Halker 2

      Да, для Вовы было делом принципа отдать этот дневник, хотя он и даже трети не прочитал из того, что там написано. А ведь много заметок было о нём и обо всём хорошем, что связывало их с Дашей. А в их жизни было много чего. Включая и Амину. И всех тех других людей, которые встречались иногда на жизненном пути. Перепутье — там, где сталкиваются враги. Там, где столкнулись они с Гаечкой.       Было не особо холодно в том коридоре, в котором парень сейчас стоял после похода к Мокривскому. Но более чем грел тот жар, что окутывал его при одном только взгляде на Рому. Дрожали руки и плечи. Здесь всегда стояла эта ваза, ну, та вот, в углу? Может и нет… Да не важно, крыша уже едет. И это может быть аргументированно дрожащим сотовым в кармане штанов, только вот это пиликанье да и звонкая мелодия точно Братишкину не кажутся. Кто-то настойчиво пытается до него дозвониться. И он даже знает, кто. И если не возьмёт — ему сломают голову. Определённо. Да, это звонил отец. Последний раз тот ебал ему мозги где-то с неделю назад. И тогда они очень сильно поругались. И что же теперь?       Холодный, чуть ли не ледяной тон. Даже мурашки пошли бы по коже, если бы Семенюк не был привыкшим. Такова его семья. Таковы люди, с которыми он жил всю жизнь под одной крышей. Только вот он уже с полгода как не появлялся в их доме, не до этого было. Лишь пользовался своими карточками с деньгами и кредитами — ну, надо же на что-то жить, за психотерапевта платить. Ещё он поступил на заочный, тоже за деньги. ВУЗа же больше нет, а учиться надо. Ещё годик, и отец устроит его на работу в свою компанию. Хотя учёба, работа и деньги — последнее, что волновало сейчас Владимира. А вот и звонок от вышеупомянутого родителя.       Ему звонил отец, и трубку надо бы поднять. Парень вдохнул поглубже воздуха в лёгкие, немного сфокусировал взгляд на висевшей сверху картине какой-то доисторической эпохи, и медленно принял вызов. Телефон к уху, и вот он уже слышит неприятно саднящий голос своего отца. Человека, что никогда не оставит его в покое. Никогда не даст жить самому. Хотя, кого он обманывает? Вова всегда был беспечным и немного гуляющим подростком, нечего скрывать. Хотя сейчас в его жизни появилось кое-что другое. Кое-кто, кто заставлял жить, и хоть немного за эту жизнь бороться.

И вы понимаете, о чём я.

— Да, отец? О чём ты хотел со мной поговорить? — Ты вернёшься домой, или нет? Семенюк сжал ладонь в кулаке и постарался подавить тяжёлый вздох, что невольно рвался наружу. Нельзя показывать отцу своё раздражение, это может окончиться плачевно. Как же тяжело жить в этой семье… Вы даже не представляете. — Я уже говорил, что не могу… — Что ты не можешь? Вернись, мне уже стыдно людям в глаза смотреть. Ты можешь хоть немного быть благодарнее? Я вытащил тебя из такой херни, что ты должен мне в ноги кланяться. Так сильно сейчас хочется кинуть этот телефон об стену… — Что тебе нужно? — Чтобы ты вернулся домой, иначе я заблокирую все твои карточки. Ты понял? Бип, бип, бип. Отец сбросил вызов. И это значило только и только одно — всё, он должен подчиниться.

Безоговорочно.

Иначе не будет денег ни на врача, ни на вообще что-то. А он не хочет подводить Рому, не хочет его бросать. Ведь только от Вовы, не от Хесуса, зависит жизнь и психика этого хрупкого, маленького человечка. Только в его руках чужая жизнь. Хотя он бы предпочитал оставаться с Ромой 24/7. Ну, может, возможно будет с помощью матери договориться с отцом, чтобы ходить посещать либо их дом, либо Рому? Второй вариант, конечно, хорош, но всё-таки — лучше посещать только семью, и быть на прежнем месте. Как там говорилось в дневнике Гаечки? Только с близкими людьми нам хорошо, с чужими плохо. Чужие люди делают нам больно, как бы мы не старались их принять. Но даже чужие могут стать родными. А он для Кудановой так и не стал. Кто знает, может быть, если Братишкин был бы хоть немного к ней милостив, лоялен и добр, может быть, эта девушка была бы жива?.. И они бы, — как раньше, — ходили бы вместе в парк, кормили птичек, разговаривали. О Амине, о Лёше. Выполняли какие-то задания, которые сами придумывали, и никогда не задумывались о завтрашнем дне. Были словно друзья, хотя она и являлась всего лишь его шестёркой, которая тоже что-то скрывала. Ну даже в эти моменты, когда он и видел в ней что-то подозрительное, Семенюк был счастлив. Счастлив, как никогда, когда видел эти зелёные глаза. Возможно, в глубине души, где-то там, на задворках, Вова всё-таки считал её своей лучшей подругой. Человеком, которого он самолично убил. И не чувствовал ничего, пока не увидел её там, лежащей в гробу. Какая же он, всё-таки, тварь. И как ему вообще можно доверять в руки жизнь другого человека? Каким образом ему верить после того, что он сделал? Правильно говорит Лёша — он убийца. Братишкин психопат. Ни Коля и ни Рома, а именно он. Он, и никто другой. Не считай Губанова, конечно. Ха-ха-ха. Ладно. Пора навестить отца.

***

      Сильный нажим пяткой ботинка на педаль — и вот машина уже ревёт и разгоняется со скоростью света. Сто метров в секунду, искры под шинами — а в динамиках совсем ничего. Прямо как и в его ушах. Там пусто-пусто, как и на душе. В сердце. Лёша хотел бы надавить сильнее, разогнаться быстрее. Но он всё ехал и ехал по асфальту. Всё ехал на совершенно нормальной скорости. А в голове всё больше и больше разных мыслей, всё больше сумбура, бреда, сюра. Как он проебался то так? С Ромой недавно, с Гаечкой, с этим разговором, что был между ним и Братишкиным. И он действительно хотел бы увезти Мокривского куда подальше. Подальше, на море, и ещё куда-нибудь. Туда, где ему бы было лучше, было бы легче. И он смог бы навсегда забыть Колю, вечно держа перед своими голубыми глазами такого же цвета бриз. И может, кто знает, смог бы полюбить его?

А Даша…

Никак из головы не выходят эти слова Вовы. Получается… он бросил её всего лишь из-за одного слова. Да ему одной сплетни хватило, чтобы поверить! А может… Он и не любил её? И всё держал да держал где-то там, глубоко в черепе, эту навязчивую мысль. Может, он всё это время любил Рому? Ведь всё же может быть. Абсолютно. Что вообще у Алексея Губанова с головой? Ну да, он же насильник. Он же жестокой. Ебанутый ублюдок. Может стоило тоже сесть в тюрьму? Рома ведь отдалился совершенно. Он не стал ближе, нет, совсем нет. Как будто бы даже специально всё это делал. А может — он ненавидит его? Вечно отводит взгляд, недоговаривает. И Хес не знает, как тот общается с другими, но полностью уверен, что уж к Семенюку ласков более чем. Просто потому что… Так хочется разбиться на этой машине! Хочется вылететь на капот, жать на рычаги и педали всё сильнее и сильнее, отдаться, наконец, ветру, закинуть голову к солнцу, лететь между крови и осколков всё дальше и дальше ввысь, стать, словно мертвая птица, разбиться и просто уплыть. И Лёша бы точно сделал совершенно всё, чтобы всё это, наконец-то, забыть.       Руки крутанули руль, машина повернула вправо, и вот он уже проезжает по проспекту, району, едет всё дальше и дальше прямо, даже не понимая, что творя. Хотя внутри души, там, глубже если посмотреть — Алексей контролирует все, все-все-все свои мысли. Он знал, понимал прекрасно, чего хочет и куда вдруг поехал. Туда. Туда, где всё начиналось. Туда где всё закончилось. Но все они знали, что это всё ещё не конец. Все те, кто остался жив. И они точно боятся и ждут. Трепетно, мочясь под себя, и тихо, со скрипом на зубах плотно сжатых этих двоих ненавидят. Да их все ненавидят. Дети сатаны, что же вы задумали? Но нужно потерпеть, прежде чем это понять, нужно, чтобы прошло какое-то время.       А ВУЗ также ярко горит этой своей вывеской и железной крышей, окрашенной в белый. И там закрыто, и зайти уже нельзя будет. Скоро его снесут. Никто не захочет учиться в университете с такой хуевой репутацией, поверьте мне. Построят какой-нибудь магаз или кафешку, и будут обслуживать клиентов, а не былых учеников, как это было раньше. Или вообще лунапарк! Давно Губанов не был там… Очень давно. А здесь красиво, даже лучше, чем раньше. Стало так, как надо было. Пусто и бесхозно. Печально, мрачно, темно и очень, очень холодно. Хотя на улице и был май, оттуда будто бы пасло тленом и затхлостью, которые вечно норовили пробить до костей. Мертвечина, блять. Позорище! Ударил в пипку на руле ладонью, яростно, отчего раздался относительно громкий звук. — Сука! Как вернуть всё обратно, так, как было?! Как вернуться в те времена, когда всё было, как раньше?! Как заставить себя забыть об этом, как?! Почему, блять, я такой кусок ебаного дерь-ма?! — и снова удар по рулю, кулаком раз, два, три, откуда прозвучало громко бип-бип-бип. И гнев, и злоба переворачивали все внутренности внутри Хесуса, делая тому жгуче больно. Так плохо… И так привычно. Он хотел умереть каждый день с того самого момента, когда ушёл из толпы. Когда в последний раз взглянул на могилу Дарьи Кудановой. Когда увидел это неузнавание самого себя в глазах человека, в которого он влюблён. Когда увидел в глазах Ромы страх… А в зеркале обычного монстра. Того, кем он был.

Того, кем он стал.

Кажется, это не исправит даже тот пышный букет хризантем на заднем сиденье его новенькой машины.       Припарковавшись возле кладбища, он одной рукой подхватил пышный свёрток и небрежно уместил его на руки. Здесь было относительно тихо, и даже чёрные вороны не пролетали для того, чтобы поклевать что-то из еды, кою приносили родственники умерших. Собаки не гавкали, да и Лёша вообще не был уверен, что они здесь есть. Только ветер, и только один человек — там, рядом с могилой Гаечки. Горестно ухмыльнувшись, парень хлопнул дверью автомобиля, и двинулся по направлению к ней. — Ромашки, да? Символ чистоты и юности. — ухмыльнувшись, Губанов ткнул пальцем по направлению к лежавшим у памятника цветам. — Так и думал, что наткнусь на тебя. — Красные хризантемы? — Вова, — а это был именно он, — в свою очередь указал кивком головы на роскошный букет в чужих объятиях. — Такой пышный… Ты явно позаботился. Красные хризантемы — признание в глубокой любви? От тебя? — а вот сейчас в голосе вышеупомянутого была ничем не скрываемая насмешка с примесью некой затаенной агрессии. — Она ненавидела хризантемы. Последняя фраза прозвучала уже относительно тихо, но она, казалось, будто бы во всей этой глуши прозвучала невыносимо громко, да так, что у Алексея заложило уши. И даже шум в ушах отошёл на второй план. Шум, который вечно, словно заведённая юла, всё твердил и твердил: «Ты её никогда не любил». — Меня она тоже ненавидела. А затем, даже не удосужившись хоть немного наклониться, кинул красные хризантемы рядом с чужими ромашками. И вместе эти цветы выглядели просто ужасно. Прям как они с Вовой.