этом Люциусу, несомненно, повезло.       Посчитав, что визит Блэкам и премьер-министру Диггори он нанесет завтра, Северус трансгрессирует в Аппер-Фледжи: кухонные часы показывают семь вечера, и Констанция колдует на кухне, приготавливая ужин. Сегодня тот же самый сентябрьский день, в который они с Филиппом отправились в будущее.       Фобос, лениво спрыгнув с кресла, ластится к его ногам, важно распушив хвост, Деймос только приподнимает голову и широко зевает.       — Готовь на нас двоих, — предупреждает Северус, когда Констанция поливает ему руки теплой водой из кувшина. — Филипп не вернется.       Служанка испуганно вскидывает на него глаза и чуть не роняет кувшин.       — Батюшки, случилось чего ужасного?       — Филипп остался в будущем, начнет на настоящего хирурга учиться. Ты не болтай только, пожалуйста.       Северус берет полотенце и, вытерев руки, вешает его обратно на крючок, потом уходит в гостиную и садится в кресло у горящего камина. Констанция наблюдает за ним с тревогой и идет по пятам, как за ребенком.       — Хозяин, да вы мрачнее тучи, святые пророки, что же это делается... — Она взволнованно расправляет передник. — Я вам сейчас вкусненького приготовлю, уже и тесто замесила, а мясо в горшочке томится, я могу и сбегать за...       — Не стоит, Констанция. Довольствуемся тем, что есть в доме, не прием у герцога Саффолк. Ты и так достаточно стараешься, я это ценю.       У нее дрожат губы. Она полюбила Филиппа всем сердцем, и теперь не знает, как утешить себя и своего хозяина.       — А миссис как же? Неужто вы один-одинешенек останетесь жить до конца своих дней?       — Миссис вернется на Рождество, вместе с Филиппом — отметим праздник, а после он отправится назад, учиться. — Северус невозмутимо подкидывает поленья в огонь. — Прошу тебя, не суетись, как накроешь на стол, позови меня.       Констанция подходит к нему ближе и с сочувствием говорит:       — Эх, хозяин, у меня сердце сжимается, как вижу, что вы страдаете! Ведь единственный сынок, да еще и такая история путаная, что только взрослого его встретили, а вот и гляди — снова пришлось отпустить! Такая вот родительская доля!       Северус не отвечает, отворачиваясь. Констанция переминается с ноги на ногу, а потом тихонечко уходит на кухню и плачет: он слышит ее тихие сдавленные всхлипы.       Первый вечер им обоим дается нелегко, и ему самому особенно: по привычке хочется поговорить с Филиппом обо всем: о придворных, о том, как прошел день, о травах, о магии, о прочтенной книге, — словом, о всякой всячине, что составляла их жизнь. Незаметно для себя Северус стал семейным человеком, покинув свою раковину для близких, и теперь находит ее холодной и пустой. Прожив в ней многие годы, он сознательно отказался от нее и закономерно вкушает последствия своей храбрости.       — Садись, со мной поужинаешь. — Северус указывает на стул напротив, и Констанция, шумно втянув носом воздух, с явным смущением присоединяется к трапезе. — Что-нибудь значимого произошло, пока я отсутствовал с утра?       — Нет, сэр.       — Хорошо. За Джозефа пойдешь?       Она краснеет как мак и, потупив голову, шепотом произносит:       — Пойду, хозяин, пойду! Люб он мне, давно люб, только боюсь страшно, как я справляться-то буду по хозяйству? Ведь вас не оставишь, вы вона в каком состоянии.       Северус разрезает кусочек мяса.       — Вот что сделаем: ты пришли мне завтра Джозефа, как увидишь, я с ним поговорю. Посмотрим, что он скажет, а там, возможно, все и устроится.       Констанция, разумеется, принимается его благодарить, и настроение у нее заметно улучшается. Она торопливо ест, уносит грязную посуду, кормит мяукающих жмыров, дожидается, пока Северус закончит ужинать, и приносит заваренный чай и горячий лимонный пирог.       Северус добавляет мяту в чайник и, выпив три чашки и не притронувшись к сладкому, поднимается наверх. Проходя мимо спальни Филиппа, он нарочно приоткрывает дверь, долго смотрит на кровать, письменный стол с раскрытой книгой, стопку учебной литературы, забытое в чернильнице перо, хлыст для верховой езды, лежащий рядом с сапогами, висящий на спинке синий камзол и шпагу, потом молча уходит в свою комнату. Первые дни расставания всегда самые болезненные, и их необходимо просто пережить. Нельзя ни забыть, ни заглушить, только принять и жить дальше, надеясь, что сын добьется своей мечты. Гермиона права: они расстаются не навсегда, и возможно, однажды Филипп сам захочет вновь жить в восемнадцатом веке. Он не сможет перестать думать об этой его странной магии, которая сильна настолько, что способна захватывать умы, и прежде всего той оболочки, в которой существует. Зло не всегда рождается из злого умысла: как говорится, благими намерениями вымощена дорога в ад, и об этом забывать не следует.       Натянув одеяло, Северус устало вытягивает ноги: за окном ярко светит луна, и наряду с горечью его охватывает другая, уже приятная мысль: он находится дома, у себя дома: не в мерзком Паучьем тупике и не в спальне декана Слизерина, а в личной спальне, обставленной так, как ему нравится. Дверь слегка скрипит, приоткрываясь, и в темноте появляются две пары блестящих глаз.       — Забирайтесь, — разрешает Северус, и жмыры, мягко запрыгнув на постель, устраиваются клубочками в его ногах. — Скоро ваша хозяйка вернется, обормоты пушистые.       Блэк встречает его как всегда радостно, но очевидно, что он куда-то спешит, постоянно поправляя портупею и приглаживая волосы. Тем не менее, он подробно расспрашивает о случившемся в будущем и, узнав, что Филипп вернется ненадолго лишь к Рождеству, озадаченно восклицает:       — Вот это новости, господин аптекарь! Что же я скажу сестре?       — Что для любви нет преград, и что, вероятно, если она окажется взаимной, то ей придется выбирать. Время шпаг и экипажей или пистолетов и машин. Впрочем, ей всего четырнадцать, до семнадцати и говорить не о чем, кроме того, на Рождество они и так встретятся и, думаю, поговорят. Медальон вашей сестры сыграл значительную роль в произошедшей истории. "Остаюсь непобежденным" — отличный девиз, я похвалю за него. Вы торопитесь?       Блэк импозантным движением водружает на голову черную шляпу.       — Честно говоря, да. У нас возникло срочное дело о нелегальной продаже домовых эльфов — подозреваю, это дело рук оставшейся компании из "Морского конька", так что действовать необходимо срочно. Мы давно пытались их засечь, и вот наконец они крайне опрометчиво предложили одному из моих людей, что втираются в круги торговцев, эльфа по сниженной цене.       — Возьмите меня с собой, — предлагает Северус. — Я бы охотно принял участие, потому что сидеть дома в аптеке и ждать посетителей сейчас несколько тяжело.       Блэк окидывает его испытующим взглядом, потом быстро произносит:       — С удовольствием займу вас полезным делом, господин Снейп. Знаете, где находится паб "Синяя звезда" в Йорке? Отлично. Трангрессируем прямиком внутрь и готовимся немедленно вступить в бой, так что не медлите.       Внутри паба стоит невообразимый гвалт, так что на секунду Северус все же теряется, но, тряхнув головой, резко выхватывает шпагу и бросается вслед за Блэком в самую гущу сражения, отбиваясь одновременно от ударов сразу двоих нелегальных торговцев. Несколько долгих минут, полных нужного ему адреналина и закипающей крови, криков, болезненных царапин, треска разорванной рубашки, и противник складывает оружие, сдаваясь. Очевидно, мракоборцы Блэка застигли их врасплох, так что им не удалось уйти, но и сражение они проиграли.       — Граф Дуглас, — Кастор зевает и убирает шпагу в ножны. — Вот вас я никак не ожидал здесь увидеть. Вы такой респектабельный человек, а занимаетесь такой ерундой, ей-богу. Вам не хватает средств?       Широкоплечий и худощавый граф презрительно морщится. Северус встречал его на приемах, но всегда считал этакой темной лошадкой, готовой на многое.       — Вы же понимаете, господин Блэк, что самая прибыльная торговля всегда касалась или волшебных существ, или специй, табака и тканей. Что до последних, то налоги на них сравнительно недавно возросли, а вот за всяких тварей легко выручить хорошие деньги, но публика такова, что, увы, приходится руководить всем самостоятельно.       — Где эльфы?       Граф Дуглас пренебрежительно кивает в сторону неприметной коричневой дверцы в противоположной стене, и Блэк отрывисто командует:       — Леннокс, пожалуйста, посмотрите. Я пока что оформлю арест, и отправим нарушителей в камеру до разбирательства.       Северус тоже заглядывает внутрь: в крошечной каморке сидят связанными несколько десятков домашних эльфов. Они до ужаса напуганы, многие из них без одежды, другие в обносках, третьи избиты. Один из эльфов полулежит в крови, не в силах подняться, и тихо стонет.       Представляя, что бы Гермиона сделала с графом Дугласом в это мгновение, Северус усмехается и опускается рядом с раненым эльфом, скорее, эльфийкой.       — Как зовут?       — Тиа.       Северус вздрагивает. Так звали эльфа, живущего в доме Принцев со стариком Уолтером. Еще одно случайное стечение обстоятельств... Он проводит палочкой по синякам и рваной ране возле уха и на груди и отвязывает эльфийку от общей веревки.       — Этого эльфа я забираю себе, — сообщает он негромко, мягко подталкивая Тиа вперед. — Господин Блэк, как найдете время, навестите меня в Аппер-Фледжи. А ты, Тиа, крепко держись за меня.       Констанция ожидаемо приходит в негодование, увидев их с эльфом в гостиной. Всплеснув руками, она возмущенно произносит:       — Хозяин, да никак вы меня на эльфа ушастого променять собрались? Чем же я вам не угодила? Боже мой, час от часу не легче! Думаете, за Джозефа отдадите и спихнете с рук? Господь всемогущий!       — Успокойся, Констанция. Тиа станет твоей помощницей, особенно удобной после того, как замуж выйдешь. Место ты сохранишь, даю слово, да и никого другого я не возьму вместо тебя. Прекращай причитать и помоги ей привести себя в приличный вид, понадобится какая-то одежда на твое усмотрение. Тиа, некоторое время ты останешься у меня и станешь помогать Констанции по хозяйству, а дальше — посмотрим. Меня зовут Северус Снейп. Я обещаю, что никто здесь не обидит тебя, будь спокойна.       Эльфийка смотрит на него с затаенным смущением, благодарностью и тихонечко пищит:       — Спасибо, хозяин. Тиа будет стараться угодить. Тиа многое уметь.       Северус задумчиво потирает подбородок:       — Констанция, вот еще что: найди ей комнатку. У нас, вроде бы, была какая-то кладовка под лестницей, там полно хлама от прежних жильцов. Сожги все или продай, как посчитаешь нужным, понятия не имею, что там находится. И помести туда новую помощницу. Я пока что навещу премьер-министра, если господин Блэк появится, проси подождать и подай пирога. Эльф будет есть то же самое, что и мы. Все ясно?       — А что же неясного-то, сэр. — Констанция внимательно разглядывает эльфа. — Обижали тебя, небось?       — Да, мэм. Хозяин меня вылечить. Хозяин добрый.       — Несчастное ты существо. — Констанция немедленно прощает всем возможную мысль о потере места и сразу оттаивает. — И голодная, небось. Вон, свет сквозь ухи льется, такие тощие. Пойдем, я накормлю, а после одежду поищем да комнатку тебе устроим. Кладовая-то небольшая, хлама там сто лет никакого нет, и тебя отлично вместит...       Северус закрывает аптеку, написав, что вернется через два часа, и трансгрессирует в Министерство. Диггори, конечно, занят встречей с дипломатами из Италии, так что ему приходится провести пятнадцать утомительных минут перед дверью и перечитать письмо, присланное утром Флавианом Малфоем. Тот сообщает своим изящным почерком, что потомки устроены в лучших комнатах, им выделена горничная и лакей, и все необходимые принадлежности для туалета, и он уже начали вводить господина Люциуса в курс всех дел, а Ида занимается манерами леди Нарциссы. Флавиан добавляет, что изумлен тем, как быстро его потомок схватывает самую суть, и что его обходительность и умение красиво говорить с собеседником поможет ему проникнуть в самые высокие круги.       Северус довольно улыбается и сворачивает письмо.       Именно то, что ему нужно. Люциус, разумеется, самый понятный для него человек из всех окружающих, кроме еще Блэка, конечно. Предсказуемость удобна и контролируема. Нет, Люциус рано или поздно начнет играть свою игру и свою роль, но он останется верен ему больше, чем другим, из-за тревоги за Драко. А ниточка к Драко ведет через него и Филиппа, так что Люциус этой ниточкой незримо и навсегда связан.       — Входите, господин Снейп, — секретарь наконец пропускает его в кабинет премьер-министра. — Просим прощения за то, что заставили вас ждать, но вы понимаете: итальянские дипломаты очень любят поговорить, с ними быстро не раскланяешься. Кофе?       — Благодарю, но откажусь.       Диггори стоит у приоткрытого окна: в кабинете душновато и пахнет сладковатым одеколоном, на столе лежит запакованная в коричневую бумагу коробка — видимо, дипломатический дар.       — А, господин Снейп! Рад вас видеть, очень рад, — Диггори протягивает руку, и Северус без особого желания пожимает ее. — Рассказывайте, какое у вас ко мне дело.       — Письмо от Кингсли Бруствера, из будущего, — он протягивает свернутый в трубочку пергамент. — Отдел Тайн и департамент мракоборцев передают вам приветствие, премьер-министр.       Диггори сосредоточенно разворачивает послание и несколько секунд читает его, приподнимая брови все выше и выше. Наконец, нахмурившись, он перечитывает его второй раз и в конце концов раскатисто смеется.       — Умеете же вы устроиться, господин Снейп! Ваша жена — премьер-министр, но собирается оставить пост и вернуться к нам, мне дано задание найти ей занятие, и я, пожалуй, знаю, что ей предложить.       Северус тяжело вздыхает. Он и не сомневался, что Гермиона не останется сидеть у камина или ограничится лишь помощью в аптеке.       — Я вас настоятельно прошу не занимать мою жену ничем сверхсложным, я все же предпочел бы изредка видеть ее.       Диггори широко улыбается.       — О, я вас понимаю: быть мужем деятельной женщины — непростое бремя, особенно для нас, деятельных мужчин. По возвращении домой хочется пристать к тихой гавани, уюту, вязанию, тишине, болтовне о всяких пустяках, а вас будоражат серьезнейшими разговорами о торговле, смене министров, мнением о нынешней моде и о том, как ее изменить, о приютах, сиротах и реформах. Однако, мы виноваты сами: ценим в женщине прежде всего острый ум, а не кроткую ласку. Моя Аврора в юности — вылитая ваша жена, к сожалению, сейчас она совсем сдала и почти не выходит из дома за редким исключением... Боже мой, я вас задерживаю. — Диггори достает платок и промакивает лоб. — Давайте к перейдем к другому делу: судя по письму, и вы, и ваша жена, и новоприбывший господин...       — Люциус Малфой и его жена Нарцисса, мои протеже.       — Верно, верно... Так вот: вы все еще числитесь временными агентами, иначе невозможно поставить вас на некий учет Министерства, чтобы вы могли спокойно жить в нашем веке. Легально волшебник не имеет права перемещаться во времени, если ему просто этого захочется. Следовательно, чисто теоретически, вы можете получать задания как агенты и будете обязаны их выполнять. Шарм устранен, мадам Яксли в данный момент находится на материке, вместе с мисс Мракс, так что считаю ваше прошлое дело великолепно выполненным и закрытым.       — Постарайтесь не находить мне никаких дел, связанных с маховиком времени, — Северус недовольно поджимает губы. — Хотя бы на несколько ближайших лет. Я порядком утомлен после всех сумасшедших скачков. Я готов оказывать необходимую помощь в расследованиях, связанных с проклятиями или ядами, а также участвовать в обучении мракоборцев господина Блэка, но согласно своему расписанию.       Диггори почесывает седую бровь, раздумывая, затем согласно кивает и произносит:       — Конечно, конечно, я готов удовлетворить вашу просьбу, впрочем, я и сам не представляю, как и когда вы мне понадобитесь. Если что-то стрясется, я дам вам знать, и благодарю вас за то, что выбрали остаться с нами. Доброго вечера, господин Снейп, более вас не держу.       Выйдя из Министерства, Северус некоторое время бесцельно блуждает по улицам Лондона: экипажи проезжают мимо, едко пахнет навозом, лакеи, рабочие, господа идут мимо него, одетые каждый в соответствии со своим кругом, лавочники закрывают двери своих домиков, в особняках начинают зажигаться свечи, и окна освещаются бледным теплым светом.       Как сильно переменилась его жизнь с тех пор, как он очнулся в спальне в Аппер-Фледжи и смотрел на Гермиону как на призрака в нелепой одежде. Он почти ненавидел ее в то мгновение, потому что не знал, зачем ему жить, а она его к этой жизни насильно вернула, заставила дышать, действовать, думать. Теперь же у него есть настоящая семья. Северус не помнит, считал ли он мать своей семьей в детстве — скорее всего, нет. И потому новое чувство так удивительно и приятно для него.       Констанция встречает его возле гостиной и докладывает, что его ожидает господин Блэк, а также быстро показывает комнатушку, устроенную для эльфийки. Сама Тиа, в крошечном желтом платьице до колен и маленьких башмачках семенит за ней с радостно блестящими глазами. Видимо, прошлые хозяева обращались с ней совсем дурно, раз она так счастлива таким мелочам.       Кастор сидит в гостиной в кресле, с интересом читая выпуск вечернего "Пророка", одну из колонок в котором ведет Скитер. Она сообщает о прибытии в Лондон "французских родственников Флавиана Малфоя" и их успешной карьере при дворе короля Богемии — о Богемии мало кто знает на их дождливом острове, поэтому и вопросов возникнет меньше.       — Хитро обстряпано дельце, да быстро схвачено, браво, мадам Скитер, — лукаво улыбается Блэк, закрывая и складывая газету. — Полагаю, новоприбывших Малфоев при их осторожности ждет успех. Как прошла ваша встреча с господином Диггори?       — Результативно. Во всяком случае, мы оба остались довольны.       — Прекрасно. — Кастор откладывает "Пророк" на столик. — Как устроился эльф? Я видел его мельком. Пугливый, на мой взгляд. Кикимер уже у нас совсем освоился, свои порядки среди прислуги наводит.       — Ее зовут Тиа. — Северус наливает вино из кувшина, припасенного специально для гостей, и протягивает Кастору. С некоторых пор он решил, что проще соблюдать общепринятые приличия на всякий случай. В восемнадцатом веке вино утекает как вода сквозь пальцы, так что не стоит пренебрегать возможностью угостить посетителей любого рода. — Констанция устроила ее в чулане под лестницей, там вполне много места, чисто и тепло. При необходимости мы найдем что-нибудь посолиднее, но, по-моему, Тиа и так на седьмом небе от счастья.       Кастор весело интересуется:       — А госпожа Снейп не настучит вам по голове за неожиданное приобретение домашнего эльфа?       — О, за спасение — похвалит. Я буду любим и уважаем как никогда раньше, и клеймо бессердечности наконец исчезнет с моей души.       Они оба громко смеются, и Блэк, приподняв бокал в честь встречи, делает несколько глотков.       — С каких пор вы завели дома бургундское?       — С тех самых, как вы высмеяли меня на приеме у герцога Бэкингема, сказав, что придворный лекарь довольствуется перечной настойкой, а герцог на полном серьезе заметил, что только подозрительные личности не держат дома несколько бутылок хорошего вина, будь то шабли, мерло или совиньон. И заметьте, я великодушно не добавил в кувшин череды — она часто стремительно ускоряет работу кишечника.       Кастор допивает бокал и ставит на столик рядом с "Пророком". На лице его проступает замешательство, но оно быстро исчезает, уступая место игривому выражению.       — И чем же вы собираетесь заняться до Рождества? Не станете же вы хандрить. Надеюсь, поможете мне в раскрытии нескольких преступлений?       Северус равнодушно пожимает плечами.       — Только если они заинтересуют меня. Посредственность скучна, а я крайне избирателен.       Блэк вдруг становится серьезным.       — Айрис ждет ребенка. Мы узнали только на днях, матушка и Вероника в неведении, но я бы хотел, чтобы вы были в курсе дела. У меня опасная работа, я могу и не вернуться домой. А происшествий меньше не становится — напротив, то нелегальная торговля, то нападение на магглорожденную женщину — там вскрылась целая преступная группа, настроенная враждебно к магглам, — вы хотя бы позаботитесь о ее самочувствии.       — Глупости.       — Тем не менее... Моя жена ждет нашего общего ребенка, только представьте, — с этими словами Блэк поднимается и взволнованно прохаживается по гостиной. — Клянусь, я такого и в самых прекрасных снах не воображал. Я до ужаса боялся, что Айрис согласилась выйти за меня лишь ради будущего малыша Мракса, но она в самом деле полюбила и любит меня, и я напоминаю себе малиновое желе рядом с ней. Женщины превращают нас в беспомощных обожателей и служителей, господин Снейп. Но главное — то, что я хочу попросить вас стать крестным отцом малышу или малышке Блэк, которая появится на свет следующим летом.       Северус выпрямляется. Раньше бы он ответил что-нибудь ядовитое, но сейчас он видит, насколько лицо Блэка полно доверия, ожидания и надежды на дальнейшую дружбу.       — Разумеется, разумеется. Вы собираетесь крепко породниться со мной, господин Блэк.       — Зовите меня Кастор, — тот протягивает ладонь для символического рукопожатия и закрепления договоренности. — Друзьям не нужны лишние учтивости, не находите?       — Тогда Северус к вашим услугам.       — Ужасно трогательно. Отмечу этот день в календаре.       — Я обещал Гермионе, что перестану скрывать свои чувства в отношении близких мне людей. К моему удивлению, вы входите в ближний круг. Понятия не имею, как вам это удалось, впрочем, Блэки всегда влезают везде, никого не спрашивая, но факт остается фактом. Еще вина? Констанция! Подай нам закуски, будь добра.       Кастор не отказывается от угощения, и они проводят вечер почти до полуночи за приятной беседой о самых разных вопросах. Северус считает, что разговор с Блэком гораздо полезнее, чем одиночество, которое обязательно настигнет его в темноте спальни.       ...Ближе к октябрю Северус получает пахнущее женским одеколоном письмо от Вероники Блэк, адресованное Филиппу и, поразмыслив, вскрывает его.       "Дорогой господин Принц! Надеюсь, я не отвлекаю вас от важных дел своими пустяками. Я бы хотела попросить вас помочь мне с животворящим зельем. Видите ли, проблема в том, что профессор Эрскин считает, будто мы уже готовы варить его на четвертом курсе, а не в будущем году, но я никак не разберусь с ингредиентами. Перечная мята должна быть сухая или несколько увядшая? Настойку полыни необходимо подогреть, верно? Я всегда подогреваю. Листья алихоции необходимо растереть или разрезать? Я пробовала оба способа, но каждый раз выходит не зеленоватый цвет, а синий, за что я получаю "ниже ожидаемого", но мне никак не объяснят, в чем же ошибка?       Всегда ваша, Вероника Блэк".       Северус пренебрежительно фыркает, берет листок, обмакивает перо в чернильницу и выводит короткий ответ:       "Мисс Блэк, к сожалению, Филипп далеко и вернется не так уж и скоро (с ним все в порядке, будьте покойны), так что я позволю себе ответить за него. Цвет животворящего эликсира допустим от бледно-синего до насыщенного зеленого, а с листьями алохиции вы вольны делать что угодно, все зависит от свежести крыльев веретенницы. Судя по всему, они у вас довольно старые, что и придает эликсиру синий оттенок. Передайте вашему профессору Эрскину, что он совершенный остолоп.       С пожеланием удачи, Северус С.".

Гермиона

      Северус, конечно же, спрятал тяжесть расставания глубоко внутрь себя, и все оставшееся до Рождества время займется жеванием самого себя и попыткой привыкнуть к жизни без Филиппа. Впрочем, до Рождества в его времени еще чуть больше двух месяцев, а вот она увидится с ним вновь не раньше, чем через полгода, практически через девять месяцев. И впереди еще множество трудностей, и та эйфория Филиппа, которую он ощущает сейчас, пройдет, сменится другим чувством: ощущением, что он здесь чужой, что все вокруг ведут себя не так, как он привык. Вот почему она должна находиться рядом с сыном до тех пор, пока жизнь не начнет становиться более или менее понятной для него.       Они оба остаются на площади Гриммо, хотя родители предлагают Гермионе перебраться к ним в квартиру, но она считает, что Филиппу будет правильнее проводить больше дней с Гарри и Джинни. Единственный, кто тревожит ее, это Тедди Люпин. Он смотрит на Филиппа насупленно и неприветливо, и когда Джинни все же пытается с ним поговорить откровенно, выпаливает в сердцах, что "бабушка погибла из-за этого типа" и "бабушка предпочла спасти другого ребенка вместо того, чтобы быть со мной!".       Да, пожалуй, для девятилетнего мальчика такой поступок взрослого расценивается как предательство, а тот, ради которого он совершен, немедленно переходит в недруги. Но Тедди вырастет и поймет, что Андромеда иначе поступить не могла, и даже останься она рядом с ним, угасла бы очень скоро. Есть раны, которые никогда не затягиваются.       — Завтра утром отправимся в Хэрродс: надо купить тебе одежду, обувь и книги, — сообщает Гермиона за ужином, когда они собираются маленькой компанией за столом на кухне.       Малфои уже перебрались в Мэнор, так что их осталось четверо взрослых и трое детей — учитывая, что Тедди наотрез отказался присоединиться, а мальчишки уложены спать, они сидят вчетвером. Джинни уже зевает, одной рукой прикрывая губы, другую держа на животе, а Гарри, взмахнув вилкой, неожиданно сообщает:       — Снейп просил меня пристроить Филиппа на курсы мракоборцев. Новый набор открывается в январе, так что будь готов к занятиям три раза в неделю по полтора часа. Я знаю, что ты многое умеешь именно благодаря отцу, но лишние тренировки не повредят — мы с ним оба так считаем.       Филипп пожимает плечами, не отказываясь от предложения. Он сейчас будет хвататься за все, но важно взяться за самое важное, а это — нагнать знания для поступления в университет. Гермиона просила маму помочь, и та обещала найти репетиторов по всем основным предметам, чтобы подготовка вышла наиболее эффективной и быстрой.       Будним утром в Хэрродс совсем немного людей, так что они вдвоем с Филиппом неспешно блуждают по универмагу, заходя в один магазин за другим. Если с одеждой они справляются довольно быстро, накупив с десяток рубашек, трое брюк и нижнее белье, на которое Филипп все еще смотрел как на диковинку, то с обувью возникли проблемы.       Гермиона приложила все свое терпение, чтобы уговорить сына примерить и приобрести повседневные кроссовки, ботинки и туфли на выход.       — Отвратительная мода, — громким шепотом признается Филипп, с мученическим видом натягивая очередную пару. — И как ты в этом ходишь?       — Быстрее, чем в бальных туфлях в восемнадцатом веке, — заверяет его Гермиона и, удовлетворительно кивнув, берет коробки и идет к кассе. — Тебе понравится, правда.       С кучей разноцветных пакетов они выходят в галерею. Гермиона предлагает зайти в кафе и перекусить, потому что после всех уговоров она порядком устала, а после ей еще необходимо приехать на встречу маггловского правительства.       — Весь в отца своим упрямством, — говорит она ворчливо, располагаясь напротив него в кресле за столиком. — Дорогой, тебе... м-м-м... не пора привести волосы в порядок?       Филипп отрицательно качает головой.       — Нет.       — Хорошо, хорошо, не пристаю. — Гермиона жестом подзывает официантку. — Чай или что-нибудь более существенное?       — Чай. Пообедаю у тети Джинни. Кикимер отлично готовит.       Гермиона устало откидывается на спинку диванчика и с огорчением произносит:       — Удивительно, что еще не так уж и давно я покупала вещи в детском магазине на этом же этаже: пирамидки, кубики, грызунки и ванночку для новорожденных.       — Одна?       — С Роном. Мы старались сохранить то, что сохранить было невозможно. Играли в красивую иллюзию. Знаешь, я перед ним очень виновата, и кажется, он до сих пор не простил меня. — Гермиона разрезает заказанный себе сэндвич пополам, Филипп задумчиво разливает чай. — Теперь, когда Северуса рядом нет, мне кажется, что мы с тобой... В общем, я не до конца понимаю, как мне себя держать. Я тебе уже не нужна...       — Глупости. — Филипп быстро поднимает на нее глаза. — Ты мне очень сильно нужна, мама. Да, я не малыш, но мне важна и твоя поддержка, и просто ощущение, что ты рядом. Отец мне близок, но я... не обо всем могу с ним поговорить. Ему хочется, чтобы я был сильным, двигался вперед, и мне самому этого хочется, но я не...       Он замолкает и опускает голову.       — Не можешь себя простить за Джемму? — едва слышно спрашивает Гермиона.       — Да.       Она садится ближе и обнимает его.       — Твой отец, по-моему, до сих пор не простил себя за смерть Лили до конца. Он рассказывал тебе о Лили?.. Хорошо. Это тот случай, когда прощения просить не у кого, но так хочется услышать, что тебя простили, потому что ты никогда не желал любимой смерти. Роковая случайность, вот и все. Понимаешь... Когда мы мысленно застреваем в том моменте скорби и потери, мы не способны полностью, по-настоящему сдвинуться с места. Я не говорю, что это должно произойти немедленно, но рано или поздно следует принять произошедшее, простить себя и шагать дальше. Подумай: чего хотела Джемма?       Филипп смотрит на нее с некоторым ошеломлением.       — Она... Она всегда твердила, что я стану выдающимся врачом. Она мечтала о моем успехе, о славе...       — Значит, ваши желания частично совпадали. Стань замечательным хирургом, позволь себе стать, не так уж это и просто, честно говоря, даже со всеми связями. — Гермиона берется за половинку сэндвича, искоса глядя на сына. Слава Мерлину, ее слова возымели некоторый эффект. — Я думаю, начать стоит с истории, мы как раз купили три полных тома от античности до наших дней. Пожалуйста, приступай хоть сегодня. И если захочешь поговорить со мной о Джемме еще когда-нибудь, я всегда выслушаю. Хорошо?       Филипп сдавленно кивает: скорее всего, ему не хватало этого тепла, материнского всепрощающего тепла, успокаивающего и нежного. Северус, конечно, протягивал моральную руку помощи, но его поддержка носит скорее аргументативный характер, а холодный рассудок не всегда помогает отпустить себя.       — О, я совсем забыла, — Гермиона слабо улыбается. — После чая пойдем и купим тебе телефон и ноутбук. Без этих двух вещей в нашем веке существовать невозможно. С телефоном ты уже знаком, а вот с компьютером познакомишься. Ничего сложного там нет, ты быстро разберешься.       Отправив Филиппа со всеми покупками на Гриммо, Гермиона берет кэб и едет в сторону Даунинг-стрит, чтобы встретиться и переговорить с Патрицией о своей дальнейшей деятельности в Правительстве.       Северус бы обязательно сказал, что отправляться одной крайне опрометчиво, но Гарри заверил ее еще вечером, что двое мракоборцев на всякий случай дежурят в ее департаменте.       Мельком взглянув на себя в зеркало и убедившись, что темно-синий брючный костюм сидит хорошо и пиджак не помялся за прошедшее утро, Гермиона прикладывает пропуск к валидатору у турникета и проходит внутрь здания.       Секретарь приглашает ее войти почти что сразу, и Гермиона, выдохнув, толкает дверь в просторный кабинет, выдержанный в бежевых тонах, здоровается с Патрицией, сидящей за овальным столом.       — Добрый день, мисс Грейнджер. — Она приветливо улыбается. — Как отметили Рождество?       — В целом, отлично, — отзывается Гермиона, кашлянув. — А вы?       — Наконец повидала родных в Шропшире. Что же, у нас с вами множество дел на повестке дня, весьма серьезных. Я бы хотела начать с исчезновения господина Шарма. Видите ли, он правая рука премьер-министра, но уже несколько дней не выходит на связь, и мы не понимаем, что предпринять. Разведка тоже ничего не обнаружила, его квартира пуста, особняк закрыт, мы даже не смогли туда попасть. Мисс Грейнджер, подскажите, это дело рук ваших людей?       — Верно.       — Что вы намерены с ним делать?       — Шарм исчез, но мы сами пока что пытаемся разобраться с его исчезновением. — Гермиона глубоко выдыхает, готовясь к серьезному разговору. — Послушайте, Патриция, нам необходимо решить вопрос взаимодействия магглов и магов. С отменой Статута уже произошли неприятности, и я не думаю, что мы обе хотели бы увеличить их число. Я могла бы найти заклинание, которое вернуло бы нас в исходные отношения.       Патрисия снимает очки, протирает стекла и водружает их обратно на нос, заканчивающийся острым кончиком.       — Боюсь, вам придется столкнуться с недовольством ваших собственных людей, мисс Грейнджер. Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите, но процесс, скорее всего, необратим. Все больше обычных людей узнают о магии и ее пользе, все больше магов настаивают на местах в Парламенте и прочих сферах жизни. Нам с вами только нужно выстроить схему рабочего сотрудничества и придерживаться ее. Ведь сотни лет Статута не существовало, так почему же вы так настаиваете на его возвращении?       Гермиона терпеливо переплетает пальцы.       — Потому что сейчас от рук не-волшбников начнут гибнуть мои друзья, коллеги и знакомые. Магия давно разошлась с научно-техническим прогрессом, так что между ними лежит настоящая пропасть...       — И в это мы с вами согласны, мисс Грейнджер или миссис Снейп, как вам больше нравится. — Голос раздается справа от нее, и Гермиона от неожиданности подскакивает на стуле. — Но я согласен с покойной ныне Яксли: нам надоело прятаться в собственном мире, как изгоям. Мы живем вроде бы в Британии, но не имеем отношения ни к каким ее действиям, будто это некая параллельная реальность. Неужели вы считаете это справедливым?       Гермиона смотрит снизу вверх на отца Эрни Макмиллана и на его самого, стоящих в конце кабинета и, видимо, снявших дезилюминационные заклинания. А она так беспечно не проверила, есть ли в комнате кто-то еще!       Сердито отклонившись на спинку стула, Гермиона замечает:       — Я считаю, что не надо трогать ту общую систему, что позволяла нам жить спокойно многие годы, а лишь улучшать ее. А вы собираетесь сломать все полностью и построить заново: неизвестно, к чему это приведет. Уже трое волшебников ранены маггловским оружием, несколько волшебных существ погибли. Вы хотите дождаться бунта гоблинов и оборотней?       Патриция бледнеет, но выражение лица старшего мистера Макмиллана не меняется.       — Вы премьер-министр, мисс Грейнджер. Так выполняйте свои обязанности по обеспечению наиболее процветающего периода для нас, наших детей и внуков. Вы должны быть заинтересованы в том, чтобы закостенелое магическое сообщество претерпело хоть какие-то изменения помимо уравнения вопросов крови и проблем волшебных существ! Я говорю от лица многих. Мы поддерживаем вас в борьбе против Шарма и Яксли, но раз они оба мертвы, пора воплотить некоторые моменты из их программ. Мы все не просто так ушли в новое сообщество, мы действительно хотим занимать положенные нам места.       Гермиона изгибает бровь:       — И кто это "мы"?       — Те, кто боролся против Темного лорда и кто составляет большую часть волшебников. Спросите у мистера Уизли. И мы настроены серьезно: как видите, обсуждаем с Патрицией возможности нашего участия в жизни страны. Если вы хотите устроить гражданскую войну, мисс Грейнджер, можете начинать собирать силы.       Гермиона устало закатывает глаза. Нет, вероятно, Грейс что-нибудь распыляла в этом своем особняке, чтобы запудрить головы даже таких респектабельных волшебников и вложить в них мысль, что участие в реальной жизни страны дастся им легко и непринужденно.       — Я думаю собрать огромное заседание уже завтра, — негромко произносит Патриция, робко вмешиваясь в разговор. — Стороны выскажут соображения, и мы попробуем прийти к консенсусу. И вы обязаны присутствовать, мисс Грейнджер, поскольку нам необходимо обсудить и проблему браков, а следовательно, женского вопроса. Возьмите с собой тех коллег, которые смогут поддержать дискуссию.       ...Гермиона яростно расхаживает в гостиной, воздевая руки к небу. Мракоборцы, сотрудники отдела Тайн, ничего не понимающий Филипп и не на шутку встревоженная Джинни следят за ее хаотичными движениями.       — И как они себе это представляют? — гневно вопрошает Гермиона, остановившись перед почесывающим затылок Кингсли. — Начнется хаос! Допустим, нам каким-то образом удастся договориться, но как быть с международной конфедерацией магов? Они просто-напросто исключат нас из организации!       — Гермиона, — мягко увещевает Гарри, — исключение нас откуда бы то ни было — не самая страшная беда...       — Ты просто не понимаешь, чем это чревато. Разумеется, я предполагаю самый худший сценарий, и конфедерация никогда так не поступит, но если ты думаешь, что мы вертимся только в своем мире, так вот, Гарри, это далеко не так!       — Прекрати мельтешить, у меня голова кружится. — Джинни хватает ее за запястье и останавливает хаотичное хождение. — Какие у нас есть варианты? Ты знаешь заклинание, что сможет все обратить вспять? Что-то вроде массового Обливиэйта?       — Чтобы он обливиэйтил заодно всех нас? Благодарю покорно, но я заранее уеду из страны в таком случае, вы только заранее скажите день, — отрезает Рон, и Билл громко шикает на него. — Что я сказал не так? Гермиона понятия не имеет, сработает заклинание так, как нужно, или нет. В противном случае она бы убеждала нас в срочной необходимости его применения.       — Рон прав, — Гермиона беспомощно разводит руками. — Я не припомню заклинания вроде Обливиэйта, чтобы оно сработало выборочно. Ведь нам нужно точечное воздействие. Но мы всегда можем...       — Сходить в библиотеку и поискать его там? — вопросительно произносит Гарри, и Рон с Джинни смеются. — Гермиона, у нас нет времени искать заклинания, поверь мне. Заседания назначено на завтра, и мы вынуждены придумать два рабочих варианта. Первый — как я его вижу — разобраться с теми, кто настаивает на устранении Статута, но, боюсь, он плох тем, что мы начнем сражаться со своими знакомыми, что недопустимо, второй гражданской войны нам точно не надо. Второй — договориться о сотрудничестве на наших условиях. Если вернуть обратно уже ничего нельзя, ничего страшного: будем приспосабливаться к новой жизни, но сделаем ее комфортной для себя. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними.       — Как сказал бы отец, правильно получить максимальную выгоду из наших взаимоотношений, — произносит Филипп с легкой улыбкой. — Пусть они позволят волшебникам право выбирать. Мы можем участвовать в разных сферах жизни, но так, как сами считаем нужным.       Гермиона с сомнением качает головой. Идея, конечно, неплохая, но последствия ее все так же непредсказуемы. Соглашения имеют свойства нарушаться.       — Хорошо, — неохотно произносит она. — Допустим, наши условия примут. Но что дальше? Вы же понимаете, что придется координировать всю деятельность? Это вызовет очень, очень много трудностей.       — Нам ничего другого пока что не остается, Гермиона, — твердо произносит Гарри. — А раз иного выхода нет, то первостепенной задачей является создание личных границ. Они не вмешиваются без разрешения в нашу жизнь, а мы не вмешиваемся в их. Меры безопасности усилим, всех магических существ скроем надежно, вход в Косой переулок с сегодняшнего дня будет охраняться, для платформы девять и три четверти создадим некую ширму, невидимую для магглов, потому что несколько раз мы уже получали вопросы о том, куда исчезают люди с тележками... Не станем усугублять.       — Словом, мы спрячемся сильнее, чем до этого, но некоторые магглы о нас узнают, — подытоживает Кингсли. — Что же, идею я одобряю. Вопрос только в тех магах, кто начнет продавать наши тайны. Полагаю, эту сторону придется отслеживать во избежание казусов. Мы должны понять: стать полностью равными магглам можно только при отказе от магии, иначе мы для них все равно останемся чудаковатыми сумасшедшими. А отказаться от магии мы не вправе, она составляет нашу суть, она делает нас — нами. Мы способны пользоваться той материей, которая неподвластна другим, и этот дар мы защитим, так что не обольщайтесь: взаимодействие не равно равенству. Мы для них так или иначе останемся чужими. Кого ты возьмешь завтра на заседание, Гермиона?       Она нервно закусывает губу, потом решительно произносит:       — Тебя и Гарри, разумеется. Вы мои главные помощники, без вас ничего не решится. А! И разумеется, мне нужна Сьюзен как член Визенгамота. Сфера закона — неотъемлемая часть любой жизни.       Рон категорично заявляет:       — Вот уж нет, не стоит вмешивать Сьюзен в ваши игры...       — Почему же, я с удовольствием присоединюсь к твоей команде, Гермиона, — весело отзывается Сьюзен, и Рон со стоном закатывает глаза. — Я думаю, тетя хотела бы, чтобы я имела активную позицию и была деятельна, а не отсиживалась в отделе. Да мне и самой интересно, что происходит в высших кругах правительства. Во сколько я должна быть у здания парламента?       Гермиона вздыхает, предчувствуя тяжелый день:       — В десять.       ...Участники заседания гудящей толпой входят в огромный зал, одетые по-деловому и настроенные на серьезный и долгий разговор, на обсуждения и возможно, споры. Джинни настояла, чтобы Кингсли и Гарри надели костюмы, и Гермиона не может сдержать улыбки от того, как нелепо они в них держатся, будто засунутые в скафандр. Сама она выбирает темно-красный брючный костюм и полагает, что лучше костюмов для работы нет ничего. Во всяком случае, среди мужчин проще уподобляться мужскому стилю, так быстрее становишься "своей".       С первых же минут заседания становится ясно, что желание принять участие в реальной жизни страны выражает довольно значительное количество магов: Патриция представляет список тех, кто выразил это желание своей подписью. Гарри многозначительно смотрит на Гермиону, давая ей понять, что обратного пути нет, есть только попытка отстоять как можно больше свободы выбора и действий, и она отвечает ему насупленным взглядом.       — Начнем с законодательной сферы, как самой важной, — негромко произносит премьер-министр Кэмерон и рисует единичку у себя на листке. — Логично ли объединить ее? Сделать некий общий отдел для урегулирования преступлений с сотрудниками обоих ведомств либо создать общую цифровую базу и только передавать друг другу данные?       Сьюзен, в красном платье-футляре, спокойно замечает:       — Оба варианта рабочие, однако я бы сперва использовала первый вариант, а затем постепенно перешла ко второму с сохранением нескольких сотрудников в разных ведомствах. Наш отдел не работает с компьютерами, у нас нет электричества, следовательно, на переобучение и переустройство кабинета уйдет месяца два, а преступления совершаются уже сегодня. Нам необходимо также рассмотреть тот уголовный и гражданский кодекс, согласно которому мы совместно будем судить нарушения. К этому нужно подойти очень серьезно. Мы предоставим вашему отделу наш свод законов, а вы нам — свой, и мы создадим некий общий, а пока что будем делить нарушения по, так скажем, расовой принадлежности. Маг или маггл, чтобы не возникло путаницы.       — Мне нравится ход ваших мыслей, мисс...       — Боунс.       — Мисс Боунс, займитесь этим сегодня же. Отошлите копию министру внутренних дел, как только сможете. — Кэмерон приветливо улыбается, и Сьюзен смущенно кивает. — Патриция, вы хотите что-то добавить?       — Да. Мисс Боунс, рассмотрите, пожалуйста, вопрос браков между магглами и магами. Понимаю, что раньше этот вопрос решался сугубо сохранением тайны супруга или супруги, но теперь стоит подумать о разных сторонах брака: наследстве, разводе, алиментах и прочем. Женщина, вступая в брак, должна иметь возможность сохранять свои права. Кроме того, есть и вопрос усыновления, о нем тоже нельзя забывать. Спасибо за внимание, господин премьер-министр.       — Мы бы на первых порах хотели бы выступить в роли помощников-наблюдателей, — подает голос Гарри. — И просим вас сохранять элемент скрытности, знакомить магглов с существованием в их мире магов постепенно. Не стоит заявлять об этом по телевидению, дайте нам устроиться и понять, в чем мы можем быть полезны для вас. Возьмите нас в разные департаменты, а дальше мы поймем, как нам действовать.       — Мы так же приглашаем сотрудников из ваших департаментов поработать у нас, чтобы сблизиться. Но кандидатов выберем лично, с помощью предоставленных вами списков, — добавляет Кингсли, и Кэмерон что-то отмечает у себя на бумаге. — Следовательно, следующий вопрос на повестке — валютный. У магглов банков множество: у нас один — Гринготтс, и ребята, там работающие, весьма специфичны, кроме того, находятся в Косом переулке, а он скрыт от ваших глаз. Вероятно, гоблины могли бы открыть дополнительный отдел в одном из филиалов банков в Лондоне и поставить туда своего доверенного, но уговоров будет немало. Однако наличие обменников — это необходимое условие для работы и торговли.       — Полностью с вами согласен, господин Бруствер, — важно произносит один из министров правительства. — Денежный вопрос всегда стоит остро. Давайте обсудим остальные области: образование, наука и медицина. Уверен, ваши люди охотно взялись бы за работу в них, а мы бы обогатились их опытом. Есть ли у вас предложения, мисс Грейнджер?       Заседание заканчивается около десяти вечера, но заканчивается вроде бы на позитивной ноте, однако эта нота с точки зрения Гермионы весьма призрачна и иллюзорна. Одно дело — обговорить и обсудить, другое — претворить в жизнь. Единственное, что удалось точно добиться Гермионе, поставив вопрос достаточно жестко, это неприкосновенность магических существ — на неопределенное ближайшее будущее, конечно, но заинтересованность в них со стороны маггловского правительства не укрылось от нее. Она только недавно выбила наилучшие условия контрактов для домовых эльфов! Не дай Мерлин, они попадут рабами в маггловские семьи, это поставит крест на всех ее достижениях.       ...С тех пор жизнь магического мира кардинально меняется. Гермиона, оставшись на позиции премьер-министра до лета, решает все возникающие вопросы, а их появляется немало. Около трех десятков магов устраиваются на работу в сферах, где раньше действовали только магглы: торговля, медицина, промышленность, спорт, образование, — но пока что лишь вникают в процессы, не участвуя в них, и только ближе к весне начинают понемногу прикладывать свои силы и возможности для улучшения той или иной области. Профессор Слизнорт разработал курс лекций о зельеварении специально для университета Оксфорд, а Рон начал продавать в университетских лавках некоторую продукцию из "Волшебных вредилок"; Невилл выпустил книгу о лечебных травах, и ее можно купить в обычном книжном магазине. Министерство создало несколько обменных пунктов по стране, чтобы маги и магглы могли покупать валюту и приобретать на нее необходимый товар, а гоблины, скрипя зубами и ругаясь, начали сотрудничать с банком Англии и даже с помощью Билла наняли специалиста для регистрации и цифровизации основного счета Гринготтса — учитывая, что с тех пор их прибыль значительно возросла, их ворчание стало направлено исключительно на вынужденность общения с магглорожденными, а также дорогое проведение электричества как с банк, так и в Косой переулок.       Однако остается то, что тревожит Гермиону: неравномерность взаимоотношений, их перекос, слишком активное участие магглов в одной сфере и магов — в другой. Баланс не найден и далек от нахождения, не говоря уже о возникающих непониманиях и разногласиях, в том числе в области повседневного общения. Впрочем, до самого июня Филипп настолько погружен в учебу, что носа не показывает практически нигде, кроме как театра или кино, которое захватило его воображение, так что Гермионе хватает времени работать столько, сколько потребуется. Больше прочего ее беспокоит вопрос международной дипломатии: Драко, заведующий теперь этим отделом наряду со стариком Диггори, всеми силами пытается сохранить прежние отношения с международной конфедерацией магов, но в конце концов терпит поражение.       — Взгляни, — мрачно произносит он, зайдя к ней в кабинет теплым майским утром, и кладет перед ней бумагу с замысловатой печатью с завитушками и буквами, фирменным символом конфедерации.       Гермиона оставляет чашку с выпитым кофе в сторону и внимательно прочитывает содержание письма, потом бросает его на стол.       — Они шутят, что ли?       Малфой смотрит на нее хмуро.       — Нет.       — Они в самом деле исключают нас из состава конфедерации? Они не имеют на это права!       — Выходит, имеют. Единогласным решением мировых правительств, включая американское, мы вычеркнуты из состава и на нас наложены определенные и весьма неприятные санкции.       Гермиона опирается ладонями о стол.       — Американское! Так и знала, что это их рук дело. Чертовы штаты спят и видят, чтобы Британия стала слабой и беспомощной.       — Тебя еще больше разозлят санкции, Грейнджер: теперь нам необходимо получить визу, чтобы попасть заграницу. Любая трансгрессия запрещена, у официальных пунктов перемещения будет дежурить их сотрудник, так же они откроют у нас консульство и будут тщательно следить, чтобы ни один маггл, осведомленный в магии, не просочился сквозь границы, а визы нам собираются выдавать только после предоставленного списка документов, и пунктов в нем достаточно. До того момента, как единое консульство начнет работу, сохраняется запрет на перемещения. Простыми словами, на неопределенный срок мы находимся в изоляции. И торговля некоторыми товарами, которые мы продавали и ввозили, тоже приостановлена. Это, между прочим, касается и ввоза валюты.       Гермиона от возмущения несколько секунд хватает ртом воздух.       — Воды? — участливо, но с некоторой насмешкой интересуется Драко и терпеливо ждет, пока она совладает с собой.       — И кто им... — Гермиона кашляет, — и кто им даст разрешение на открытие идиотского консульства?       — Ты. Слушай, Грейнджер, у нас и так не выбора, боюсь, что нельзя ухудшать и без этого отвратительную ситуацию, — произносит Драко едко. Она знает, сколько месяцев он боролся с конфедерацией, и его проигрыш печалит его ничуть не меньше отрицательного результата. — Я напишу им о положительном решении и немедленно займусь подготовкой. Необходимо найти место, обустроить его, найти аппаратуру — дел невпроворот.       Гермиона смотрит на него с некоторым ужасом, уязвленная сложившимся положением. Отмена Статута с самого начала была ошибочна, но невероятно выгодна Грейс. Отрезав себя от всех, запретив какие бы то ни было консульства, она бы стала полноправной и единственной хозяйкой страны, приведя волшебников к управлению ею. Но кровь сирены, кровь, отравленная ядом василиска и кровь обещанной — трех женщин — одолели ее, низвергли в небытие. А внушительные последствия остались.       — Шаг за шагом, Грейнджер, — успокаивающе произносит Драко, заметив ее нарастающую панику. — Решаем проблемы по мере их поступления. Никто не говорил, что будет легко, но мы живы и мы готовы бороться за жизнь и свободу, пусть сейчас нас вынужденно ограничат. Мы сохраняем относительную свободу действий, и это самое главное. Полагаю, лазейкой останутся гоблины: их никакие санкции не остановят от получения процентов, так что, возможно, с денежными оборотом все будет не катастрофично.       Гермиона с усилием заставляет себя кивнуть, отпускает Драко и, подписав очередной закон о регулировании магических пенсий, направляется в соседний кабинет к Кингсли.       — Я хотела сложить полномочия через две недели, передать все дела тебе и уехать с Филиппом в отпуск, как мы договаривались. — Она обессиленно опускается на кушетку, где когда-то давно лежала беременная и помогала Кингсли осуществлять важные реформы. — Теперь, наверное, никуда уехать не получится. А я так хотела показать сыну современную Европу.       Кингсли, в свою очередь, оказывается менее шокированным новостями, чем она: возможно, он давно предвидел этот дерзкий сценарий.       — Погоди расстраиваться, милая. На крайний случай, отдохнете на юге, в Бате или Брайтоне. Филипп всему обрадуется: парень головы не поднимает от книг, на занятиях мракоборцев один из лучших. Он явно устал за эти бешеные полгода, ему поможет любая смена деятельности. Когда вступительные?       — Через неделю. Я нервничаю больше,чем сын. — Гермиона рассеяно приглаживает волосы. — И сегодня же напишу президенту конфедерации. В начале июля у них ежегодное совещание, и я надеюсь на него попасть, пусть даже шанс изменить их отношение и выглядит ничтожным.       ...Филипп безмерно радует ее материнское сердце: трудолюбивый, скромный, любящий сын, всегда находящий время для того, чтобы провести вместе с ней час или два вечером у камина и поговорить обо всем, что произошло за день. Он крайне обеспокоен своим поступлением, но Гермиона, проэкзаменовав его по некоторым вопросам, находит тревогу безосновательной: он обязательно поступит, если не растеряется в незнакомой обстановке. Конечно, полгода дались ему трудно: постоянная учеба, знакомство с новым ему миром и манерами, речью, внешним видом — да даже простое получение паспорта стало одним из знаменательных событий. Но теперь Филипп практически ничем не отличается от своих сверстников, разве что речь его излишне витиевата и усложнена да взгляды на моральные устои разительно отличаются от существующих в двадцать первом веке, но с этим он пока и не пытается справиться. Он уже уверенно пользуется и телефоном, и компьютером, и Гермиона подумывает о том, чтобы отправить его на курсы вождения автомобиля. Впрочем, на церковную службу по воскресеньям он по-прежнему ходит.       — Я поступил, поступил, представляете? — Филипп, сияющий от радости, появляется за завтраком с письмом, зажатым в пальцах. — Медицинский колледж университета королевы Марии ждет меня в сентябре. Замечательная новость!       — И правда, чудесная. — Джинни неуклюже поднимается с кресла со своим большим животом и успевает обнять его раньше Гермионы и Гарри. — Молодец какой!       — Поздравляю. — Гермиона целует его в лоб и гладит по волосам. — Ты будешь одним из лучших студентов на курсе. Тем более, что базовые знания медицины у тебя уже есть. Конечно, подход к лечению другой, но в целом что-то же должно сохраниться. А я, в свою очередь, получила ответ от секретаря конфедерации в Риме. Мою просьбу посетить ежегодное совещание наконец одобрили, даже позволили мне взять одного сопровождающего на мое усмотрение. Так что собирайся, Филипп, бери все самое нужное: мы едем на машине в Европу. Ты увидишь мир глазами современного человека.       Мысль о том, что ей, возможно, придется надолго отложить возвращение к Северусу, она прячет в самую глубь сознания.